- Собака же ты, Панин.
Она не узнала собственный голос и с трудом приоткрыла налитые чем-то липким и свинцовым веки.
- От собаки и слышу, - отозвался Панин. - Теперь ты тоже похожа на шарпея. Вставай. Пора начинать нашу собачью жизнь.
Вернувшись с загородной прогулки, они полночи сидели на кухне и молча пили - до тех пор, пока Муся не начала укладываться на боковую тут же за столом.
- Уйди. Дай мне спокойно умереть. У меня, кажется, чумка.
- Нет, - со знанием дела возразил Панин. - При чумке у собак бывает понос. А тебя всего-навсего тошнило. Так что умереть я тебе не дам.
- Почему?
- У тебя крылья поблекли. С такими крыльями тебя никто замуж не возьмет. Вставай и лети на свет.
- То есть?
- Надо принять по пятьдесят грамм.
Ближайшая к дому палатка оказалась на замке. Им пришлось вернуться, пройти через двор - на углу у больницы, где Панин когда-то служил кормильцем, находились еще два источника света, однако и они оказались закрытыми.
- Похоже на забастовку, - трагическим тоном подвел итог Панин. - Значит, хана.
- Мне уже давно хана.
- При чем тут ты? - возмутился Панин. - Нашему государству хана. У нас может бастовать кто угодно. Шахтеры и энергетики, врачи и водители автобусов. Может армия с милицией. И ничего. Но если забастуют палаточники, то российской демократии немедленно настанет хана... Ладно. Придется опять идти на ту сторону Садового. Там палаток целая стая. Кто-нибудь да и спасет глотком керосина двух раненых собак.
Их спас первый же ларек. Усадив Мусю на высокий бордюрный камень в тылу палатки, Панин отошел и быстро вернулся с двумя запечатанными пластмассовыми стаканчиками и бутылкой «Пэпси».
- Что это у меня хозяин спрашивал, - заметил он, встряхивая бутылку. - Тебе, говорит, какую бутылку? Правую или левую? У нас теперь что, и лимонад имеет политическую ориентацию?
Она вспомнила: ах да, это одно из последних популярных в народе массовых сумасшествий, все собирают лимонадные пробки, с левой резьбой и с правой. Там какие-то циферки на внутренней стороне - если они совпадут, то ты получишь деньги. На Пушкинской, под памятником, теперь шумит многотысячный обменный пункт, все меняются пробками, подбирая себе пару.
- Ты это серьезно? - изумился Панин.
-Да.
- Жаль...
- Что жаль?
- Александр Сергеевич наверняка ушел теперь со своего постамента. Я думаю, он давно порывался удалиться с этой площади, но теперь уж точно подался в бега. Он, конечно, всякого повидал идиотизма за последнее время, но это уж слишком.
Он вставил ей в руку стаканчик.
- Давай. Только сразу.
Она зажмурилась и выпила. Сидела, свесив голову на грудь, прислушивалась к себе: теплится ли в ней еще искра жизни, или едкая, вышибающая слезу, жидкость ее уже притушила. Теплится, теплится, и даже больше того, из нее начинает медленно распускаться хрупкий огонек и разгоняет тепло по жилам.
- Это была водка?
- Ну не лимонад же...
- Никогда не пила водку по утрам.
- Я давно заметил, что в твоем воспитании есть этот досадный изъян, - он поцеловал ее в щеку. - Ожила?
- Как будто.
- Ну пошли тогда домой. Только давай пройдемся немного. Туда, к подземному переходу. А то меня на плешке, где когда-то Три столба стояли, смертельная охватывает тоска.
- И меня тоже.