Сколько времени можно никем не замеченным просидеть на груде пустых коробок из-под апельсинов в достаточно оживленном переулке, выводящем к большой и шумной улице, совсем неподалеку от торгового лотка, за которым хозяйничал сухой скуластый мужичонка с поразительно подвижными, в перманентном смятении пребывающими глазами?

Долго. Часа полтора или два.

На мужичонке был несусветно замызганный фартук. Он бойко торговал апельсинами, мороженой хурмой, бананами и киви. Глаза его, точно ошпаренные, метались между стрелкой весов, ящиками с товаром и полотнищами банкнот, трепещущих в пальцах очередного покупателя, он был расторопен, суетлив и пребывал в вечном движении, но очередь все никак не убывала. Никто из тех, кто дождался заветного места перед весами, или тех, кто направлялся к фанерному аптечному домику, вывесившему бело-зеленый пластиковый флажок с гербом всемирной аспириновой империи BAYER, в самом деле не заметил присевшую на тарный ящик бабочку из семейства волнянок.

Она была одета в узкие голубые джинсы, крепкие, на толстогубой подошве кожаные башмаки, короткую куртку-пуховку и темно-синий шерстяной берет.

Она сидела неподвижно, копя на плечах и поджатых коленях медленно текущий снег, возможно, кое-кто из граждан покупателей, а также граждан мимо-спешащих, или аспирино-жаждущих и обратили на нее внимание, однако быстро успокоили себя; щеки ее мокры от тающего на лице снега, она вовсе не плачет, нет.

У нее нечеловечески болела голова, ломило в висках, ныли плечи и локтевые суставы - что ж поделать, так и должна себя чувствовать бабочка, налетевшая в своем безумной полете на прочное пуленепробиваемое стекло.