Автор видел этого человека, но никак не мог собраться с мыслями и понять, кого же он напоминает. Комплекцией, осанкой, особенно же лицом он явно кого-то напоминал - но мысль эта была неотчетлива, подвижна и бесформенна и по смыслу походила на ленивую пульсацию прибойной волны.

Волна мощно накатывала, обдавала клубящейся бодрящей пеной, и тут же, шипя змеиным голосом, отползала, оставляя на песке только слизистую тину.

Ему был хорошо знаком этот мучительный маятниковый ритм, способный расшатать строй текста, и в результате на листе бумаги в самом деле оставалась одна тина да, может быть, в лучшем случае, тусклый, обсосанный морем леденец бутылочного стекла.

Но он знал способ вернуть фантазии стройность. Магический раствор, способный прочно зафиксировать догадку, укоренить ее и прояснить, замешивался в черном квадратном ящике филипсовского плэйера.

Он вынул тонкий, с радужным переливом, диск из пластмассового чехла, нажал кнопку, плэйер протянул ему круглую просящую ладошку, требующую подаяния.

Он вставил диск, опустился в кресло и прикрыл глаза. Из колонок потекли звуки. При том, что звуки были увязаны между собой и даже в каком-то смысле выстроены, назвать их унылое течение музыкой в привычном смысле слова было трудно. Человек восприимчивый и с тренированным слухом вообще предположил бы, что странная эта, тягучая, курсирующая туда- сюда по резервуарам двух-трех аккордов, музыка состоит и вовсе не из набора звуков, а представляет собой один-единственный звук, сгибаемый и разгибаемый в разные стороны - поразительно холодный и неживой.

Совершенно отключившись, автор вбирал в себя этот прохладный поток, он впитывал его скорее кожей, а не слухом - просачиваясь сквозь поры, звук вливался в кровь и погружал в сомнамбулический транс.

Со стороны эстетические пристрастия этого взрослого солидного человека выглядели блажью: Nirvana пользовалась успехом в среде безмозглых тинейджеров, у ровесников же автора не вызывала ничего, кроме приступов зубной боли. Однако в этом выборе не было никакой позы, скорее напротив: автор обладал способностью ощущать глубокие, сугубо изнаночные слои музыкального текста и чувствовать их остро - особенно это чутье обострилось с тех пор, как он выписался из больницы, где отлежал достаточно долго, восстанавливаясь после операции.

Некоторое время он сидел неподвижно, осваиваясь в новой звуковой среде, плывя где-то в верхних ее, студеных слоях, и постепенно остывал, уравнивая температуру собственного тела с низким градусом среды. И только потом начинал медленно погружаться, и чем глубже он проникал в сумрачные и плотные глубины этой музыки, тем явственней ощущал, что энергетическое ядро ее туго начинено каким-то ослепительным и раскаленным веществом, чем-то таким, из чего состоит само солнце.

Он хорошо знал природу этой магмы. Он знал, что этот светловолосый неопрятный парень по имени Курт Кобейн неизлечимо болен и что у него был рак желудка.

И значит, внутри его существа - там, в энергетическом ядре - клубится раскаленная добела, невыносимая боль. А все, что он исторгает из себя - это не столько музыка, сколько отлитая в невыносимо унылую музыкальную форму боль.

Выключив плэйер, он, как правило, еще долго сидел на месте, вглядываясь в водянистые прохладные глаза Кобейна, в упор глядящие на него с обложки диска, и тихо говорил:

- Что, худо тебе? Ну, так эта у всех гениев такая планида.

Он действительно вполне искренне считал этого разрушенного болезнью почти до основания музыканта гениальным, и в глубине души порицал за предательское решение покончить счеты с этой жизнью:

- Надо было терпеть, терпеть...

Впитав в себя дозу наркотических композиций, автор переместился за рабочий стол. Он уже совершенно не чувствовал в себе прежней неуверенности. Он моментально освоил и оформил мысль, тень которой все витала где-то поблизости. Восстановив в памяти облик стоявшего у дома человека, он поднял вверх указательный палец:

- Я вас узнал, милостивый государь. По профессии вы мелкий коммерсант, а по призванию - талантливый жиголо.