Куда устремлены глаза, она догадалась примерно через полчаса после того, как они оставили за спиной окружную. По дороге завернули на один из окраинных рынков, притулившийся вблизи железнодорожной станции. Панин скрылся в торговых рядах, она осталась в машине: пусть купит сам, к чему душа лежит. У нее лежала - ни к чему.

Он возвратился минут через двадцать с несколькими пластиковыми пакетами, бросил их в багажник и, захватив свой рюкзачок, направился к алкогольному ларьку. Чем он упаковал походный ранец, ее не волновало.

Выехали за окружную и понеслись куда глаза глядят.

Наконец впереди возник знакомый мост, под которым она когда-то истошно орала, состязаясь с грохотом колес и сцепок, чем и дала, как выяснилось, разгон этому сюжету.

- Притормозить? - нерешительно спросил Панин.

- Да.

Они остановились под мостом.

- Ты не знаешь, твой поезд пройдет здесь?

- Не знаю... Мало ли мостов на этом пути... Хочешь поорать?

- Нет. Ты сам говорил, что этот фильм мы уже отыграли. Поехали отсюда. Давай, жми на газ. По несчастью или к счастью истина проста - никогда не возвращайся в прежние места.

- Я не люблю Шпаликова, - хмуро заметил он.

- Я знаю. Ты всех не любишь.

- Кроме бабочек.

Добравшись до дома, они первым делом растопили печку, уселись за стол. Было совсем тихо, только где-то далеко, на краю земли тонко взвизгивала электричка. Тепло медленно шло по дому, наполняя его уютом.

- У меня для тебя есть маленький подарок, - сказала она. - Кинь мне мою сумочку.

Сегодня перед выходом из дома она разбиралась в шкафу, наткнулась на жестяную коробку из-под печенья курабье, в крышке которой стояли сочные и яркие, в майский день снятые с натуры кремлевские виды: река - голубая, на реке пароход - белый-белый, гранит набережной - сер, трава - зелена, стена - красна; в этой коробке все, что осталось от бабушки, заколки, брошь гранатовая, простенькое колечко, серебряный наперсток, овальное зеркальце в оправе из черепашьей кожи, серебряный крестик - немного же осталось от бабушки... И россыпь мелких желтоватых горошин, соскользнувших с нитки, разбежавшихся по углам. Одну она захватила с собой.

Положила ему в ладонь.

- Восток дело тонкое, - усмехнулся он, сжимая кулак. - Настоящий?

- Естественно. Прежние люди питали слабость именно к настоящему... Ну, расплетай косу.

Да, расплету, мы очиним наши перья, наполним чернильницы густой и темной влагой, лист писчего шелка разглажен и чист, готов принять первый росчерк пера, вскрикнуть от боли по утраченным иллюзиям - мы будем писать этот роман долго, тщательно, напрягая фантазию, и да не иссякнет горячая влага в наших чернильницах; а потом мы в изнеможении отвалимся друг от друга, задуем свечу и уснем сном младенца, а поднимаемся наутро бодрыми, сильными, здоровыми и красивыми, соберем исписанные бессознательной рукой шелка и отнесем для прочтения врагу нашему, и встанем у него за спиной, станем наблюдать за медленной казнью.