«Накаркал», - с тоской признался себе он.

Негр напал на него неподалеку от метро. Минут пять они выясняли отношения на доступных языках, на языке Шекспира главным образом. Когда эта черная глыба налетела на него при выходе из подземного перехода, фамильярно толкнув в плечо, и начала чрезмерно, на итальянский манер, жестикулировать и изрыгать из гигантского рта жаркое дыхание Сахары, он вежливо отстранил его ладонь цвета кофе с молоком и сдержанно парировал его навязчивые приставания знакомой всякому интеллигентному человеку репликой:

- Fuck away!

Язык Шекспира никаких ответных добрых чувств в собеседнике не пробудил. Напротив, он продолжал фонтанировать клокочущими гортанными звуками, в которых если и можно было уловить качество человеческой речи, то очень и очень причудливой.

Панину казалось, что он разговаривает на каком-то своем личном наречии, существующем в единичном экземпляре. При этом негр бесцеремонно лапал его гигантскими баскетбольными ладонями, и норовил ласково погладить по щеке. Опрокинув урну, битком набитую пустыми пивными банками и окровавленными бумажными тарелочками из-под хот-догов с кетчупом, они шарахнулись к широкой и яркой, роскошно укомплектованной витрине ночного киоска, на козырьке которого красовалось извещение о круглосуточной выдаче всем желающим горячей пиццы.

В узком проеме между амфитеатром восходящими полками Панин краем глаза отметил бледное, с полуобморочным выражением лицо палаточника лет двадцати двух.

Быстро скалькулировав в уме возможные объемы урона - если черно-белая фигура, напоминающая старый эстрадный номер «нанайская борьба» - въедет в хрупкую витрину, он не нашел ничего лучшего, как согнув ногу в колене, резко толкнуть ее вверх.

Его туземный брат издал некий гиппопотамовый звук, согнулся и вцепился в ушибленное место. Его лицо - глаза с голубоватым отливом белков, ширококрылый, как стервятник в момент посадки, нос, узкий лоб и впалые щеки - превратились в один гигантский рот, чья ослепительная розовость, беззащитность, мягкость и влажность вызывали совсем уж неприличные ассоциации.

Роста он был среднего; белая шерстяная шапочка сидела в обтяжку, да к тому же имела откровенный фасон с закатанным в трубочку рантом, так что в потемках можно было предположить, что наш российский негр использует в качестве головного убора известное противозачаточное средство.

Гардероб его составляли замызганная болоньевая куртка, голубые джинсы с рваными ранами на коленях да истрепанные отечественные кеды. Он был худ, жилист и, чувствовалось, достаточно силен физически.

Паренек в палатке, испуганно косясь в сторону опасной уличной сцены, что-то горячо и страстно нашептывал в черный пенал портативной рации. Очень мило, подумал Панин, сейчас сюда прибудет охрана, и из нас приготовят начинку для пиццы: будет чем закусить завтра гражданам, собирающимся здесь попить пивка.

Туземный брат не собирался возобновлять полемику, присев на высокий парапет подземного перехода, он тонко заскулил. Панин хотел было отлить какую-нибудь хорошую фразу на твердой и прохладной, как лоб покойника, латыни, но что-то его остановило.

Рыхлым пятнистым ромбом падающий от витрины на грязный асфальт свет дотягивался острым углом до ветхого расквашенного кеда, голосом проснувшегося в ночи младенца - уай-уай-уай! - заскулил вдалеке чей-то автоаларм, его поддержала сторожевая собака на огороженной металлической решеткой стройплощадке, и Панин почувствовал - что-то между ними произошло - и поднял глаза.

Негр стоял с протянутой рукой, в его согнутой лодочкой ладони стояла молочно-кофейная лужица.

В заднем кармане джинсов у Панина было несколько сотенных бумажек, оставшихся от покупки бренди. Он положил их в протянутую ладонь, свернул с горлышка черную пробку, протянул негру.

Тот кивнул и, широко распахнув рот, не прикасаясь губами к горлышку, влил в себя основательный глоток.

Краем глаза Панин отметил, что их уединение вот-вот будет нарушено.

От троллейбусной остановки, где медленно вращался стеклянный куб, в плоскостях которого разжиревшая и слегка обрюзгшая «Машина времени» рекламно скалилась, изображая трогательный адюльтер с фирмой «Toshiba», к ним двигался страж порядка.

- Как тебя звать? - спросил он собутыльника на языке Толстого и Пушкина.

- Сикоко Мамаду, - широко улыбнулся негр.

- Атас, Сикоко!

- Да! - быстро отреагировал он, затравленно завертел головой, и как-то неловко, на типичный женский манер выбрасывая вперед ноги, побежал в узкий проход между строительной площадкой и угловым домом.

- Шапку сними, дурак! - крикнул Панин ему вослед.

- Документики! - кто-то дернул его за рюкзачок.

Это был сержант лет двадцати с сочным здоровым румянцем на щеках, затушевать который не удавалось даже сумеркам. Он ждал, лениво гоняя спичку из угла в угол рта. Паренек в палатке по-индюшачьи двинул головой - толкнув вперед острый подбородок и тут же втянув его на место: дескать, вот так, приятель.

- Корову пасешь? - спросил Панин, запихивая бутылку в рюкзак.

- Чего? - сержант выплюнул спичку. - Какую корову? - Как это какую? Священную... Говорят, частная собственность - это священная корова. Во-первых, ее надо охранять, а во-вторых, регулярно доить. А то она захворает маститом.

Сержант подтолкнул его под локоть.

- Документов нет, значит, пошли.

- Пошли, - Панин двинулся первым, сцепив на тюремный манер руки за спиной. - Знаю... Шаг вправо, шаг влево... Знаю.

Впрочем, охота к приключениям у него пропала. Он полез во внутренний карман куртки за паспортом. Без паспорта на улице теперь появляться нельзя.

Подышав на застывшую руку, сержант принял документ и подвинулся ближе к свету и принялся за его изучение, время от времени перебрасывая быстрый взгляд с фотокарточки на оригинал. Наконец захлопнул бордовую книжечку и на секунду задержал ее в руке, как бы взвешивая, на какую сумму она может потянуть.

Похоже, он пришел к заключению, что ни на какую.

- Ох уж эти мне!.. Гоняем их гоняем, а они опять за свое, черножопые.

- Да я не заглядывал.

- Что? - угрюмо переспросил он. - Куда?

Панин объяснил, что не заглядывал этому негру в задницу, поэтому не берется утверждать, какого именно она у него оттенка.

- Ладно, иди, раз ты местный, - милостиво разрешил страж порядка.

Панин отошел к киоску и вернул хозяину его индюшачий жест: моя милиция меня бережет!

- Сомневаюсь, - зевнул тот и углубился в чтение какой-то амбарной книги с разграфленными ручкой листами, он сосредоточенно водил пальцем по столбцам цифр, как будто не просто пытался осмыслить содержание той или иной графы, но и для верности оценить его на ощупь, при этом от зубов его отскакивало мелкими стежками размеченное цоканье, наконец он поднял лицо от книги прихода и расхода, на четверть профиля развернул его вправо, отчего приобрел значение пантомимически точной копии Николая Второго, поеживающегося в наклейке на крайней справа бутылке.

Бутылка запотела, и Панину показалось, что на скорбных глазах государя навернулись слезы.