За Крымским мостом Панин притормозил, перестроился в левый ряд. Мимо медленно проплыл вход в ЦПКиО. Жидкая серо-черная толпа колыхалась там, у арки; скорее всего митингует какая-нибудь очередная политическая партия, подумала она.

- Как думаешь, это партия любителей чего?

Панин заглушил двигатель, отстегнул ремень безопасности и сказал, что пойдет продегустирует: пиво, водка, спирт, болгарский бренди или сокрушительный, как землетрясение, напиток люмпенов «Original», от которого в голове образуются трещины, разломы и завалы.

- Ты не хочешь сходить, хлебнуть?

- Что-то нет настроения. Я свое отмитинговала.

Он удалялся по направлению к толпе, присосавшейся к парадным вратам и напоминавшей издалека чернильное пятно, ползущее по белой скатерти.

Она обратила внимание на молоденькую секретаршу в каракулевой долгополой шубе и усмехнулась про себя: секретарши безошибочно узнаваемы в толпе, у них на лицах отпечатаны скупые строки рекламных объявлений о вакансии: «Возр. - до 25, англ.яз., компьютер, Word, Windows, Excel»...

Секретарша старательно боролась с огромным хот-догом, обильно окровавленном лоснящимся кетчупом. Она боролась поблизости от миниатюрного закусочного фургончика, украшенного фирменным лейблом «STEFF». Слегка склоняясь вперед, она спазматически распахивала рот, пробуя надкусить толстую, телесно-розовую сардельку, чем, по всей видимости, погружала в мир совершенно однозначных пикантных ассоциаций средних лет гражданина в дорогой сочно-рыжей дубленке, освежающегося у фургончика баночным пивом.

Похотливо отвалив нижнюю губу, любитель пива внимательно созерцал этот живописный, исполненный провокационных намеков акт чревоугодия, однако поприсутствовать при финале этой сцены Мусе было не суждено -  Панин буквально выволок ее из машины.

Скорее, объяснял он на ходу, увлекая ее в сторону толпы, это митингуют наши люди, это даже не партия, а именно ум, честь и совесть нашей эпохи.

- Сейчас мы в нее вступим, и нам выдадут партийный билет!

Пиво? Водка? Спирт? - вычисляла она про себя, пытаясь высвободить руку, их будущую партийную принадлежность, и пришла к выводу, что лучше всего сейчас оказаться бы на митинге любителей Чинзано... Лед, немного джина, немного тоника туда же - очень душевный политический  альянс.

К ним подошел какой-то коротко стриженый насупленный молодой человек в черной кожаной куртке с меховым воротником и молча протянул газету; под мышкой у него была целая кипа.

Газета называлась заманчиво -

«ЛИМОНКА»

- Дивное название, подрывное вполне, - оценил Панин, расправляя газетный лист. - Мама дорогая, это же орган национал-большевиков!

- А почему именно «Лимонка»? - спросила она. - Можно было бы сочинить название поярче, посокрушительней, «Народная фаната», например, или «Всероссийская мина» или «Фугас правды».

А потому, бубнил себе под нос Панин, тщательно исследуя газету, что это печатный орган Лимонова.

- Что, того, который Эдуард? Так он теперь национал- большевик?

- Ага, - кивнул Панин, скатал газету в трубочку, с оттяжкой саданул по ладони, поморщился, встряхнул руку. -

Убойная газета! Молодец Эдуард Вениаминович, правильную проводит линию, революционную вполне.

Над толпой возник чей-то просеянный через мегафонное сито, мелко шуршащий голос - оратор призывал подвергнуть поджигателей российско-кавказской войны смертной казни через повешенье, причем, публичное.

Панин шепнул ей на ухо: «Мы имеем честь присутствовать на митинге Партии бедноты».

- И я готов затянуть веревку на холеных шеях многих из этих гадов, - гудел оратор, - предварительно каждому зачитав на прощание всю Конституцию.

Это сообщение вызвало в среде собравшихся одобрительный ропот.

- И я! И я! - истошно заорал Панин, простирая руку вперед и вверх, пантомимически точно воспроизводя хрестоматийную, вошедшую в анналы позу вождя мирового пролетариата в момент изречения легендарной фразы «Есть такая партия!»

Несколько человек из задних рядов оглянулись; в их угловатых угрюмых лицах стояло выражение свирепой решительности.

- Товарищи, спокойно, спокойно! - примирительно поднял руки Панин, однако этот жест никак не отразился на настроении бедноты.

- Сейчас нас будут бить, - пятясь назад, предположила она.

Предположение оказалось от истины неподалеку, во всяком случае преклонного возраста мужчина с увесистым подбородком, измерил их свирепым, испепеляющим взглядом.

- Господи, помилуй и спаси! - выдохнула Муся.

Это был тот похмельный бедняга, которому Панин милосердно подарил банку пива, там, неподалеку от оптового рынка.

Да, он, хотя узнать его с первого взгляда непросто: бурая щетина тщательно соскоблена с одутловатых щек, прическа приведена в порядок, глаза прояснились и будто бы даже посветлели - похоже было на то, что его выстирали с каким-нибудь «Ариэлем», выводящим глубоко въевшуюся подкожную грязь, копоть, сажу и выставили тут напоказ в качестве образцово-показательного пролетария.

- Да мы с девушкой беднота! - торопливо оправдывался Панин, стуча себя кулаком в грудь. - Плоть от плоти, кровь от крови! Вы все перепутали! Мы свои, кровные!

- Вот я сейчас и пущу тебе кровь-то, - притворно ласковым тоном, иезуитски притушив голос, сообщил человек и замахнулся.

Это был хороший, увесистый, рабоче-крестьянский удар, с широким, от полной души, замахом. Такими ударами в старом кино злобные и пьяные черносотенцы (расхристанная косоворотка, сапоги в гармошку, всклокоченная борода, початая четверть в руке - в обязательном порядке) потчуют субтильных революционеров (ладный пиджачок, эсдэковская бородка, умные, кристально трезвые глаза - желательно). Панин внешне был чрезвычайно далек от облика социал-демократа, тем не менее удар он получил - точно в правый глаз.

Возникла куча-мала. Мусю толкнули, она упала, отползла на четвереньках подальше и истошно заорала. Оратор призвал товарищей к порядку, куча-мала, поглотившая Панина, понемногу рассеялась, беднота, размявшись, расходилась, подтягивалась ближе к трибуне.

Тыльной стороной ладони Панин промокнул разбитый рот и вдруг ни с того, ни с сего заорал:

- Говно ваша партия! И газета ваша говно!

Она поволокла его - прочь, прочь, подальше от этого пекла. Еще немного, и вулкан бедняцкого гнева заговорит в полную силу, трезво рассудила она, и тогда уж точно совсем накроет серым тяжелым пеплом наши несчастные, ни в чем не повинные головы.

У него были разбиты губы, глаз начал заплывать, тем не менее держался он неплохо и был в состоянии добраться до машины своими ногами.

Ретироваться с поля боя в стремительном темпе он, похоже, не собирался, присел на багажник, и долго грустно смотрел в сторону черных спин, сгрудившихся у арочных проемов. Покачал головой:

- Нет, нельзя... Нельзя, ребята! Это плохо кончится.

Она помогла ему устроиться за рулем, обошла машину спереди, оглянулась. Секретарша тщательно слизывала капельку кетчупа, запекшуюся на ребре ладони.