Вот и там она чувствовала нечто такое - налет грохота.

Грохот рос не столько в пространстве (оно ограничено тремя стенами и полыхающей ярким светом сценой), сколько во времени.

И когда наконец дикого, пещерного вида карлик в ластах и противогазе, под грохот финального аккорда, напоминавшего предсмертный скрежет валящегося под откос состава, сорвал с себя резиновую, с длинным хоботом, маску и двинулся на дебелую девку, аккомпанирующую господам музыкантам в качестве стриптизерши, кто-то срывающимся в хрип фальцетом завыл у нее над самым ухом:

- Нюхни, Хоббит!

Краем глаза она отметила, как соседняя девочка лет четырнадцати (всклокоченная шевелюра, безумие прически продляется в лице, вполне миловидном, если б не увесистый подбородок), вскочив со своего места в экстатическом порыве, рвет на груди рубашку, обнажая маленькую грудь, и заходится в крике:

- Давай, Хоббит, давай! - и этот ее вопль мгновенно, как огонь в сухой траве, расстилается в пространстве черного полыхающего зала; и все вскакивают со своих мест, а что потом с ней происходит, она уже не понимала. Чьи- то руки выхватили ее из плотной массы разгоряченных тел, подняли вверх, и она беспомощно барахтаясь, поплыла, то проваливаясь в ямы, то взмывая на гребне волны, в сторону раскаленной сцены, откуда уже вовсю сыпался, разбегаясь в разные стороны, горох барабанной дроби.