Хозяин дома понял по глазам, что этой женщине страшно хочется есть. Острый приступ голода она испытала в тот момент, когда девушка в каракулевой шубе уложила язычком, скользнувшим по руке, финальный штрих в банальный уличный гастрономический сюжет. Муся почувствовала на губах привкус восхитительно пикантного кетчупа, обволакивающего вязкой сукровицей дымящуюся сардельку, аккуратно уложенную в разинувшую пористую пасть булку, и услышала запах копченостей, текущий от закусочного фургончика и едва удержалась от того, чтобы не завыть.

По дороге Панин пришел в себя окончательно, если ему и досталось, то не сильно.

Поднимаясь на пятый этаж пешком (лифт хватил паралич), она попыталась припомнить, как этот Панинский приятель выглядит. Среднего роста, высоколоб, бородат, и обладает очень цепким и жестким взглядом, никак не свойственном человеку вольной профессии: кажется, по дороге в деревню Панин обмолвился между делом, что этот Викентий будто бы переводчик.

Прихожая вызывала ассоциации с табакеркой - тесно и табаком пахнет; вешалка-единорог, она поддела на изогнутый серпом рог зеленую пуховую куртку и затрепанную дубленку образца начала восьмидесятых годов, когда все были убеждены, что единственная страна, производящая дубленки - это Монголия; встроенный шкаф, штабель застекленных книжных полок - втроем совершенно негде развернуться без того, чтобы не садануть локтем соседа в момент стягивания с себя куртки. Она принюхалась и шумно сглотнула слюну: тосты! Интересно - с чем? Скорее всего с сыром.

То первое сонное впечатление не обмануло, у него очень цепкий взгляд - он моментально прочел в ее глазах призыв о помощи голодным и пригласил на кухню, осведомившись, мимоходом, кто это Панина столь живописно загримировал.

- Беднота, - грустно объяснил Панин. - Бей своих, чужие крепче бояться будут.

- Это точно, - согласился Викентий; он с некоторым равнодушием отнесся к макияжу приятеля, наверное, давно его знает и привык к тому, что тот вечно попадает в истории.

Это были в самом деле тосты с сыром; аппетитным ароматным цветком, распустившим желтые, подрумяненные по краю лепестки, они лежали на плоском фаянсовом блюде.

- О-о-о! - вдохновился Панин, потирая руки настолько шумно и энергично, будто первобытным способом намеревался добыть из трущихся ладоней огонь. - Мы как раз вовремя!

Добрая половина сырного растения уронила лепестки, прежде чем он откинулся на спинку стула, пару раз цыкнул зубом, пылесося забившуюся хлебной крошкой щербинку в зубе и прикурил сигарету от анемичной голубой астрочки, шевелящей щупальцами в газовой конфорке.

- Да вы ешьте, не стесняйтесь, - подтолкнул ее Викентий к столу. - С ним вы рискуете остаться голодной. Поешьте, поешьте... Сейчас всем надо хорошо, от души питаться и ни в чем себе не отказывать. Скоро в магазинах совсем ничего не останется. До осени еще дотянем на подножных кормах, а потом все - зубы на полку.

Это начинает походить на на сумасшествие, подумала Муся, на всеобщее, тотальное сумасшествие.

- Именно! - с полным ртом провозгласил Панин. - Надо за оставшееся до ледникового периода время хорошенько отъесться. И напиться. Да, пить каждый день и помногу. Жаль только, что куда-то стали исчезать мои любимые царственные водки. А взамен что? Довгань какой- то мелкопоместный... Ну там, Aslanov еще... Ферейн какой- то... Что это за Ферейн такой? Иудейская что ли какая-то водка, а? Ты, Венька, не знаешь?

- Не знаю... Водка и водка. Средней паршивости.

- Ферейн, - Панин почмокал губами, пробуя слово на вкус, схватился за горло, пробуя подавить то ли внезапный спазм, то ли позыв тошноты. - Нет, уже само название мой русский желудок не переваривает.

Он отдышался, дожевал тост, цыкнул зубом.

- Так о чем, бишь, мы? Ах, да. Нажраться, напиться и... - он задумался. - И напредаваться любовным утехам так, чтобы выглядеть как марафонец на финише.

Викентий тяжело вздохнул и потупился.

- Панин, ну хватит тебе, а? - устало произнесла Муся.

- А чего такого?! - энергично возразил он. - Что естественно, то не позорно, - он с видом насытившегося человека погладил себя по животу. - А молодец я все-таки. Умней всех оказался.

- Это заметно, - саркастически отреагировала Муся.

- Да нет, в самом деле. Вот поминки успел справить...

- Да вы ешьте, ешьте, - подтолкнул ее Венька к столу.

- Можно, да? - она предприняла робкую попытку соблюсти правила приличия и не соблюла: - А кофе есть?

Есть. Полная кофемолка. Увесистый медный джезвей с покатым донцем предан огню, в его узком жерле уже бродит вулканический шелест и мелко пузырится горячая кофейная лава.

Три тоста, чашка кофе - полный порядок.

Сославшись на дела, они деликатно удалились с кухни. Потом она медленно курила, разглядывая внутренний двор, плотно заставленный по периметру машинами. Пышнотелая женщина с восхитительно круглой грудью, в белом халате, огненно-рыжая, энергично жестикулировала, командуя разгрузкой продуктового фургона. Щуплый старик с причудливой, типично чаплинской походкой прогуливал меланхоличного бассета - уши пса утопали в снегу.

Не удержится этот снег, и, значит, все впереди: теплый южный ветер забросит дождевые сети, и суток трое они будут колыхаться над тротуарами, наводняя улицы грязными потоками, а жаль, со снегом жить теплее...

Ей стало скучно в одиночестве.

Она сварила кофе, разлила его по чашкам, миновала тесный и короткий, в три шажка, коридорчик и, развернувшись, - руки были заняты - попой толкнула дверь в комнату.

Они были слишком увлечены беседой, чтобы обратить внимание на ее вторжение.

До чего же иной раз бывает точен наш язык, подумала она, и, в частности, весьма популярное выражение «Ж...ой чуять»!

Почуяла и именно заветным местом - что-то не так! - обернулась и отдала должное интуитивному зуду, возникшему где-то там, пониже спины.

Мужская компания занималась суровым мужским делом, то есть смотрела порнографический фильм.

От неосторожного жеста раскаленный кофе плеснулся на пальцы - ожог вернул ей дар речи.

- Очень сильная сцена, - заметила она, расставляя чашки на низком журнальном столике, по полированной крышке которого расползались - как опарыши из коробки рассеянного рыболова - хоботки серого пепла; зрители по ходу дела замысловато жестикулировали, не обращая внимания на то, как обламываются тлеющие наконечники сигарет. - За душу берет. Шекспировские воистину страсти.

В бороде Викентия (она только теперь догадалась, что же эта тщательно ухоженная растительность на лице ей напоминает - нижней частью лица Панинский приятель был вылитый Николай Александрович Романов) произошло шевеление, которое можно было расценить как знак замешательства и даже конфуза. Он ткнул пальцем в серый пенал дистанционного управления, и телевизор ослеп.

Однако она успела срисовать с экрана и осадить в памяти сцену, за созерцанием которой были застуканы мужики; выглядело впечатляюще: за широким отполированным столом, вцепившись скрюченными пальцами в редеющую, с серебряными прострелами седины, шевелюру, сидел мужчина с изможденным и потасканным лицом, бездарно пытаясь изобразить в глазах выражение то ли скорби, то ли душевного смятения, а прямо перед ним восседала, задрав юбку и отвратительно развалив ноги, мадам с голой, утомленной грудью и - как-то алчно поглаживая свой детородный орган, выворачивая его наизнанку, точно это была не живая плоть, а резиновый массажер для тренировки пальцев, - произносила гневную тираду; у нее было ухоженное лицо матерой потаскушки, а, может быть, набожной праведницы, несколько асимметричное: подбородок слишком тяжел и откровенно подавляет остальные черты лица, а рот огромен и зол.

Смысл ее гневной филиппики ускользнул - фильм шел без закадровой дубляжной поддержки.

Панин, в отличие от товарища, к ее вторжению отнесся равнодушно; отхлебнув кофе и выпустив на полировку очередного пепельного опарыша, он ткнул пальцем в серый экран:

- Отмотай чуток! Буквально пять секунд.

Викентий погладил царственную бороду, словно испрашивая у нее совета в разрешении пикантной ситуации, бросил на Мусю беспомощный взгляд и отмотал.

Она устроилась с ногами в глубоком кресле, которое поглотило, впитало ее всю целиком - и отдалась изучению огромного, совершенно неподъемного старомодного бюро с высокой, изобилующей множеством уютных полочек, ящичков для канцелярской мелочевки, бумаг, записок и тайных любовных писем; по нынешним временам эта слоноподобная, явно раритетная махина должна стоит целое состояние.

Мужики вели себя странно, они скорее чутко слушали фильм, нежели смотрели его и немо шевелили губами.

- Стоп-стоп! - решительно вторгся в англоязычную полемику Панин; ладонь его при этом плавно закивала, примерно так монтажники отсылают крановщику, вознесенному в поднебесье, сообщение «Майна помалу!» - Вот это место... Тут как-то смазан звук... Значит, она говорит... Ты всегда думал только о том, говорит, чтобы свой горячий член... - Панин задумался, - нет, свой раскаленный член засунуть мне...

- Ну не-е-е-е-т, - простонал Викентий.

- Хорошо, - согласился Панин. - Тогда так: запихнуть мне...

Викентий, издав какой-то утробный звук, опустил глаза в пол.

- Вставить! - подсказала она. - Простенько и со вкусом. Или так: войти в меня.

- Ну нет! - решительно воспротивился Панин. - Ты перепутала, это ж тебе художественный перевод, а не учебник по гинекологии, тут важна экспрессия. А потом в оригинале - именно «запихнуть», ты как человек, имеющая за плечами иняз, должна уважительно относиться к оригиналу. Стало быть, - он поднял палец, требуя внимания коллеги, в бороде которого происходило шевеление, наверное, он нервно покусывал губу. - Так, стало быть: засунуть свой раскаленный член в мою... Горячую? Или полыхающую? Нет, лучше просто горячую... Горячую - что?

Кажется, господа мастера художественного перевода уперлись в стену; Панин, скривив щеку набок, раздумчиво полировал ногтем щербинку в зубе, Викентий нервно теребил авторучку, и она выполняла сложные перевороты с кульбитами в его тонких пальцах, наконец после долгой утомительной паузы они синхронно повернули головы в ее сторону.

Слышимость в самом деле была скверная, но она сумела на мелкой и невнятной поклевке подсечь и выудить из тирады заветное слово - «cunt».

Вообще-то это жаргонизм, сугубо американский, и на американский же манер прямой, упругий, не терпящий эвфемистического грима и цензурных уздечек, означает он женский половой орган - в русском есть безупречно точный аналог, всего один.

- Панин, - предложила она, - ты полистай газету, которую мы добыли на митинге бедноты. Там наверняка отыщется этот термин. Эдичка - когда он еще не был большевиком, чрезвычайно уважал это словцо.

- Понял-не-дурак! - скороговоркой выпалил Панин. - Я плохо ориентируюсь в жаргонах, это мой большой недостаток, - и хлопнул Викентия по коленке: - Ну вот, все ясно...

Засим опять возникла напряженная пауза, пустоту которой подчеркивало ритмичное шарканье маятника за стеклянной дверцей настенных часов, висящих над бюро.

Ситуацию разрядил телефонный звонок - облегченно выдохнув, Викентий удалился на кухню.

Отсутствовал он долго, минут десять, за это время Панин успел доходчиво объяснить смысл их совместных трудов: а что, вполне нормальная для профессионального переводчика работа, теперь полно студий кабельного телевидения, разного рода пиратских видеоконтор, так что заказов хватает.

- Вообще-то он книжный переводчик. Понимаешь, у него очень цепкое природное чувство языка, да и знание предмета неплохое, всего комплекса контекстов знание - бытовых, исторических, биографических - он много читает... - кашлянув в кулак, поправился: - Читал... Теперь вот недосуг, жить-то чем-то надо. У него с работой на слух не все о’кей, тут нужен навык, ты ж понимаешь... Вот я ему время от времени и помогаю.

Она живо представила себе, как этот человек с монаршей бородой сидит в какой-нибудь полуподпольной студии и, краснея, бледнея, зеленея, заикаясь и сбиваясь, синхронно переводит какой-нибудь пассаж про «раскаленный член» или что-то в этом духе. Жаль его. Впрочем, кого теперь не жаль?

- Штучка! - неожиданно для себя выпалила она.

Панин поперхнулся дымом.

Именно, мой друг, именно, настаивала она; штучка - иначе, оставаясь в рамках приличий и не заваливаясь в откровенную инфернальность, эту фразу, в которой саднит американизм «cunt», по-русски не выстроишь.

- ...В мою горячую штучку, - нарочито причмокивая, отдегустировал финал реплики Панин. - Гениально.

- Бугель звонил, - оповестил их вернувшийся с кухни Викентий. - На днях в «Ударнике» открывается какой-то горнолыжный салон.

- Придется сходить, - раздумчиво произнес Панин.

- Может, не стоит? - робко предположила она.

- Это еще почему?

- Потому что добром это не кончится.

Ей еще в старые добрые времена приходилось несколько раз сталкиваться с горнолыжными компаниями, и она успела составить об этих людях кое-какое представление; их мироощущение стоит на трех китах: во-первых, немного покататься, во-вторых, попить винца, а в-третьих, обязательно кого-нибудь употребить на финише спортивного дня. Все. Никакие другие мысли их не посещают.

- А что, - серьезно спросил Панин после паузы, - ты находишь, что этому мировоззрению сейчас есть какая-то альтернатива?

- Да нет... Пожалуй, нет.

Он выбрался из-за стола, подошел, поцеловал ее в щеку. Этот поцелуй длился чуть дольше обычного знака внимания, он именно длился и был теплее, мягче, откровенней, нежели обычные, рассылаемые направо и налево мимоходом, и ей стало хорошо.

- Ты у нас самая лучшая бабочка, - сказал он, проставляя указательным пальцем теплую точку на кончике ее носа, - из всего семейства волнянок... Кстати, насчет мировоззрения... Напрасно ты, мы люди, вовсе не чуждые культуры. Вот Венька предлагает посетить одно учреждение культуры. Поехали, прикоснемся к прекрасному...

- Поехали, - согласилась она. - Давно я не бывала в пивной.

- При чем тут пивная? - не понял он.

- Ну не в театр же ты меня хочешь пригласить... - устало отозвалась она.

- Это лучше, чем театр. Поехали, не пожалеешь.

Викентий задержался, сославшись на необходимость телефонных переговоров, они несколько минут поджидали его в машине. Панин закурил, поморщился - дым попал в подбитый глаз. Он ощупал распухшее веко.

- Паршиво, когда тебя то и дело колотят.

- Что значит то и дело? Тебя что, недавно уже колотили?

- Да... - с оттенком недоумения произнес он. - Как именно били, этого я не помню. Просто была драка. И я сам на нее нарвался. Где-то на улице... Обматерил кого-то, говном обзывал. Мне и накостыляли.

Господи, подумала она, опять это с нами...

- А где тебя побили? Когда? Он пожал плечами:

- Не знаю, не помню, но что глаз вот так же заплыл - это точно.