Под утро в воскресенье он опять бредил, беспокойно ворочался во сне и все бормотал:
- Нет, нельзя тут ставить поселение, нельзя...
Она выбралась из-под одеяла, подошла к окну.
Панин жил на втором этаже. Снизу, от крохотного газончика, вырубленного в асфальте, полз наверх по веревочным вантам мощный, пышно клубящийся куст дикого винограда - потому в комнате вечно стоял сумрак.
Она подняла язычок шпингалета и распахнула раму. Прохладный воздух пошатнул ее.
- Жив он, - послышался тихий голос Панина за спиной... - Не бойся, посмотри сама.
Она, как слепец, нашаривающий в воздухе мнимую опору, протянула руку, медленно опустила ее к карнизу. Ладонь коснулась чего-то сухого и жесткого, клубящегося вроде мотка кошмарно перепутанной тонкой проволоки. Нащупав пальцами одну из тонких нитей этой всклокоченной субстанции, она согнула ее - ах, обломилась... И еще одна нить обломилась, и еще одна - да нет же, нет, милый мой Панин, он зиму не пережил, такая скверная выдалась зима, то дождь, то стужа, то гололед, то оттепель, то дождь под Новый год, то снегопад апрельский: ему просто не хватило сил, и его ветви сухо ломаются в пальцах, как спички... Но вдруг она ощутила в руке толстую и слегка влажную жилу, она была податлива и эластична, изгибу нисколько не сопротивлялась, и от нее шли во все стороны побочные русла живой плоти, здоровые и сочные.
- Чувствуешь? - сказал Панин. - Ничего... Сухие черенки сбросит, на их месте новые народятся. Живучее же растение этот дикий виноград, не то что культурная лоза... Ты асфальт расковыряй, сунь его в землю, а он и примется - дикий потому что и природе не поперек...
- Почему ты не уберешь его? Сумрачно дома и сыро наверное.
- Да ты что, монашка?! - изумился Панин. - Он же мне брат родной, близняшка. Так и живем, осенью впадаем в летаргию, спим до тепла, а весной начинаем зеленеть. - Панин, Панин, скажи мне теперь - что за поселение? И почему его нельзя ставить? Расскажи...
А нечего особенно рассказывать, Lymantria monacha, когда ЭТОТ странный народ, склонный по три раза на веку сниматься с насиженного места и кочевать в поисках других просторов, добрался наконец до города, он думал было обустроиться на новом месте... Поселение ставить - дома и храмы в честь Спасителя по новой возводить, Манежную площадь перекапывать, Замоскворечье офисами заселять, улицы мостить, оптовые рынки раскидывать, но прежде надобно под поселение место найти.
- А что, разве нельзя где ни попадя? Где присел, там и избу складывать - нельзя?
Нет, с давних времен известно: места бывают разные, «гнилые» попадаются, а то и вовсе «проклятые», в таких местах человеческое жилье ставить - себе дороже: дети станут рождаться больные, скот дохнуть, закрома гнить, жучки-древоточцы стены начнут грызть, и будет у всех в сердце большая тяжесть... Это, бабочка, не дремучее суеверие, теперь геофизика уже научилась находить геопатогенные зоны на месте прежних «гнилых»: прошлые люди такие вещи умели чувствовать и уважать, потому и не селились, где ни попадя.
- А как уберечься от гнилого места?
И на то был верный способ, звали юродивого: вот тебе, милый человек, лоза, бери ее в руки и принимайся за дело - ходи да броди, лозой поводя над землей. Он и бродил - долго, иной раз целые месяцы напролет. Где лоза ровно стелется - там ничего земля, где опускается - там колодец рыть, а где вертится, крутится, как будто в приступе лихорадки, - там нельзя, гиблое место, гнилое.
- Совсем ничего нельзя, ничегошеньки?
Ну почему... Выпасы можно огораживать. Скотные дворы ставить. Скотные дворы - в самый раз.
- А кабак?
- Кабак?
- Да, кабак?
Можно кабак, можно. Потолок чтоб низкий, давящий - весь в черной копоти, и вонища по углам стоит в полный рост, а на полу блевотины по щиколотку, свечи сальные на грубых столах, дым коромыслом, бабы потные и липкие, мужики косые да рябые, песнопения под гармозу, драка, сопли кровавые, и ни одного красного угла, все четыре черные... Такой можно, в самый раз будет.
Он встал, подошел к окну, долго смотрел во двор.
- Уедем, а?
- Куда? - спросила она.
- А куда глаза глядят.