Мне в них, братец, является маленькая девочка посреди душного летнего дня. Поскакав по квадратам «классиков» и неосторожно вытолкнув банку из-под гуталина в поле с «огнем», она в расстройстве бредет из двора, плохо соображая, куда и зачем держит путь, и наконец находит себя на откосе, поросшем пыльной изможденной от зноя и горячего дыхания дороги травой.

У кустов бузины видит она собаку, свернувшуюся калачиком в траве и мастью с травой почти сливающуюся, ведет взгляд ниже и видит мальчишек, стоящих на насыпи. Они старше ее, года на три, пожалуй. Подняв лица к небу, вслушиваются они в голоса железной дороги.

Пройдя сотню метров вдоль откоса, она осторожно спускается вниз и вступает под мост, где царит спаситель- мая прохлада и прочно стоят запахи мазута, цемента, горелого угля и еще какие-то, типично железнодорожной выделки, ароматы.

Не слухом или зрением, а скорее внутренним чутьем она улавливает в сверкающих рельсах пульсацию жизни - по ним пробегает короткая дрожь, и вслед за этим возникает впечатление, будто в полые стальные русла устремляется поток мерно гудящей жидкости. Напор его крепнет, и вот вдали уже слышится гул надвигающегося состава. Ей следовало бы бежать отсюда, но суеверный ужас пополам со сладко сосущим под ложечкой ожиданием чего-то запретного удерживает ее на месте - все, что ей удается предпринять, это отступить подальше от насыпи и прижаться спиной к каменной опоре.

Зеленый, свирепый, с бульдожьей мордой, тепловоз, пыхтя и отфыркиваясь, натужно вытягивает из-за поворота бурый шлейф мерно раскачивающегося из стороны в сторону состава и катит впереди себя грохочущую лаву металлических звуков. Лава катится волнами, и когда состав врывается под мост, девочка совершенно себя уже не чувствует, она растворяется в вулканический мешанине звуков, тело ее становится невесомым, а скудные пометки в едва начатой книге житейского опыта плывут с листа, как размытые водой чернила.

И все, что остается с ней - это предельная легкость, ощущение отрыва - воля! Гигантское пространство жизни без верстовых столбиков, заставных кордонов и границ - его невозможно ни описать, ни высказать, ни разметить математическими значками, ни укутать в холщовый саван химических формул, его можно только выкрикнуть.

И она кричит, дико и пронзительно, и нет такой силы, которая смогла бы этот крик оборвать, потому что вольному - воля. А где-то на излете крика, возвращаясь в свою телесную оболочку, она видит, как один из мальчиков с загорелой шеей и выгоревшей на солнце головой, в полинявшей голубой майке с динамовским голубым ромбом на груди и брюках-техасах, хватается за проносящуюся мимо стальную скобу, прыгает, виснет на подножке, секунду парит в невесомости, подтягивается и забирается на вагонную площадку и, отклонившись в сторону, смотрит летящему ветру прямо в глаза.