С тоской косясь на пузатую болгарскую бутылку, Панин скорбно вздыхал, борясь с самим собой.

- Да! - поборол он наконец себя и рухнул на лопатки. - Кондуктор, нажми на тормоза... Во-первых, сейчас утро.

А во-вторых, все равно придется сделать перерыв. Вставай, кудрявая, навстречу дня.

- Нет, - сонно отозвалась она из-под одеяла. - Не хочу. Буду спать до тепла. Мне холодно. Почему в нашем городе все время так холодно?

- Пошли-пошли, - Панин потянул на себя одеяло. - Труба зовет.

- Куда?

- Права же надо выручать, - объяснил он, - возможно, в самом деле валяются где-то там, в деревенском доме. И кроме того в этом доме есть печка. Можно ее натопить и погреться.

- Ну разве что погреться...

И все было хорошо - доехали без приключений, права и техпаспорт отыскались под столом. Муся вспомнила: в ночь перед выездом он искал в своем рюкзачке сигареты, и вытряхивал содержимое на стол - наверное, не слишком аккуратно, и с утра они не обратили внимания на черное кожаное портмоне, валявшееся у ножки стола.

Ночью было тепло и тихо, только где-то на краю поселка выла собака, тонко, протяжно, этот матовый стон, казалось, восходил в небу, охлаждался там и возвращался к земле тяжелым сырым снегом.

- Как по покойнику плачет, - сказала Муся.

- Хорошо... - отозвался из темноты Панин.

- Что хорошо?

- Что это не наша собака.

Они поднялись еще в сумерках, перекусили на скорую руку и тронулись в обратный путь. Завидев впереди знакомый указатель «П. Марс», Панин начал притормаживать.

- Проведаем нашу сестру, - объяснил свои намерения Панин, сворачивая с трассы. - Возможно, мы просто галлюцинировали там, на оптовом рынке. Хм, гляди, - сказал он, прищуриваясь. - Похоже, что салон закрыт, все ушли на фронт.

Дверь вагончика была приоткрыта, она вяло покачивалась на ветру, в этом мерном движении на фоне мертвого и беззвучного пейзажа звучала какая-то тревожная нота.

Она прошли за ограду.

- Подожди, - придержал ее Панин у входа в домик. - Я мигом.

Он в самом деле обернулся мигом. Она не могла с уверенностью сказать, сколько он отсутствовал - наверное, недолго, минуту, полторы от силы. Но и этого ему хватило. Когда он возник на пороге, она подумала, что вот так, очевидно, должен выглядеть человек, обреченно прощающийся со своей душой, отлетающей к небу - низкому и влажному, изрытому нездоровой какой-то, фактурно напоминающей прокисшее молоко, облачностью. И так же бледнеет его лицо, остывают глаза и вот так же безвольно распахивается рот, и слабая искра жизни чувствуется разве что в мелко подрагивающих пальцах, ощупывающих отплюнувшийся испариной лоб.

Он качнулся вперед, неустойчивой походкой, на манер слепца, преодолел три ступеньки крыльца и остановился в двух шагах от нее.

- Панин...

Он не слышал. Характер его бессмысленного, латунного взгляда говорил о том, что, возможно, и не видел.

- Панин, - она осторожно дотронулась до его локтя.

Кажется, он и не чувствовал. Он напоминал человека, захваченного врасплох приступом лунатической болезни, медленно перерастающей в почечную колику - она чувствовала, как внутри его набирает обороты упорный волчок, крутится, крутится, раскаляя внутренности, и вот он наконец, схватившись за живот, переламывается пополам, падает на колени. Выворачивало его долго и отчаянно - наизнанку.

Она отволокла его к калитке, прислонила к заборчику.

- Посиди тут, я сейчас, - она погладила его по голове и направилась к дому.

- Стой, - тихо, но твердо скомандовал он.

Она споткнулась на ровном месте, обернулась.

Он покачал головой - стой, не ходи! - возможно, у него не было сил повторять, но скорее он надеялся на взгляд, и надеялся ненапрасно: в глазах стояло выражение, оглушающее куда сильнее, чем даже самый отчаянный окрик.

Он попробовал подняться на ноги. Она подбежала, помогла.

Обвалившись на забор, он смотрел в сторону трассы, откуда по направлению к ним плыли, раскачиваясь на штормящем проселке, милицейский уазик и белый рафик с красным крестом на боку. Из милицейской «канарейки» неловко, боком вышагивал пышноусый Семеныч и указывал в сторону вагончика.

- Тут этим не обойтись, - тихо сказал Панин. - Нужна пожарная машина с брандспойтом.

В ответ на ее вопросительный взгляд он пояснил:

- Там крови по колено. Это какой-то анатомический театр. Ее просто разрезали на части, предварительно выпотрошив.

Они задержались тут часа на два. Рыжий лейтенант, густо забрызганный веснушками, приземистый и коротконогий и с брюшком - при взгляде на него возникали ассоциации с грибом-боровиком - записал показания, хотя показывать им, в сущности, было особенно нечего.

Потом из дома выволокли черный пластиковый пакет, погрузили его в «рафик». Дом опечатали.

Они остались сидеть на лавке у входа. Семеныч понуро молчал, посасывая свои кавалерийские усы. Наконец он рассказал, что нашел ее с утра. Зашел в вагончик, увидел и, как пьяный, побрел к трассе ловить попутку, чтобы добраться до ближайшего поста. Вот и вся история.

- Это не местные, факт, - закончил он.

- Факт, - подтвердил Панин. - Местные вряд ли расписываются на латинице.

- Что? - не поняла Муся.

Там на стене кровью было намалевано слово, пояснил Панин.

- Какое?

Он пожал плечами:

- На английский не похоже.

- А на что похоже?

Он прикрыл глаза, восстанавливая роспись в памяти, и его передернуло. Отплюнувшись, он подобрал с земли прутик и написал на песке.

- Третья буква точно «К»? Может быть, «R»?

- Пожалуй... Да, скорее «R».

- Тогда это немецкий.

Он наклонился и внес правку, закруглив верхнюю рогатку «К».

Теперь на песке лежало слово

HURE

- И что это означает?

- По-немецки это «шлюха».

- Стало быть, констатация факта... Скажите, - он тронул за руку соседа по лавке. - Она тут все время была? Не пропадала?

Пропадала, позавчера. Семеныч уже было думал, что с концами. Ушла. К дальнобойщику каком-нибудь пристроилась и - ту-ту. Он и не искал. Ищи ее... Что ветра в поле искать. Но вчера вечером объявилась, сказала: все, дядя, съезжаю от тебя, в Москву. Хватит, сказала, мужикам в ватниках давать.

- Какая разница кому давать, - философским тоном изрек Панин. - Мужикам в ватниках. Или в клубных пиджаках.

- Не, - возразил Семеныч, продул папиросу, фигурно смял мундштук и сунул его под роскошный ус. - Она вообще с этим делом завязать решила. Актеркой, говорит, буду... - он закашлялся от чересчур долгой затяжки. - Видал чего, актеркой!

- Что?

- А-а-а! - махнул рукой Семеныч и тяжело, приволакивая ногу, побрел в сторону леса, из-за которого раздался истерический вой циркулярной пилы.