Будь проклята эта прачечная, подумала она, а заодно и все прачечные на земле, где за деревянными перегородками восседают грузные женщины в белых халатах, шурша вдрызг истершимися фиолетовыми копирками, неторопливо, торжественно опрокидывающие листы своих канцелярских книг, накалывающие на гвоздик копии торопливо измаранных квитанций и закатывающие тебе оглушительные скандалы из-за такой безделицы, как слегка стершийся от многочисленных стирок номерок, пристроченный к углу простыни или наволочки.

- И разговору никакого нет! - гудела женщина за тонкой фанерной перегородкой и выпихивала в окошко тощую стопку постельного белья. - Номерков не видно! Новые закажи, тогда и приходи. Инструкция!

Она послушно сгребла белье в сумку, кинула ее на крытую бурым учрежденческим коленкором банкетку и опустилась на стул возле обшарпанного журнального столика, где в кромешном беспорядке были раскиданы бланки заказов.

Мужской дикторский голос монотонно бубнил где-то в глубинах складских помещений.

Обычно она пропускала мимо ушей эти выдрессированные, интонационно совершенно пустые голоса, стоящие столбом в шуршащей жидкости эфира - ничего нового они сообщить не могут - однако на этот раз почему-то прислушалась.

Что-то случилось, у нее непонятно почему вдруг перехватило дыхание: диктор монотонно вещал о том, что коммунисты заявляют свое решительное «Нет!» проискам национал-экстремистов.

У нее было отчетливое ощущение, будто эти пропагандистские песни она слышит не впервые...

И слышит - именно в прачечной.

Она сидела, тупо разглядывая потертый линолеум, орнамент которого бездарно имитировал рисунок паркета. Ее отвлекло вторжение в это расчерченное «елочкой» поле чьего-то крохотного, исполненного сосредоточенной деловитости движения. Это был таракан. Он чинно шествовал через помещение прачечной по диагонали, но ближе к двери, там, где от входа сбегают вниз три ступеньки, остановился. Он озабоченно пошевелил усами и метнулся в угол, к спасительной нише, где стояла загогулина батареи.

Она проследила возможный пусть следования «пруссака», и взгляд ее уперся в ослепительные, темно-бордовые, с благородной матово-коричневой поволокой штиблеты.

Выглядели они безупречно, как музейный экспонат в хрустальной витринной полке - ни пылинки, ни зернышка грязи, ни тем более белых соляных лишаев, которыми с наступлением холодов начинает страдать вся городская обувь.

И столь же безупречна линия светлых брюк, прекрасно согласующихся в тоне с темным клубным пиджаком, имеющим широкий вырез, просторность которого сглаживалась светлым жилетом из тонкой шерстяной ткани.

Гардероб добротен и изыскан, при этом совершенно невычурен, что говорит о вкусе хозяина. И даже два ряда блестящих, отливающих серебром пуговиц (которые, впрочем, клубному пиджаку положены по штату), и даже островерхий платок (чисто внешне крайне небрежно, однако на самом деле очень внимательно, тщательно), заправленный в карман, не размывали впечатления, а, напротив, подчеркивали его стройность.

Чувство меры. Такт. Умение расположить к себе.

Разглядывая безупречный галстучный узел, она прикидывала в уме черты характера этого человека. И кажется - симпатяга.

В его лице было трудно уловить профессиональную принадлежность, и это опять-таки говорило в его пользу.

Современный человек, как правило, несет во внешности отпечаток рода занятий. Не составляет большого труда определить, кто торгаш или сантехник, «челнок» или продавец газет в метро, брокер или спекулянт недвижимостью. О бандитах и говорить не приходится - добрая половина населения промышляет разбоем легальным, полулегальным, а также нелегальным: в глазах представителей этой славной профессии присутствует характерная - прохладная, типично волчья - желтизна.

Да, он был явно не отсюда - изъят из какой-то другой жизни, где люди привыкли носить в лицах мягкую, предупредительную, и в то же время слегка ироничную улыбку, и смотреть на случайного прохожего не волком, а с чувством искреннего расположения, где в моде такие вот тонкие светлые соломенные усы, ухоженные с великим тщанием, светло- голубые внимательные глаза, аккуратно зачесанные русые волосы, впрочем...

Впрочем, крохотная помарка во внешности: между передними верхними резцами крохотный зазор.

Ерунда. Если присмотреться, это случайная описка природы в каллиграфически точном физиономическом тексте даже придает его улыбке некий шарм.

Он протягивал Мусе наволочку.

- Извините, но мне кажется, это ваша.

Да, конечно, она узнала - должно быть, обронила, когда переводила дух на ступеньках и рылась в сумке в поисках авторучки.

- У вас проблемы? - мягко улыбнулся светловолосый человек. - Я шел мимо, вернее сказать, проезжал, - он кивнул в сторону окна, где на импровизированном паркинге перед входом в прачечное заведение стояли несколько «жигулей» и какая-то иностранная машина серебристого оттенка, напоминавшая большую флегматичную океанс- кую рыбу, по чешуе которой прошлась мелкая полировочная шкурка. - Я могу быть чем-то полезен?

- Можете.

Еще как можете, поделилась своей бедой Муся; мне совершенно недоступно наречие, на котором изъясняется вон та женщина за фанерной перегородкой, а она, в свою очередь, никак не разберет моей скромной просьбы принять заказ, именно в этом состоит моя, как теперь принято выражаться, проблема.

Одарив ее обворожительной улыбкой, он прошел к двери, встроенной в фанерную стену, интеллигентно постучал и негромко, но решительно произнес:

- Будьте так любезны... Мне нужно войти.

Немыслимое дело - в ответ на эту просьбу дверь щелкнула замком и отворилась. Он вернулся через пару минут, поднял с банкетки сумку и впихнул ее в приемное окошко.

- Ну вот и порядок. Я обо всем договорился. Будет готово ко вторнику. Вас устроит - ко вторнику?

Господи, да конечно, какие могут быть разговоры!..

- Ко вторнику, - повторил он, интонационно нагружая реплику какими-то неведомыми мне смыслами.

Что-то ее в этом упорном напоминании насторожило. В печатном тексте такая нагрузка называется «выделением вразрядку»: буквы разрывают свои крепкие рукопожатия и отступают друг от дружки на полшага, и читатель неминуемо замечает их разброд...

В его реплике чувствовалось именно это - разрядка.

Вдруг она поймала себя на мысли, что ей страшно, нечеловечески хочется курить.

- У вас не найдется сигареты? Просто умираю... Свои я оставила у Панина.

Что-то случилось.

Из одной этой фразы Хеллер сумел сделать роман, ей такими творческими трудами заниматься сейчас было недосуг, она просто понимала: что-то с ней происходит. Что за глупость - посвящать постороннего человека в личные обстоятельства? Какое ему дело до Панина? И до того, что именно в его машине она оставила сигареты?

Он плавным жестом извлек из внутреннего кармана пиджака плоский портсигар.

Похоже, первое впечатление ее не обмануло - даже в этом он человек не отсюда. И в том, что курил, тоже.

Это было «Sobraniye». Стоимость такой пачки составляет размер среднемесячной заработной платы.

Он достал зажигалку, на какое-то мгновение рука его, взлетевшая к торчащей в ее пальцах сигарете, застыла в невесомости, и у нее перехватило дыхание.

Это было золото. И скорее всего высокой пробы. Из тонкого сопла зажигалки выстрелил тонкий шипящий огонек. Наверняка эта безделушка стоит целое состояние. Пламя горело ровно и сдержанно, без колебаний и подергиваний. Она оглянулась на окошко, за которым шуршала бумагами приемщица: закурить что ли прямо здесь, назло ей?

Наверняка такая вольность выльется в очередной истерический скандал.

Пламя сочилось из его руки столь уверенно, что она плюнула на все и прикурила.

- Макс, - очень просто и элегантно, с легким, едва уловимым кивком, представился он, и протянул руку.

- А я - Муся...

Рука у него была теплая и мягкая, что-то в этом торопливом и в общем-то необязательном рукопожатии было настолько трогательное, что ей стало легко и спокойно.

- Позвольте вас подвезти, - галантно предложил он. - У меня машина.

- С удовольствием! - непроизвольно выпалила она.

И только оказавшись на улице, она спохватилась, задержалась перед толстокожей, упакованной в черный дерматин дверью прачечной и наблюдала, как он обходит свой серебряный лимузин слева, открывает дверцу и ждет, вежливым жестом приглашая занять место на роскошном кожаном сидении - задержалась, потому что какой-то инстинкт, живущий в ней с давних-давних, дремучих времен, вдруг подсказал: постой, не торопись!

Не торопись, бабочка, порхать куда глаза глядят, сперва прислушайся к себе.

Она прислушалась. Та единственная затяжка в приемном пункте странно подействовала на нее: голова пошла кругом, и внутри проросло предчувствие тошноты.

Она повертела в пальцах изысканно благоухающую сигарету. Ничего особенного, сигарета как сигарета, правда, жутко дорогая, ну так что с того?

Дело не в сигарете... А в ней самой - не той, которая кокетливо распахивая глаза обменивалась любезностями с нездешней наружности молодым человеком, втайне предчувствуя возможное развитие этих отношений, - а в ней, обычной утомленной женщине с блеклыми, истершимися крыльями, привыкшей сидеть в полутемном углу. Что-то здесь было не так, не на месте было...

Да, ей отчаянно, до тошноты - не хотелось курить.

Ни там, у фанерной перегородки, ни здесь, перед изысканным серебристым автомобилем, мимо которого на очень приличной скорости проехал велосипедист.

Велосипедист? Откуда он тут взялся? Он успел уже скрыться за углом дома, и толком разглядеть не удалось, но это не столь уж важно. Важно другое: что-то не по погоде выбрал этот гражданин вид спорта, он явно перепутал времена года!

Она кинула сигарету в грузную чугунную урну, стоящую на часах сбоку от двери. В самом деле не хотелось ничего: ни курить, ни про Панина упоминать, ни тем более ехать куда-то на лимузине.

Что-то в этом сюжете было не так, шиворот-навыворот, и только теперь она почувствовала натужность, ненатуральность его развития: плоскость реплик, деревянность поз, обманчивость взглядов.

Он поджидал у распахнутой дверцы, вопросительно поглядывая на нее.

Забросив сумку за плечо, она спустилась с крылечка, пнула носком ботинка скат и сказала, что никуда не поедет.

- Я передумала... Во-первых, мне тут два шага до дома. А во-вторых, совершенно нет настроения кататься в дорогих автомобилях. А потом, знаете, дела...

- Дела? - он удивленно изогнул красивую бровь, зачем-то поправил платок в нагрудном кармане, прикрыл дверцу, сунул руки в карманы и некоторое время стоял, покачиваясь с пятки на носок, с носка на пятку. - Какие дела? Дела могут потерпеть.

Ее это начинало занимать - в первую очередь потому, что и в нем что-то сдвинулось, сместилось по отношению к той норме, безукоризненное воплощение которой он собой только что являл.

- А чего ради потерпеть?

Он пожал плечами, почесал в затылке (опять-таки лишний, неуместный жест, никак не вписывающийся в манеры нездешнего человека).

- Да заглянули бы куда-нибудь... В кабак. Я знаю тут неподалеку один очень симпатичный, тихий и уютный кабак. Там относительно пристойно. Можно посидеть, выпить чего-нибудь легкого, - он покосился на нее, покусывая край соломенного уса. - Так что, вперед и с песней?

- Ну разве только с песней... - неуверенно произнесла она, намекая на внутренние колебания. - А что мы будем петь?

Он улыбнулся и развел руки в стороны: да мало ли...

- А вы любите петь? - спросил он после паузы.

- Скорее - умею.

Уметь и любить это не одно и то же. Голос не бог весть какой, слабый, но зато худо-бедно поставленный; жила-была маленькая девочка со слабыми легкими - родителей это обстоятельство, естественно, сильно расстраивает. И они покупают дом в деревне, чтобы ребенок мог питаться нормальным здоровым воздухом, ну да если бы только это... Мама у этой девочки была человеком энергичным, деятельным, не особенно доверяла медицине и пробовала лечить ребенка своими методами, полагая, что детский организм сам в состоянии преодолеть свои слабости. Значит, дело только за тем, чтобы найти способы развивать легкие естественным путем. И она записала девочку сразу в две детские школы, одну спортивную, другую - художественную, в спортивной ребенку полагается плавать, а в художественной петь. Плаванье девочка через пару месяцев оставит - у нее слишком неподходящая для изнурительного, лошадиного вида спорта комплекция, а вот в вокальные упражнения потихоньку втянется, несколько лет она будет заниматься в детском хоре Соколова и по праздникам стоять среди напоминающих ангелов детей в крахмальных сорочках, полукругом выстроенных на жаркой и ярко освещенной сцене.

- Спасибо, Макс, как-нибудь в другой раз.

Она пошарила во внутреннем кармане сумки, нащупала ручку (в прачечную надо обязательно ходить со своей, те, что валяются в ящичке с квитанциями, ни на что не годятся); там же нашелся обрывок старой квитанции - черкнула на нем телефонный номер. - Вот. Позвоните на днях... Только не сегодня. Ей Богу, нет настроения.

- Что, проблемы?

- Скорее упадок сил..

- Я звякну, - пообещал он, опуская листок в карман. - Что-нибудь изобразим эдакое.

Уже когда серебристый автомобиль, вывернув со стоянки, рванул вперед и с ног до головы окатил из лужи изможденную, с трясущимся подбородком, заторможенную старуху, дожидавшуюся у перекрестка удобного момента, чтобы без риска для жизни перебраться на противоположную сторону улицы (она при этом не шелохнулась, не отпрянула и даже не попыталась заслонить лицо) - вот только тогда она начала догадываться, что именно в нем сдвинулось, сместилось, и отчего образ безукоризненного предупредительного симпатяги слегка поплыл, как свеча в тепле.

Завернуть в кабак. Вперед и с песней. Звякну.

Сугубо нашенские, здешние речевые родимые пятнышки, равно как и простецкое почесывание в затылке или настороженное покусывание кончика уса - слишком узнаваемые манеры, они размножены в тысячах, а может быть и миллионах экземпляров.

Он (возможно невольно) - словом и жестом - нес на улице откровенную отсебятину.

Она подумала, что, возможно, неспроста случилась эта нечаянная встреча в прачечной, и что - будто бы - такое происходит с ней не впервые.

Дорого бы она дала, чтобы узнать: где это было и когда.