Венька спустился минут через десять. Он успешно провел телефонные переговоры на предмет визита: туда так просто не пускают, это не ВДНХ или Парк имени Горького; он сам был всего один раз, случайно и мимоходом, его Боб затащил поглазеть на экзотику; к тому же Боб был подшофе и в настроении несколько приподнятом, сказал: пошли заскочим на минутку, это очень занятное зрелище, современное искусство тяготеет к живому, натуральному воплощению образа! - Викентий потом проклял все на свете. - Боб? - переспросил Панин, трогаясь. - Ты, кажется, единственный, кто со школьных времен с ним контакты поддерживаешь... За мостом на кольце, напротив а-пэ- эновской белокаменной махины их подрезал какой-то очумевший «Москвич» с нестоличным номером, и Панин вслух обнародовал свои соображения о провинциальных водителях.

Спич вышел пространный и такой отменной крепости, что стекла в машине начали запотевать.

- Панин, - подала голос Муся, - у тебя такое лицо, будто ты обглодал целую лимонную плантацию.

- А что, заметно? - они стояли на перекрестке борт в борт с «Москвичом», за рулем которого сидел, судорожно впившись в баранку обеими руками, уездной наружности дядечка; Панин опустил стекло и пару раз коротко просигналил, водитель никак не отреагировал. - Просто я не люблю Боба. Наверняка он мне платит тем же, - продолжал он развивать эту мысль, - и я его понимаю: в конце концов не кто-то, а именно я увел у него Маню из-под носа, из-под самого. Дело было после первой зимней сессии, на Маню уже фату примеряли, уж в ее целомудренную постель белоснежные простыни стелили, но пути наши случайно на Ленгорах, в гуманитарном корпусе университета, пересеклись - на первом, как сейчас помню, этаже, под винтовой лестницей. Слово за слово - двинулись в общагу на Мичуринский, где по случаю окончания сессии стоял чудовищный какой-то, разнузданный гуляй-вася, в него-то мы и канули, как «Титаник» на дно; дня три в темных глубинах, себя не помня, курсировали, а потом махнули в Терскол, в благословенное место, где даже свято хранящая верность своему крестоносцу какая-нибудь средневековая маркиза, для порядка опоясанная на чреслах стальным чехлом, и та забеременеет - однозначно. Так что потребность в фате у Мани отпала.

- Трагическая история, - раздумчиво протянула Муся. - А куда мы, собственно, путь держим?

- В район Каланчевки, - объяснил Веня, - а там - дворами, дворами, сам черт не найдет.

Что верно, то верно, они долго плутали по переулкам, наконец проникли через низкую арку в глухой двор, прокисший от световой и кислородной недостаточности, отыскали нужный подъезд, поднялись на четвертый этаж и остановились перед обшарпанной дверью.

- Куда ты завел нас, не видно ни зги, сказали Сусанину злые враги, - пробубнил Панин.

Сусанин отбил замысловатую морзяночную фигуру на кнопке звонка - тире, точка, точка, тире, тире - как видно, между посетителями и хозяевами обусловленную.

 Долго не отпирали. Наконец дверь отворилась. Это было первое воротце фильтрационного шлюза, представляющего собой подобие узкой арки с метровой толщины стенами; изнутри шлюз был замкнут раздвижной решеткой, сбирающейся в гармошку у левого косяка.

Путь внутрь перегораживало циклопического сложения существо; на нем можно было ставить клеймо: «Вес нетто - полтора центнера». До этого момента Муся была уверена, что Reebok пошивает свои роскошные спортивные костюмы для нормальных граждан, но, оказывается, одевает еще и циклопов, по спецзаказу возможно. Поднявшись на цыпочки, Венька шепнул что-то привратнику на ухо, никак не меньше минуты тот переваривал информацию, как допотопный компьютер сложную команду. Похоже, Он «завис».

- Control - Alt - Delete, - шепнул Панин на ухо Веньке. - Перезагрузи его.

Венька перезагрузил - прежним способом: цыпочки, шепот.

- Что, все шарагой? - сработал наконец человек-гора, человек-египетская пирамида; и голос у него тяжел, гулок - настоящий фараонов голос; он махнул своей тридцатикилограммовой лапой: - Ладно, заползай, - и хохотнул басом так, что Муся покачнулась: - Я думал, артисты пришли... Сейчас подгребут, - сверился с часами. - Обождать треба. Кури пока там.

Где «там», оставалось неясным; они очутились в тесном коридоре, загроможденном картонными коробками; Панин взял Мусю за руку, нащупал Венькино плечо - так они и двинулись вперед, как чета слепцов за мальчиком-поводырём; впереди слева обозначился мутноватый свет; они оказались в обширной кухне с газовой колонкой. Типичная коммуналка.

Стол по центру, крытый потертой клеенкой, пара бутылок «Российской». Водка явно фальсифицированная - «Кристалл» давно пользуется винтовыми пробками. Гора бутербродов с ветчиной. Ветчина тоже сомнительного качества, из консервных банок, китайская скорее всего.

В темном чреве коридора ожил звонок: тире, точка, точка, тире, тире, и тут же вслед за ним хлынули живые и свежие звуки: чей-то острый возглас, женский смех. Их было трое. Две девушки, блондинка и брюнетка лет восемнадцати, и паренек того же возраста. Девушки сочны, беззаботны, шумны; ринулись к столу, сдернули с горлышка жестяную бескозырку, плеснули в стаканы, опрокинули, набросились на бутерброды, набивали полные рты, пальцем подправляя норовящую ускользнуть ветчину, чавкали, энергично жестикулировали, пиршествовали: бурно и азартно.

Молодой человек держался особняком. Бросалась в глаза его скованность, зажатость - в первые минуты он затравленно озирался по сторонам и явно не знал, куда себя подевать. Скорее всего очутился на этой кухне впервые.

Интересно, в каком амплуа он выступает, прикинул Панин.

Для обещанного Венькой жанра он некондиционен: рост ниже среднего, хрупок, тонок в кости и поразительное лицо, меловое, впалые щеки, удивительно четкие, точно по гриму прорисованные брови, тонкая линия губ, очерчивающая большой и очень подвижный рот - в его внешности было что-то неестественное, бутафорское.

Одна из девочек сунула молодому человеку в руку стакан. Он подумал, тяжко вздохнул и выпил. В меловых щеках проступил бледный румянец, глаза заблестели - он приходил в себя и осваивался.

- Ца-ца-ца! - циклоп вытянув вперед лапу, осаживая прыть молодого человека, освежающего стакан новой дозой. - Осади. А то женилка работать не будет.

- Скажешь тоже! - криво ухмыльнулся молодой человек; девчушки скептически прыснули; они выпили. - Пошли, люди. К станку. Долг зовет... - он картинно развел руки в стороны и нарочито наигранным тоном, словно исполняя конферанс, произнес: - Добро пожаловать на наше представление! Сцена называется «Две девушки и один мужчина». Спешите видеть, господа!

- Как ты сказал? - после паузы переспросила Муся. - «Две девушки и один мужчина»?

- Ага. - Троица укатилась в темноту коридора.

 - Студенты, - сквозь зубы процедил человек-гора. - За жратву работают.

- Задачки решают? - осведомилась Муся.

- Ага! - захохотал циклоп настолько сочно и густо, что рибоковский значок на куртке поник и поблек. - Задачки. Пошли что ли, зачет у них примем.

Ощупью, шумно шаркая, преодолев мрак коридора, они очутились в узкой, неимоверно вытянутой комнатке, напоминавшей окопную щель. Вдоль правой стены на уровне человеческого роста тянулась длинная прорезь, через нее в блиндаж проникал мягкий голубоватый свет.

Большая профессиональная камера на подвижном штативе - сунула длинный нос в щель. За камерой стоял неопределенного возраста человек в дубленой безрукавке (такие в войну уважали интенданты и прочие тыловые крысы) с худым изможденным лицом покойницкого оттенка.

Человек стрельнул в пришельцев косым равнодушным взглядом и вычертил рукой ветвистый воздушный вензель - тихо, не мешайте! - впился глазом в видоискатель.

Муся приподнялась на цыпочки, глазами со смотровой амбразурой уровнявшись, поманила Панина рукой.

- Подглядывать в замочную скважину? - приободрился он. - Очень хорошо, это занятие мне по душе.

Молодые люди предавалась греху весело, беззаботно, пиршески; они просто радовались жизни, и их нисколько не волновало, что этому празднику жизни соглядатайствует объектив.

Поле боя представляло собой просторное, мягко подсвеченное помещение, лишенное каких-либо предметов мебели. Собственно, это был миниатюрный спортзал: пара пролетов шведской стенки, канат, свисающий с потолка, маты на полу, гимнастический конь, брусья. Черненькая девочка предавалась замысловатым утехам с конем, оседлав снаряд, она выполняла плавные телодвижения (отменно сложена, правда, грудь чересчур пышна), ее тело накатывало на несчастное гимнастическое животное мягкой волной, накатывало и опадало, накатывало и опадало. Молодой человек висел на кольцах, а белокурая девчушка, стоя в полный рост, пожирала его плоть, потом они перераспределили амплуа, девчушка вышла в стойку на брусьях, сделала пару широких махов, закинула ноги на деревянные поручни, открывая перед молодым человеком прекрасную возможность попробовать себя в роли пожирателя, и так далее и тому подобное.

- В здоровом теле здоровый дух, - восторженно прошептал Панин. - Большое дело - спортивный образ жизни.

- Ага, - кивнула она. - Прямо завидно, эх, где мои шестнадцать лет на Большом Каретном.

Венька в соглядатайстве участия не принимал, он сидел на полу, привалившись спиной к стене, казалось, что он вздремнул с устатку. Панин присел на корточки и спросил, можно ли будет потом достать эту кассету.

Разумеется. И эту, и другую, и пятую, и десятую. И рассказал: когда они сюда с Бобом наведывались, то декорации были совсем другие, что-то вроде средневекового Востока представляющие - ковры, подносы с халвой, огонь в медной чаше, и все это накрыто тонким пологом, почти прозрачным, что придавало телам некую акварельную неясность; эдакое матерчатое строение наподобие шатра.

- Такие, знаешь, аравийские ночи.

Панин поперхнулся.

- Ты не напутал? Какие ночи?

- Жгучие и пряные.

- А почему именно аравийские?

Венька пожал плечами: просто такое было впечатление.

Жанр несколько специфический, пояснил он, тут вольному воля, постоянный партнер за тобой не закреплен, как правило, человек десять-двенадцать в павильон набивается, студенты, в основном, хорошие ребята и совершенно без комплексов, их просто забавляют эти игры, к тому же наливают, закусить дают - так почему бы и нет? Вольному воля...

А что, на первых курсах я бы и сам не прочь был бы так отдохнуть, развеяться после лекций, жаль, что в ту первобытную пору у нас не было такого кино, подумал Панин.

- Ух ты! - донесся сверху Мусин голос; он встал и приник к смотровой щели.

Черненькая девочка, совершенно изнасиловав коня, перебралась на шведскую стенку; переломившись пополам, она закинула руки за спину, вышла в вертикальную стойку и повисла вниз готовой; развела ноги в стороны, сомкнула, развела - сомкнула, молодой человек, который тем временем трудился над беленькой в банальной классической позе, патент на изобретение которой народ почему-то приписывает старому казачеству, заинтересовался подвижным циркулем, отслоился от партнерши и двинулся к шведской стенке; гимнастка медленно опустила ноги, коснулась носками мата и так застыла, выставив навстречу мальчику аппетитную попку.

- Ух ты! - повторно выдохнула Муся. - С фантазией ребята, просто завидно. Интересно, чтобы пройти пробы, надо предъявлять справку в сдаче норм ГТО?

- Пошли на кухню, я что-то разволновался, - сказал Панин.

Она шла впереди, прокладывая путь во мраке, на то она и ночная бабочка, и насвистывала какой-то бойкий мотив-

чик. Он поймал себя на мысли, что эта песенка ему знакома... Да-да, она называется «Two girls and one man».

Он никак не мог сообразить, где и при каких обстоятельствах ее слышал, он ничего не помнил, кроме темы.

Странно, тема эта очень удачно ложилась в сюжет, только что развернувшийся перед их глазами.

Человек-гора был занят приготовлением новой порции бутербродов, нарезал, уселся на мощную табуретку, этот несчастный предмет кухонной обстановки совершенно подавив, уничтожив - со стороны казалось, будто он вольно парит в невесомости. Он уставился на льющий обильную слезу кран и молчал.

Наконец их безмолвную компанию разбавил оператор, птичьей, с подскоком на носок, походкой он прошествовал через кухню, бегло осмотрел результаты кулинарных стараний Портоса, равнодушно кивнул горке бутербродов, прикинул что-то в уме и достал из шкафа еще одну бутылку.

- Не жидковат гонорар? - спросил Панин.

Профессионально цепким и объемным взглядом оператор окутал его и усмехнулся: а они и не требуют прибавки к жалованию, объяснил он, усаживаясь в белое пластиковое кресло, какими обставлены уличные кафешки, и забросил ноги на подоконник.

- У них всего две проблемы в этой жизни. Где бы потрахаться. Чего бы пожрать и немного выпить. Мне бы их заботы.

- Да и мне бы тоже их заботы, - заметил Панин, чтобы поддержать разговор.

Муся испустила тяжелый вздох:

- Можно подумать, что у тебя есть какие-то заботы, помимо этих трех.

- А разве это плохо? - пожал плечами Панин. - Не разумно разве? По теперешним временам мой университетский диплом годится разве что на растопку шашлычного мангала, - он бросил выразительный взгляд на человека- гору. - Промельк интеллекта в глазах вовсе не есть благо, скорее напротив. Публика более расположена к торговцу коммерческого ларька. У него в любое время дня и ночи водки можно взять, дай ему Бог здоровья. Потому из всех многочисленных образов жизни мне ближе всего тот, который ведет дерево, или, скажем, куст: живу, расту, дышу, пью, осенью впадаю в уныние и опадаю, зимой сплю летаргическим сном, весной пробуждаюсь и зеленею. Я не намерен ничего менять в этом вечном природном расписании, - он обратился к оператору: - Верно говорю? Кстати, это твое кино, оно еще пользуется спросом?

Тот скептически цыкнул зубом: вообще-то жанр выработался, у него слишком жесткие рамки, это все равно, что акробатика или прыжки в воду: существует набор пируэтов, винтов, кульбитов, и большего в рамках этих правил выдумать невозможно чисто физически; здесь невозможна свежая плодотворная идея, а вся проблема заключается в том, чтобы время от времени освежать антураж и постоянно вводить в действие новые лица, или...

- Что - или?

Оператор поднял глаза в потолок.

- Хорошо, - сказал Панин, тогда давай следовать в русле твоих ассоциаций, я в свое время прыгал в воду, я пойму.

- Ладно, - согласился оператор. - Представь себе, что ты лезешь на какую-нибудь немыслимую вышку, подходишь к краю и прыгаешь; и исполняешь в полете весь набор винтов и пируэтов, ласточек и сальто.

- Ну и в чем тут смысл?

- А в том, - врастяжку произнес он, иезуитски улыбаясь, - что зрители прекрасно знают, чем этот акробатический этюд в полет должен завершиться.

- Я и без зрителей знаю: в метре от воды ты вытянешься в струнку и плавно, как нож в масло, войдешь в воду.

- Ты все перепутал, - покачал он головой. - Смысл как раз в том и состоит, что свое последнее сальто ты не довернешь. И рухнешь в воду плашмя, всем прикладом.

Панину случалось пару раз так падать, но это было на трехметровой вышке; ощущение такое, будто рухнул на асфальт; если прыгать метров с двадцати, то от тебя останется субстанция, напоминающая омлет.

- Опять путаешь, - заметил он. - Смысл не в том, что ты расшибешься в лепешку.

- А в чем?

- А в том, - он потянулся и сладко зевнул, - что зритель заранее осведомлен на предмет того, чем дело кончится. И платит деньги он за то, чтобы все было не понарошку, а натурально, в живую.

Звонок просигналил азбукой Морзе, Гаргантюа в рибоковском костюме пошел открывать, оператор метнул окурок в мойку, поднялся, похлопал Панина по плечу:

- Шутка... Не бери в голову.

И опять в темных глубинах коридора - шум, гам, шарканье, смех - их было человек восемь, того же сорта и качества. Налетели на стол.

Викентий тронул Панина за локоть: пошли отсюда, а?

На прощанье она помахала студентам - физкульт-привет! - никто на ее жест не обратил внимания.