Дома Панин немедленно улегся спать и проспал он до самого вечера. Пробудившись, по обыкновению закурил, и сказал, что по его наблюдениям, состояние их бюджета должно внушать тревогу: нет ли у монашки какой-нибудь заначки - в бабушкином чулке, или, скажем, в Библии?
- Кстати, - прищурился он, осматривая книжный стеллаж. - Почему я в твоем доме ни вижу Книги книг?
Он внимательно наблюдал, как она стягивает через голову шерстяной свитер с узким воротом, всасывающим по мере движения вверх роскошную шевелюру, вытягивающуюся восходящей, мелко постреливающей от избытка стаг тического электричества струей.
Потом она начала освобождаться от всего разом - от джинсов, колготок, нижнего белья, забросила скомканную одежду на кресло и постояла перед зеркалом, в восторг от качества фигуры, кажется, не приходя: грудь маленькая, бедра узкие, и в целом все выглядит пресно. Она скосила глаза влево, чтобы в крайней зеркальной створке поймать отражение Панина.
Поймала. Он выставил вперед нижнюю губу и развел руки в стороны: да брось ты, все в норме...
Она легла, обняла его, зашептала на ухо: Книга книг, говоришь... Да и зачем она мне? Зачем вообще стоит на полках в других домах - все равно ее никто не читает, а если и читает, то ни черта не понимает, а если и понимает, то, отложив томик на тумбочку, тормошит любовницу и требует от нее садомазохистской близости, а наутро устремляется на службу - нарушать другие заповеди, а ветхозаветные люди, чьи изможденные лики проступают сквозь тонкую папиросную бумагу, испещренную мельчайшим шрифтом, плачут от бессилия и тоски, умоляя оставить их в покое, захлопнуть книгу и спрятать ее в самое темное место; нет, друг мой, держать в доме Книгу книг - это большой грех, или я что-то путаю?
- Да нет, - согласился Панин. - Однако это дела не меняет. У тебя есть какая-нибудь профессия?
Нет у меня никакой профессии, шептала она, иногда мне снится, будто я оканчивала институт, который в прежние времена готовил «безработных с высшим образованием». Устроиться куда-то с дипломом нашего замечательного заведения - при всей его респектабельности - было крайне непросто. Есть связи - ты в некотором роде человек, имеешь шанс пристроиться в Интуристе, издательстве «Прогресс», в ГКНТ, откуда тебя могут послать в какую- нибудь жаркую тропическую страну вносить посильную переводческую лепту в строительство, скажем, металлургического гиганта: потеть, наживать внешпосылторговские чеки, язву и перманентное расстройство желудка; нет связей - ты не человек, то есть школьный учитель английского языка. Потом в Инионе работала, был прежде такой институтец, связанный с информацией по общественным наукам, рефераты создавала. Тебе выдают брошюрку на языке, ты ее отжимаешь, как половую тряпку, получается дерьмо с громким названием «реферат». Глупая работа. И тексты были глупые. Плоские, холодные, полуживые. Я их приканчивала и возвращала в отдел исключительно реферативные трупы, и их штабелями складывали на полку. Не думаю, что кто-либо потом к ним прикасался. Со временем это кладбище рефератов благополучно пошло ко дну. Впрочем, покинула я наш информационный погост еще когда он вяло барахтался на поверхности - бабушка заболела, она болела долго, мучительно, целый год не поднималась с постели, у нее были пролежни. Она совершено не цеплялась за жизнь, но умирала долго и неохотно - так со стороны казалось - и пока она умирала, я сидела на ее месте в библиотеке, скрипела пером, выдавала книги. Какие-то. Не помню, какие именно.
- А потом?
Потом расклеивала на стенах рекламные объявления. Поработала и бросила. Хотя работа славная: выдают тебе в фирме пачку объявлений, банку клея, примерно обозначают район рекламного удара - и вперед; какие стены и заборы ты выберешь - это уже от твоей творческой фантазии зависит. Все хорошо, только к концу рабочего дня ноги гудят и руки по локоть в клею. Потом мама выручила: они с отчимом сдавали квартиру то ли какому-то индусу, то ли пакистанцу, который у нас тут, в льняной стране, льняными тканями торгует, - у них очень хорошая квартира, в начале Кутузовского, у моста; мама всегда, сколько я ее помню, существовала как бы сбоку от меня, в некотором отдалении, я была в пятом классе, когда она после смерти отца второй раз вышла замуж, и я ее месяцами не видела, потому что жила с бабушкой. А тут вдруг заехала, мы посидели, бабушку помянули, поплакали зачем-то, она сунула мне конверт и рассказала про «кормушку» - тут недалеко, в десяти минутах ходьбы. В конверте была тысяча. Как мама выразилась - «долларов США» - у нее вообще маниакальная страсть к точным формулировкам. Каждый месяц с этих денег что-то капало, не так чтобы много, но достаточно, да мне и немного надо, ночные бабочки неприхотливы, не едят почти ничего, с утра - омлет, вечером - чай с гренками... А потом «кормушка» приказала долго жить.
- Сюжет... - скорбно протянул Панин, выбираясь из- под одеяла; пепельница, стоявшая у него под левой рукой, опрокинулась, окурки расползлись по простыне.
Чтобы загладить свою вину, Панин попытался ладонью стряхнуть пепел, в результате постельное белье украсилось обширным серым пятном.
Он поднял на нее взгляд, полный раскаянья.
- Ничего, - улыбнулась она. - Все равно в прачечную надо, я давным-давно собиралась, да все как-то... Кстати, насчет заначки. У меня есть немного - на черный день.
- Будем считать, что он настал, - облегченно выдохнул Панин. - Камень с души...
- Заплачу за белье, а все остальное мы прогуляем.
- М-да...- задумчиво произнес Панин. - А потом?
- Потом будет суп с котом... Можно подумать, тебя волнует это «потом».
- Да нет, не особенно. Как-нибудь дотянуть до лета, а потом деньги в этой стране вообще никому не понадобятся.
- Как это?
- А так. Государство нас будет поить, кормить и одевать. Деньги перестанут быть мерилом всего, и мы опять вспомним о вечных духовных ценностях.
- А при наличии денег о них никак не удастся помнить?
- Это как-то неинтересно. Нет, надо как прежде - сидеть на кухнях и шепотом произносить крамольные речи. У нас опять появится литература и расцветут прочие искусства, - он отвернулся к окну. - Хм... Опять снег пошел, - тихо и незнакомым, не своим каким-то голосом произнес Панин. - Хорошо, что снег. Станет теплее.
Спи, - прошептала она, только не ложись на левый бок, от этого сердце тяжелеет, ложись на спину и отходи ко сну, я полежу рядом, слушая, как выравнивается твое дыхание, а когда ты успокоишься, я ненадолго слетаю по делам к дому, где в большой витрине магазина «Школьник» торчит огромный бутафорский карандаш.
- Знаю такой дом, - сказал Панин. - А зачем тебе туда?
Там в торце есть узкое, занавешенное вековой пылью окошко с маленькой форточкой, объяснила она, в форточку я и влечу.