Она дышала теплом в ухо, тронула горячими губами щеку, оставила на ней сухой след сдержанного братского поцелуя, прислонилась лбом к плечу, задышала ровно, успокоенно, возможно заснула. Он осторожно отодвинулся, сел на кровати, откинул одеяло.

Она лежала в странной, не вполне для нормального человека удобной позе - полу на боку, полу на груди, утопая лицом в подушке и вытянув руки вдоль тела. Чернильная синь, сочащаяся от окна, стекала по бедру и густела, наливалась чернотой в маленьких, сложенных лодочкой ладошках.

Какой-то ночной дальнозоркий автомобиль, медленно прокативший под окнами, втолкнул в комнату полукруг прохладного, со стальной начинкой, галогенного света, тут же впитавшегося в стойку оконной рамы. Этот всполох дотянулся на своем излете до кровати, облив ее причудливой цветовой влагой - всякий мало-мальски сведущий в энтомологии человек наверняка бы саркастически скосил рот: ну нашли чем удивить!.. обычный тривиальный экземпляр из семейства волнянок - ее грешно с какой-то еще бабочкой спутать!

Он укрыл ее одеялом, поправил подушку. Стараясь не поднимать в потемках излишнего шума, он пошарил на нижней полке сервировочного столика и нащупал там среди тарелок, кастрюлек и каких-то еще кухонных емкостей нечто стеклянное, приятно ласкающее ладонь плоской фляжечной формой.

Перебирая в уме возможные варианты - «Смирновская»? «Финляндия»? Джин? - он извлек посудину с полочки, поднес ее к глазам, ознакомился с наклейкой и шепотом послал немыслимые проклятия на голову ни в чем не повинной Муси, погруженной в глубокий сон.

Это был «Биттнер».

Он сделал большой глоток прямо из горлышка - хорошо пошло; травяной привкус чувствуется, но терпеть можно.

Повторил - очень, очень хорошо.

Ах, Биттнер, шептал он, аромат губ моих, энергия крови моей, бальзам души моей и именины сердца - язык, с разбегу ткнувшись в зубы, отлетает к небу: Бит-т-нер, Биттнер, Биттнер...

- Надо же, ты оказывается, умеешь петь...

Панин вздрогнул. Он был уверен, что Муся спит. Впрочем, на то она и Lymantria monacha, чтобы видеть и слышать во тьме - маленькая бабочка, сестра ночи.

- Я пел?

- Что-то вроде того... Что-то про Биттнер напевал.

- Ах, вон что. Тогда понятно. Жаль, что я не тот классик с холодной, как у рыбы, кровью, о котором ты как-то вскользь упомянула. Я бы не напел, а воспел - любовь. Любовь глубокую, трепетную, сокровенную.

- Лолита? - усмехнулась она.

- В каком-то смысле... С той лишь разницей, что моя Лолита размножена во множестве сортов: «Московская», «Столичная», «Старомосковская», «Привет», «Смирновская», «Абсолют», «Асланов», «Демидов», «Финляндия» - у моей возлюбленной десятки ипостасей, и в каждой своя душа, свой характер и темперамент.

- Ложись, погрей меня... Холодно мне, холодно.

- Знаешь, я хотел тебе сказать...

- Скажи.

- Тебе в самом деле не грозит залететь?

- Я же тебе говорила. Нет, не грозит. А к чему ты опять про это?

- К тому, что мне от тебя ничего не надо. Абсолютно ничего.

Мысль сформулирована грубо, на зато честно, подумал он.

Ничего такого не надо, что влечет за собой неизбежное врастание - в эту странную обстановку ее комнаты, где живет безалаберный какой-то неуют, в эти идиотские створчатые зеркала, старый потолок, высокий, опирающийся на пышный лепной бордюр, в засохшую герань на окне - это врастание опасно тем, что не имеет отчетливых внешних признаков.

- Не бойся. Мне от тебя тоже ничего не надо, - в ее усмешке чувствовался горький привкус. - Ничего.

- Ты это серьезно?

- Конечно... Ты же скоро уедешь. В тот город, где солнце на бульварах и женщины похожи на женщин, а не на полуживых бабочек... Ты поедешь на поезде?

- Да, до Варшавы сначала. А потом дальше.

- Я тоже не люблю летать на самолетах. Люблю железную дорогу. Ее голоса, запахи ее... Люблю кричать под мостом, а почему - не знаю.

Встала, прошлась по комнате, зажгла ночничок, уселась на диван, опустила голову. На лицо, как занавес на сцену, наехали полы роскошной с пепельным отливом, шевелюры.

- Ничего, - голос звучит из сценических глубин глухо и скорбно. - Ничего мне от тебя не надо, - подошла, поцеловала его в подбородок, коротко, как целуют брата. - Не стоит брать в дорогу лишний багаж, ведь так?

Вот и славно, подумал он. Тебе ничего не надо от нее. Ей - от тебя, на сегодняшний день это самая устойчивая связь, какая только может существовать между мужчиной и женщиной, таков нормальный, невычурный, без натужного выпендрежа, роман конца двадцатого века. Он хорош тем, в первую очередь, что честен; пожалуй, именно в каком-то таком романе можно выжить, все остальные ипостаси жанра мне уже не потянуть: ни авантюрную, ни куртуазную, ни романтическую, ни сентиментальную, да, положа руку на сердце, эти пресловутые «Цветы сливы» мне тоже не поднять, максимум, на что я способен, - так, эпизод, ну, может быть, короткая глава, да и то, если выпью.

- Кстати, - оживился он. - Выпить у тебя ничего не осталось?

Он нащупал на тумбочке пачку сигарет, поискал спички.

- Дай рюкзачок, пожалуйста. Вон он, около зеркала. Там должна быть зажигалка.

Высыпал содержимое на пол; содержимое - это сильно сказано: мелкая табачная крошка, старая записная книжка, напоминающая в профиль колоду измочаленных карт, пустая пластиковая коробка из-под «Тик-така», почти выдохшаяся зажигалка с изображением Девы Марии.

- Господи, что это? - спросила она, рассматривая зажигалку.

- Да их полно в ларьках, - отозвался Панин. - Мы ж возвращаемся наконец в лоно церкви. Вот какой-то очень толковый человек и решил наконец проблему коммерческого применения библейских персонажей, украсив зажигалки изображением апостолов и великомучеников. Особым спросом эти библейские кресала, насколько я понимаю, пользуются у бандитов и проституток, - он пожал плечами и добавил: - Что, наверное, в порядке вещей.

Потом вывалились походная зубная щетка в пластиковом пенале, пара телефонных жетонов и коричневый кошелек, принявший от привычки лежать в заднем кармане джинсов форму согнутой ладони, протянувшейся за подаянием.

В лице Панина вдруг возникло выражение озабоченности. Он перевернул рюкзачок вверх дном, потряс, однако ничего кроме мелкой табачной крошки добыть ему оттуда не удалось.

- Дело швах, - хмуро заключил он. - Где-то я посеял права. Хорошо еще на гаишника не напоролись... Черт. Наверное у тебя на даче оставил.

- А зачем ты их вынимал?

- Да черт его знает. Может, когда жемчужину твою искал. Ничего, завтра смотаемся. А пока я намерен грустить и скорбеть... Надо же, е-мое, права посеять. Ладно, зальем горе.

Он поднял с пола свой кошелек.

- Не так чтобы много... - сосредоточенно пересчитывал он растрепанные купюры, - но на два «Слънчева бряга» хватит. Я мигом, одна нога здесь, другая там...

- Не зарекайся, - улыбнулась она, припомнив его давешнее предостережение. - Накаркаешь.