- Господи, да что это опять тут? - слабым голосом спросила Муся, когда до подземного перехода оставалось метров сто. - «Убит»... «Убит»... Опять «Убит»...

Стена серого, приютившего пасторальную башенку, дома была плотно завешана простынями ватмана, в которых полоскались на ветру имена жертв и даты их кончины.

Трудно сказать, что именно эти поминальные тексты означали и кто их тут выставил: то ли Комитет солдатских матерей, то ли «зеленые», то ли представители рудиментарного, потихоньку сошедшего на нет движения за права человека. Тем более занятно, что вывешен был ватман вдоль стен учреждения, имеющего отношение к медицинскому ведомству: после реконструкции в сером доме разместилось нечто здравоохранительное - то ли департамент, то ли министерство, то ли главк, то ли совет, сам черт не разберет, как теперь называются наши государственные конторы.

- Одни покойники, - заметила Муся, вглядываясь в плакаты, - не дом, а стена плача.

- Ага, - отозвался Панин - только что-то прохладно в нашем Иерусалиме... Надо бы пойти узнать, что это за вернисаж такое иерусалимский. Ты в идише как, сильна? Или подзабыла уже?

Вполоборота к ним стоял, широко расставив ноги и сунув руки в карманы форменной куртки с серым собачьим воротником, приземистый, плотного телосложения милиционер, внешность которого была знаменательная двумя деталями: совершенное отсутствие той части человеческого тела, которую называют шеей, и роскошными пышными, черными, как солдатский гуталин, усами.

В сочетании с мясистым увесистым носом эти усы производили впечатление бутафорских. Можно было подумать, что служитель закона украсил лицо клоунской маской, состоящей из очков, розового носа и приросшей к его основанию щетины.

Муся поделилась своими физиономическими наблюдениями.

- Точно! - согласился Панин. - Впрочем, маска у него какая-то несовременная. Эти потешные рожицы давно претерпели существенные конструктивные изменения.

- То есть?

Панин искренне удивился.

- Ты разве не знаешь, что теперь считается хорошим тоном выступать на маскарадах в бутафорских физиономиях, где нос замещен симпатичным, умеренных размеров, мужским половым органом?

- До чего мило! - оживилась Муся. - И устойчивое выражение - «совать повсюду свой нос» - приобретает в этой связи свежий смысл.

Панин ответил ей скорбным взглядом.

- До чего же ты пошлая бабочка...

Человек без шеи сумрачно разглядывал плакат, шевеля губами и приводя в движение свои роскошные усы. Наверное, постижение смысла, сокрытого в коротком, в четыре этажа- выстроенном тексте

НАЗАРОВА

АЛЕКСАНДРА

НИЛОВНА

УБИТА В 1992 ГОДУ

давалось ему с большим трудом.

- Проходите, ребята! - коротко зыркнув в сторону зрителей, посоветовал он.

- А что тут за вернисаж? - поинтересовался Панин.

Милиционер развернулся к нему всем корпусом, что было в общем-то неудивительно при отсутствии шеи, и пошевелил мохнатой губой:

- Да психи, видишь, демонстрируют!

Одного из психов Муся приметила сразу, едва они выбрались из подземного перехода. Он перетаптывался с ноги па ногу и внимательно следил за тем, какое впечатление на публику производит выставка скорбных плакатов.

Это был мужчина лет тридцати. Худое, костлявое лицо, потертая армейская шапка-ушанка, успевшая скорее всего побывать на фронтах второй мировой войны, солдатская шинель без пуговиц и с одним голубым погоном.

От него исходил отчетливый, ветошный какой-то, запах, который, впрочем, напрочь отрицал угрюмый, заряженный мрачной сатанинской энергией взгляд.

- Он псих? - спросил Панин у милиционера.

- Все они тут психи! - со вздохом отозвался страж порядка, наполняя реплику каким-то вселенским, космическим смыслом, и добавил: - Все в этом городе психи. Ты хоть одного нормального видел?

Псих тем временем двинулся в их сторону плавной, раскачанной походкой. На ходу он производил впечатление колокольного языка, мерным покачиванием приводящий в движение тяжелый войлочный колокол, едва не касающийся подолом земли.

- Хорошо движется, - оценила Муся. - Посмотри, как бедрами покачивает. Ему бы манекенщицей работать, а не пикеты устраивать.

Панин пригляделся и поморщился.

- Педик... Спорим, что педик?

- Давай у него спросим, - предложила Муся.

- И спрашивать нечего. Я педиков за версту чую.

Милиционер, смачно сплюнув, отошел к стеклянной

коробке троллейбусной остановки, в которой укрывались от ветра и вполне осязаемых психопатических флюид пассажиры.

- Кто эти люди? - отважно спросила Муся, указывая на стену плача.

- Это жертвы! - пояснил псих с мрачным каким-то воодушевлением и сугубо похоронным пафосом.

Мрачность естественно диктовалась скорбным содержанием плакатов, а воодушевление тем обстоятельством, что кто-то помимо усатого милиционера проявил к уличному вернисажу хоть малую толику интереса.

- Что-то публики маловато, - заметил Панин. - Надо бы вам к таким хеппенингам привлекать кришнаитов. Они очень живописно смотрятся в своих оранжевых балахонах на фоне серой толпы. И в целом придают уличным сборищам оттенок экзотичности. Не говоря уже о том, что эти бритоголовые ребята с опрокинутым в себя взором далеко не бедствуют.

Что верно, то верно, отметила про себя Муся, не бедствуют - если нашли груду денег на аренду мощного радиоканала в FM-диапазоне, круглые сутки наводняющего эфир заунывными песнопениями.

- А кто эти мертвые? - спросила она, опасливо косясь в сторону уличного мартиролога.

- Жертвы психотронного оружия, - торжественно пояснил псих.

Ах, эти... Пару раз ей попадались в метро листовки, вклеенные в стекла вагонов каким-то суперхватким клеем. Они неистово призывали положить конец психотронному геноциду, исходящему то ли из знаменитого здания на Лубянке, то ли вообще из Кремля.

- И как успехи? - спросил Панин, окинув взглядом монументальное непреступное здание здравоохранительного ведомства.

- Формально - никак.

- Что значит формально?

А то и значит: к ним уже выходил из вражеского редута какой-то аккуратно одетый молодой парламентарий с внешностью мелкого клерка, принял петицию, бегло ее изучил и решительно покачал головой: с психами департамент вступать в переписку не намерен.

- Что, так и сказал?

Психотронно-озабоченный пацифист угрюмо кивнул.

- Не падай духом, брат, - ободрил его Панин. - Вы не одиноки. Нас много и мы в тельняшках. Нас всех облучили психотронным оружием. Оттого большинство жителей нашего города толком не может разобрать, на этом ли свете они или уже на том. Но ничего, еще пробьет наш час.

- Когда? - подавшись вперед, с крайней степенью заинтересованности спросил пацифист.

- Когда станет теплее... - туманно отозвался Панин.

Муся краем глаза отметила, что состав читателей уличного мартиролога пополнился. Во-первых, вдоль стен прохаживались телевизионщики, оператор с большой профессиональной видеокамерой и еще какой-то тип с огромным магнитофоном на ремне через плечо.

И во-вторых, компанию усатому стражу порядка составил еще один милиционер, по всей видимости, старший по званию и человек кабинетного труда: начальственная осанка, образцово-показательно сидящая шинель, скупость жеста и прохладное выражение аккуратнейшим образом выбритого лица.

Она вернулась к автобусной остановке, приблизилась к милицейскому вождю.

- Будьте любезны... Это Садовое кольцо? Или центральная аллея больницы имени Кащенко? Так все, понимаете, запуталось...

Начальник не счел нужным отвлекаться. Далеко отведя руку с петиционной прокламацией, он вдумчиво изучал текст, а его усатый коллега отстранял порывавшегося пробиться поближе к начальству манифестанта уверенным жестом, он вытягивал в направлении психа руку с причудливо растопыренными пальцами.

Его пухлая розовая ладонь напоминала пятиконечную морскую звезду.