В одном персидском труде по всеобщей истории XIV века автор, рассуждая о Европе, замечает, что «франки говорят на двадцати пяти языках, и ни один народ не понимает языка другого. Единственное, что у них общее, — добавляет он, — это их календарь, письменность и цифры».[50] Для средневекового мусульманина это было естественное замечание, ибо он привык к языковому единству мусульманского мира, где два, а иногда и три основных языка служили не только нуждам узкого круга духовенства (подобно латыни в Западной Европе), но и являлись действенным средством всеобщего общения, вытесняя местные языки и диалекты на всех уровнях, кроме самого низкого.

Поначалу среди мусульман использовался лишь один язык — арабский, язык Корана и арабских завоевателей. Некоторое время арабский был практически единственным языком управления, торговли и культуры на мусульманских землях, с поразительной быстротой вытеснив прежние культурные языки — латынь, греческий, коптский, сирийский и персидский, процветавшие на территориях, вошедших теперь в состав исламской империи.

Латынь и греческий исчезли почти полностью; коптский и сирийский сохранились как богослужебные, но не разговорные языки христианских меньшинств. Лишь персидский вступил в новую фазу своего развития. С исламизацией Ирана возникла новая форма персидского языка, записываемая арабским письмом и содержащая огромный пласт арабских заимствований; он отличается от доисламского персидского так же, как английский — от англосаксонского. Со временем персидский стал вторым по значимости культурным языком исламского мира, широко распространённым в Центральной Азии, Индии и Турции, а также в собственно Иране.

Приход тюрок из Центральной Азии на Ближний Восток и установление тысячелетнего турецкого господства в мусульманских землях принесли с собой третий основной язык ислама. До вхождения в исламский мир тюрки исповедовали целый ряд религий и записывали свои языки несколькими видами письма. В подавляющем большинстве они стали мусульманами, и различные тюркские языки прошли те же процессы, что и персидский. Возник новый мусульманский турецкий язык, записываемый арабским письмом, с огромным слоем заимствованной лексики из арабского, а теперь и из персидского языка. Позднее другие мусульманские языки появились в Южной и Юго-Восточной Азии, а также в черной Африке. Однако в сердцевинных землях ислама и старых центрах мусульманской цивилизации в Центральной и Юго-Западной Азии, в Северной Африке и Европе во всеобщем употреблении находились лишь три языка: арабский, персидский и турецкий.

Как правило, арабы, даже самые образованные, знали только арабский. Образованные персы знали арабский и персидский. Образованные турки знали арабский, персидский и турецкий. Персидский стал классическим языком; арабский же был одновременно и классическим языком, и языком Писания, и неотъемлемой частью образования всех образованных мусульман, независимо от их этнического и языкового происхождения. И персидский, и турецкий, равно как и другие языки, используемые мусульманами, записывались арабским письмом и черпали свою интеллектуальную и понятийную лексику почти исключительно из арабских источников.

Связь между религиозной принадлежностью и письменностью была полной. Иудеи пользовались еврейским письмом не только для древнееврейского, но и для других языков, на которых они говорили. Христиане пользовались сирийским письмом не только для сирийского, но и для арабского языка. А мусульмане пользовались исключительно арабским письмом. Для мусульман изучать письменность неверных означало бы, так сказать, акт нечестивости, даже осквернения, и немного нашлось среди них таких, кто хотя бы попытался выучить иностранный язык. Неисламские языки оставались неизвестны, за исключением тех предварительных знаний, которые приносили с собой в лоно ислама новые обращенные.

Подобное положение вещей разительно контрастирует с тем, что преобладало в Европе, разделенной на множество стран и народов, каждая со своим языком. Европейцы на раннем этапе ощутили необходимость изучать языки, помимо своего собственного, и готовить для этого соответствующие пособия. В исламском же мире грамматика и лексикография долгое время ограничивались арабским языком, преследуя религиозную задачу — дать возможность неарабским обращённым в ислам читать и понимать священные тексты.

Общее отсутствие интереса к иностранным языкам наблюдалось даже в таких пограничных областях, как мусульманская Испания, где на протяжении веков мусульманского правления романское просторечие, развившееся впоследствии в испанский язык, было широко распространено и, безусловно, известно как мусульманам, так и иудеям, и христианам. Об этом свидетельствует принятая как у мусульманских, так и у иудейских поэтов практика добавлять к своим арабским или древнееврейским лирическим стихам припев на романском просторечии. Такого рода припев, известный как харджа и записанный либо арабским, либо еврейским письмом, составляет важный источник сведений по ранней истории испанского языка и литературы. Тем не менее, похоже, это не породило у мусульман сколько-нибудь глубокого интереса к тому обществу, из которого он вышел. Харджа — не более чем стилистический приём: припев, взятый из разговорного языка и, вероятно, призванный указать на популярный мотив. Его использовали в определённом роде поэтической импровизации — и нигде более. Существует целый разряд литературы, в которой испанские арабские писатели превозносят славу аль-Андалуса — арабское название мусульманской Испании, — противопоставляя её претензиям старого мусульманского Востока. Они много говорят о красотах испанского ландшафта, богатстве её городов и достижениях её мусульманского народа. Они не считают нужным упоминать её прежних или иных обитателей. От всех восьми веков мусульманского присутствия в Испании дошёл лишь один документ, указывающий на какой бы то ни было интерес к европейскому языку. Это очень поздний фрагмент, всего лишь листок бумаги, содержащий несколько немецких слов с их арабскими эквивалентами.[51] Из бесчисленного множества учёных и филологов, процветавших в мусульманской Испании, лишь один, некий Абу Хайян из Гранады, умерший в 1344 г., по сообщениям, интересовался чужими языками. Он выучил турецкий и эфиопский.

Это не означает, что искусство перевода было неизвестно в средневековом исламе. Напротив, переводческая деятельность в направлении как на арабский, так и с арабского языка, вероятно, была более оживленной, чем на каком-либо другом языке в прежние века. Тексты религиозного, правового, а впоследствии и иного содержания переводились на персидский, турецкий и другие мусульманские языки для наставления верующих; научные же и философские тексты переводились на древнееврейский и латынь для обучения иудеев и христиан, и через эти переводы, в свой черёд, они становились доступны западному миру.[52]

Более непосредственное отношение к делу имеют переводы, выполненные на арабский язык с более ранних литератур. Согласно арабской традиции, это движение началось на рубеже VII–VIII веков, когда один из принцев правящей династии Омейядов распорядился перевести несколько греческих сочинений по алхимии. Переводчиком был некий Стефан, судя по имени — явно христианин. Самые ранние переводы, по-видимому, делались для частного пользования, и от них мало что сохранилось. Выбор определялся практическими соображениями и сосредоточился на двух областях: медицине и алхимии. Кое-какой религиозный материал также стал доступен, поскольку знакомство с иудейской и христианской религиями могло способствовать лучшему пониманию Корана.

Переводческое движение расширило свой размах при халифах из династии Аббасидов, сменивших Омейядов в середине VIII века. Перенос столицы из Сирии в Ирак привёл к усилению ближневосточных и ослаблению средиземноморских влияний. Некоторые труды, касавшиеся главным образом искусства управления и придворного церемониала, переводились со среднеперсидского на арабский; другие, по математике, — с индийских языков. Однако основная масса переводов имела греческое происхождение и выполнялась либо непосредственно с греческого, либо через посредство сирийских версий. Переводчики все как один были немусульманами или новообращёнными. Большинство составляли христиане, несколько человек — иудеи, а остальные принадлежали к общине сабеев.

Выбор переводимых трудов весьма поучителен. Арабские переводы с греческого состоят в основном из книг по двум направлениям — философии и науке. Первое включает классические философские сочинения Платона и Аристотеля, а также ряда других древних философов, в том числе герметические, гностические и неоплатонические тексты. Второе охватывает медицину, астрологию и астрономию, алхимию и химию, физику и математику. Некоторое внимание уделялось и технической литературе, в частности трудам по сельскому хозяйству. В X веке были переведены два трактата на эту тему: один с арамейского, другой с греческого.

К тому времени, когда мусульмане пришли в восточное Средиземноморье, эти земли были уже в подавляющем большинстве христианскими, и эллинистическое наследие в значительной степени достигло мусульман уже пропущенным через фильтр восточнохристианских церквей. Именно этим отчасти объясняется выбор, сделанный мусульманами и работавшими на них переводчиками относительно того, какие греческие тексты переводить. Однако это лишь часть объяснения, а не всё оно целиком. Некоторые тексты, лелеемые восточными христианами, были мусульманами отброшены; другие, находившиеся у восточных церквей в пренебрежении, были извлечены заново непосредственно из древних текстов или через классическую учёность Византии.

Главным критерием отбора служила полезность, хотя, как показывает движение от астрологии к астрономии и от алхимии к химии, со временем это могло привести к более отстранённой научной любознательности. Критерий полезности применялся к философии в не меньшей степени, чем к науке. Полезность не следует понимать в узкоутилитарном смысле. Она включает труды, цель которых — позволить человеку достичь того, что мусульманские философы называли са‘ада, блаженством, соответствующим греческому понятию эвдемонии. Хотя это обоснование философии и выражено в абстрактных терминах и связано с абстрактными понятиями, оно опирается на стремление к определённым, вполне конкретным приобретениям — как духовным, так и материальным. Если наука печётся о здоровье и благополучии человека в этом мире, то философия помогает подготовить его к миру грядущему. Перевод и изучение философских текстов были, по сути, религиозным занятием, и влияние греческой мысли на мусульманское богословие было очень значительным.

Никто не пытался переводить греческую поэзию, драму или историю. Литература — опыт одновременно глубоко личный и обусловленный культурой. Чужую эстетику трудно оценить, и художественный перевод в прошлом встречался крайне редко, лишь там, где существовал тесный культурный симбиоз. Известны переводы с греческого на латынь, с арабского на персидский, с китайского на японский. Там же, где подобная связь отсутствует, науку и даже философию иногда переводят, литературу же — почти никогда. Перенос поэзии через границу одной цивилизации в другую начинается в Европе раннего Нового времени. Для средневековых мусульман литература чуждого и языческого общества не могла предложить ни эстетической привлекательности, ни нравственного руководства. История этих отдалённых народов, лишённых пророков и священных писаний, была всего лишь чередой событий, не имеющей ни цели, ни смысла. Для мусульманина литература означала поэзию и красноречие его собственной богатой культурной традиции. История была осуществлением Божьего замысла о человечестве, явленным в жизни Его собственной исламской общины. История доисламская имела значение лишь постольку, поскольку она предвосхищала исламское откровение и помогала подготовить приход исламской общины. Лишь в Европе эпохи Возрождения и последующих веков человеческое общество впервые развило в себе ту утончённость, ту отстранённость и, превыше всего, то любопытство, которые позволили ему изучать и ценить литературные достижения чуждых и даже враждебных обществ.

Два других рода сочинений имели ограниченную ценность и переводились в ограниченных количествах — это география и политика. Именно из переводов греческих трудов по географии мусульмане почерпнули свои первые сведения о географическом устройстве мира, в котором они жили; именно из греческих трудов по политике они усвоили некоторые базовые понятия о природе государства и отношениях между правителем и подданными. Влияние греческой политической мысли, однако, было ограниченным, и те мусульманские авторы, что писали о политике в греческих категориях, остаются на периферии основного русла ислама, где господствующими влияниями были Коран и предания ранних мусульман.

Переводческое движение с греческого завершилось в десятом веке, и к этому времени значительный корпус текстов уже был переведён. Впоследствии, по целому ряду причин, это движение прекратилось. Причиной, конечно же, не была нехватка материала, поскольку многое оставалось доступным и непереведённым. Византийская империя всё ещё располагала огромными ресурсами греческой литературы, о существовании которых в мусульманских землях было известно. Зафиксированы даже случаи, когда мусульманские правители отправляли специальных посланников в Византию для розыска греческих текстов, требовавшихся для перевода. Нельзя приписывать прекращение этого движения и одной лишь нехватке переводчиков. Несомненно, прогресс арабизации среди христианских меньшинств делал всё более трудным нахождение учёных с необходимым знанием греческого. Некоторые, однако, оставались, и переводы продолжали делаться внутри христианских общин для их собственных нужд. Но они уже не попадали в общее достояние арабской культуры, которая к этому времени стала невосприимчива к подобным внешним влияниям.

Корпус переведённого с греческого материала весьма обширен и был достаточен, чтобы дать мусульманскому читателю всестороннее представление о древнегреческой философии, медицине и науке, равно как и о позднейших эллинистических наслоениях в них. В противоположность этому большому массиву переведённых с греческого трудов, в этот период с латыни была переведена лишь одна-единственная книга. Это была поздняя хроника Орозия, исключительная не только тем, что была на латыни, но и тем, что касалась истории. Это краткое изложение римской истории было переведено в Испании и послужило основой для последующих трудов мусульманских авторов по истории Рима.[53]

Если интерес к Древнему Риму был невелик, то интерес к средневековой Европе и её языкам был ещё меньше. Когда в 906 г. в Багдад прибыл посол из Италии с письмом, предположительно на латыни, возникли некоторые трудности с его прочтением. Согласно сообщению современного араба:

Письмо было на белом шёлке, письмом, похожим на греческое, но более прямое … власти искали кого-нибудь, кто перевёл бы письмо, и нашёлся в вещевом складе, у евнуха Бишра, франк, способный читать письмо того народа. Евнух привёл его к халифу, и тот прочёл письмо и перевёл его на греческое письмо. Затем был призван Исхак ибн Хунайн [один из великих переводчиков научных трудов], и он перевёл его с греческого на арабский.[54]

Эта история наглядно иллюстрирует отдалённость и малознакомость латинского Запада в придворных кругах Багдада. Позднее в том же веке, когда великий арабский учёный Ибн ан-Надим составил всеобъемлющий библиографический обзор научной литературы, «написанной как арабами, так и неарабами», он перечислил шестнадцать языков, некоторые из которых обсуждаются весьма подробно. Лишь три — не считая мимолётного упоминания русского — можно назвать европейскими. Первый — греческий, о котором у него имеется множество сведений. Второй — «письмо лангобардов и саксов, народа, [живущего] между Румом и Франджей, близ правителя Андалуса. Их алфавит состоит из двадцати двух букв. Он называется „апостолическим“ [слово передано арабской графикой], и пишут они слева направо…». Третий — франкский, и всё, что Ибн ан-Надим о нём знает, — это отчёт о посольстве 906 г., процитированный выше. Латынь не упомянута по названию; «лангобардо-саксонское» письмо, возможно, является далёким эхом итальянских походов саксонского императора Оттона.[55]

Хотя мусульманский мир отвергал изучение немусульманских языков и не проявлял интереса к написанным на них трудам, мусульмане, тем не менее, были вынуждены общаться с жителями Запада для самых разных некультурных целей. Ещё до Крестовых походов торговля между миром ислама и западным христианским миром возобновилась на Средиземном море, а начиная с эпохи Крестовых походов она неуклонно росла в объеме и масштабе. Очевидно, должны были существовать какие-то формы общения между европейскими купцами и ближневосточными покупателями, продавцами или посредниками, с которыми они имели дело. Дипломатия также порождает переговоры и время от времени — обмен письмами и документами. Мусульманский мир не перенимал европейскую практику непрерывных дипломатических сношений через постоянные посольства до последних лет XVIII века. Однако та или иная форма дипломатического контакта существовала с ранних времён.

В течение XVIII века к торговле и дипломатии добавился третий важный канал общения — обучение, прежде всего военное и военно-морское. Модернизация османской армии и флота требовала приглашения европейских военных и флотских офицеров для преподавания в турецких военных академиях и даже, при случае, для службы в турецких вооружённых силах. Очевидно, для этого был нужен какой-то общий язык.

Для всех этих видов деятельности в качестве посредников между двумя сторонами нанимались переводчики. Кому-то приходилось прилагать усилия к изучению чужого языка. В подавляющем большинстве случаев это делали европейцы, а не мусульмане. Сначала в Испании, затем в Италии, позже в более северных странах находились европейцы, которые в силу жизненных или профессиональных обстоятельств имели возможность жить в арабо- или тюркоязычной среде и приобрести хотя бы рабочее знание разговорного языка. В то время как всё больше европейских купцов проживало в мусульманских городах, добровольных мусульманских жителей в Европе было мало, и потому мусульмане не имели ни возможности, ни желания учить какой-либо из европейских языков.

Вдоль европейских границ Османской империи, вероятно, существовала несколько бóльшая языковая гибкость, и хроники время от времени упоминают об использовании переводчиков на допросах, переговорах и даже при заключении соглашений во время войн XVI и XVII веков, — по-видимому, с использованием местных языков. Эти языки, без сомнения, знали и бесчисленные балканские христиане и мусульмане, по тем или иным причинам попадавшие в Стамбул, а османско-турецкий язык, особенно в фискальном и бюрократическом обиходе, впитал немало слов балканского и даже венгерского происхождения. Однако всё это практически не повлияло на турецкое восприятие Запада.

Те сведения, которыми мы располагаем о переводчиках на мусульманской службе, указывают на то, что это были либо ренегаты, то есть западные христиане, поселившиеся в мусульманской стране и принявшие ислам, либо зиммии, то есть немусульманские подданные мусульманского государства. Среди них были как христиане, так и иудеи, причём последние в османские времена часто являлись недавними иммигрантами из Европы и, следовательно, обладателями полезного знания европейских языков и условий жизни.

Очень редко мы слышим о переводчике — мусульманине по рождению, которому случай — или, что вероятнее, злоключение — дал возможность выучить иностранный язык. Один из таких — Осман-ага, турецкий кавалерийский офицер из Темешвара в османской Венгрии, который провёл одиннадцать лет в качестве военнопленного в руках австрийцев и благодаря этому смог приобрести обширные познания в немецком языке. Его мемуары свидетельствуют, что он уже знал сербский и венгерский, образцы которых, записанные тюрко-арабским письмом, он приводит в своих записках. После побега он служил переводчиком у паши Темешвара в сношениях с представителями противной стороны на центрально-европейской границе между Габсбургской и Османской империями.[56]

Помимо пограничной дипломатии, переводчики использовались и в торговле, а османский налоговый реестр из Триполи даже упоминает «налог переводчика» — terjumāniyya.[57] Это слово происходит от арабского tarjumān, означающего переводчика. Западный термин «драгоман», обычно применяемый к таким переводчикам, происходит от него же.

Наиболее важными были, разумеется, те, кто состоял непосредственно на службе у мусульманских правителей. О драгоманах, которых держали мамлюкские султаны Египта и другие мусульманские государи Средневековья, известно мало, хотя сохранившиеся данные указывают, что в большинстве своём это были ренегаты из Европы. Интересный случай — драгоман Тагри-Берди, служивший сначала драгоманом, а затем послом мамлюкского султана в Венецию, куда он прибыл в 1506 году. Его имя — тюркское и означает «Бог дал». Отчество записано как ибн Абдаллах — форма, обычная для принявших ислам, чьи настоящие отцовские имена были бы слишком чуждыми, чтобы вписаться в мусульманскую систему именования.

Тагри-Берди имел явно европейское происхождение, хотя относительно его прежней религии и национальности существуют некоторые неясности. Одни современные ему авторы описывают его как бывшего христианина, другие — как бывшего иудея. Один христианский путешественник говорит, что он был рожден иудеем, а впоследствии обратился — сначала в христианство, а затем в ислам. Итальянский еврейский путешественник, посетивший Египет, Мешуллам да Вольтерра, утверждает, что Тагри-Берди происходил из еврейской семьи, но «для христиан был христианином, а для иудеев — иудеем». Все сходятся на том, что родился он в Испании, хотя некоторые источники называют местом рождения Сицилию.[58]

Одним из ранних османских переводчиков, о котором у нас есть сведения, был венгр, известный после обращения в ислам под именем Мурад. Хотя в битве при Мохаче в 1526 году, когда он попал в плен к туркам, ему было всего семнадцать лет, он, по-видимому, получил хорошее латинское образование и благодаря этому смог сделать карьеру переводчика на турецкой службе. От имени своей новой веры он сочинил миссионерский трактат на турецком, а позже — на латыни, а в 1559–1560 годах по просьбе венецианского посланника в Стамбуле выполнил турецкий перевод трактата Цицерона «О старости» (De Senectute), чтобы преподнести его султану Сулейману Великолепному. В следующий раз мы слышим о нём, когда его увольняют с должности переводчика при Порте за систематическое пьянство. Будучи сильно стесненным в средствах, он принял поручение от европейского нанимателя сделать латинский перевод избранных турецких сочинений по османской истории.[59]

При Османах должность официального переводчика, или драгомана, была неотъемлемой частью государственного механизма для ведения иностранных дел. Переводчик входил в штат главного секретаря (Reis ül-Küttab или Reis Efendi), который в ведомстве великого визиря отвечал за сношения с иностранными правительствами. Начиная с XVI века мы располагаем достаточно полным списком имён переводчиков. Самые ранние из перечисленных — все принявшие ислам, в основном европейского происхождения. Среди них поляки, австрийцы, венгры и греки. В XVII веке эта должность, под названием великого драгомана (Terjüman-başt), стала институтом и долгое время оставалась исключительным достоянием группы греческих семей, проживавших в стамбульском квартале Фанар. Они не приняли ислам, но благодаря занятию этой, а также некоторых других должностей под властью султанов приобрели положение огромной власти и влияния в османской системе. Появление первых постоянных османских посольств в европейских столицах в последние годы XVIII века расширило поле их деятельности. Практически каждого из этих послов сопровождал османский переводчик-грек, который, по-видимому, исполнял значительную часть посольских дел и, без сомнения, докладывал великому драгоману в Стамбуле.

Прочие исламские государства действовали довольно бессистемно и, по-видимому, полагались в основном на немусульман, иногда даже не собственных подданных. Так, марокканский посол в Испании в конце XVII века вынужден был пользоваться услугами арабоязычного сирийского христианина, состоявшего переводчиком на испанской службе. Ещё в начале XIX века персидского посланника в Европе сопровождал христианин, вероятно армянин из Ирана, который был его единственной связью с внешним миром.

Интерес европейцев не ограничивался практическими нуждами торговли и дипломатии; к тому же ни те, ни другие не могли быть должным образом удовлетворены усилиями переводчиков, обучавшихся своему ремеслу непосредственно на месте. Систематическое изучение арабского языка и подготовка необходимых для этого научных пособий начались очень рано. Первый латино-арабский глоссарий был составлен в XII веке. К XIII столетию мы находим уже целый ряд европейских учёных, занятых изучением арабского языка, и предпринимались даже попытки перевода частей Корана на латынь. За этим последовала публикация новых глоссариев и словарей, а в 1538 году — первого латинского трактата по арабской грамматике.

Они послужили отправной точкой для куда более мощной волны арабских штудий в европейских университетах в эпоху великого интеллектуального подъема XVI и XVII веков. В тот же период увидели свет грамматики и словари персидского и турецкого языков, а также критические издания, подготовленные по рукописям, текстов на этих языках. Цели этой деятельности были отчасти практическими, связанными с потребностями коммерции и дипломатии, отчасти же научными — удовлетворить безграничную интеллектуальную любознательность, пробужденную Ренессансом. Характерной фигурой является Уильям Бедвелл (1561–1632), первый крупный английский арабист. В очерке о важности арабского языка и необходимости его изучения он описывает его как «единственный язык религии и главный язык дипломатии и деловых отношений от Островов блаженных до Китайских морей». Он пространно рассуждает о его ценности для словесности и науки.

Несмотря на учреждение ряда кафедр арабского языка в европейских университетах и рост научной литературы по этому предмету, выпускников этих школ было совершенно недостаточно для обеспечения нужд западной дипломатии и коммерции на Ближнем Востоке. В течение долгого времени западные державы полагались на местных христиан, которых нанимали в качестве драгоманов и использовали в консульствах и посольствах. В XVIII веке французы прибегли к новому методу, отбирая молодых французов в раннем возрасте и обучая их соответствующим языкам. На протяжении более столетия французские драгоманы в Леванте обучались именно так, и французские правительства могли, таким образом, опираться на резерв чиновников, которые, с одной стороны, были образованными столичными французами, а с другой — обладали одновременно и научным, и практическим знанием Ближнего Востока и его языков. Их роль, особенно во время Революционных и Наполеоновских войн, была значительной.

С мусульманской стороны сопоставимого интереса не наблюдалось. Хотя некоторые мусульмане, особенно в Северной Африке, по-видимому, приобретали рабочее разговорное знание французского, испанского или итальянского языков, это делалось исключительно в практических целях и, как правило, в низших слоях общества, оказывая незначительное культурное влияние или не оказывая его вовсе. Знание иностранных языков не считалось престижным качеством — скорее наоборот — и не открывало пути к высоким должностям. Это было, скорее, специализированное ремесло, принадлежавшее немусульманским общинам и, подобно некоторым другим подобным занятиям, отмеченное клеймом социальной неполноценности. Купцам, возможно, и нужно было говорить с европейцами — но купцы могли нанимать переводчиков и сами зачастую были чужеземцами или немусульманами. Морякам, возможно, и нужно было общаться с другими моряками или портовыми чиновниками, но для этого вполне хватало общесредиземноморского жаргона, известного как лингва франка. Во всяком случае, моряки Османской империи и сопредельных стран не служили проводниками культурного влияния.

Что же касается интеллектуального интереса к западным языкам и заключённой в них словесности, то здесь не заметно ни малейшего признака. Нам неизвестно ни об одном мусульманском ученом или литераторе до XVIII века, который стремился бы выучить какой-либо западный язык, не говоря уже о попытках создания грамматик, словарей или иных языковых пособий. Переводы крайне редки и появляются с большими промежутками. Те, что известны, представляют собой сочинения, выбранные для практических нужд, а сами переводы выполнены новообращёнными или немусульманами.

Лишь один османский мусульманский писатель, великий и вечно любопытный путешественник Эвлия Челеби, проявляет некоторый интерес к европейским языкам и даже предлагает своим читателям небольшие образчики. В ходе длинного рассказа о своём посещении Вены Эвлия замечает, что жители Австрийской империи говорят на двух основных языках, венгерском и немецком, причём последний, именуемый по-турецки «немче», является более важным. Эвлия отмечает: «Немче — язык весьма трудный, в нём множество персидских слов». Причиной этого любопытного факта, согласно Эвлии, является то, что «этот народ» пришёл из Персии вместе с детьми Манучихра. Более вероятное объяснение состоит в том, что Эвлия заметил определенные лексические сходства, например, немецкое tochter, персидское dukhtar, немецкое bruder, персидское birāder, обусловленные общим индоевропейским происхождением двух языков. Далее Эвлия приводит несколько образцов немецкого языка — ряд молитв, записанных турецко-арабским письмом, вместе с перечнем чисел, слов и простых выражений. Эвлия замечает, что хотя немче — католики и подчиняются власти папы в Риме, их язык отличается от языка римского папы, который является испанским.[60] Название «немче», обычно используемое османскими авторами для Австрии и австрийцев, происходит от славянского слова, означающего «немой», и в большинстве славянских языков применяется к немцам. Эвлия предлагает иное объяснение: «Слово „нем“ по-венгерски означает „я не“, и таким образом, немче значит „я не чех, я — немец“».[61] Демонстрация Эвлией лингвистических познаний не ограничивается его немецкими стихами и словарем. Он также предлагает образцы языка, который он называет еврейским и собрал среди сефардских евреев в османской Палестине. Создается впечатление, что он даже не подозревает, что на самом деле это испанский.[62]

В целом мусульманский мир, по-видимому, почти не давал себе труда хотя бы разобраться в том, какие языки существуют в христианском мире, не говоря уже о том, чтобы их выучить. Множество языков, на которых говорят в Европе, судя по всему, озадачивало и сбивало с толку мусульманских наблюдателей, что неудивительно. За несколько лет до Эвлии Кятиб Челеби, один из величайших мусульманских учёных своего времени, предлагает читателю следующее описание языковой карты Европы. В прежние времена, говорит он, «это проклятое племя» говорило по-гречески, каковой язык, помимо того что был языком учёных и древних, находился в живом употреблении. Но затем народ, говоривший на нём, пришёл в упадок, после чего явился латинский язык. Этот язык, произошедший от греческого, стал почитаемым. Но и тот народ тоже пришёл в упадок. Эти два языка остались языками учёных Европы, и большинство научных книг обычно писалось на этих двух языках. Однако впоследствии народ каждой области начал пользоваться собственным языком [участь, которой исламский мир избежал], и в обиход вошло множество разных языков. Так, в Англии существует три языка: ибернийский, английский и скосский (так!). В Испании и Португалии тоже много языков, равно как и во Франции, где, например, на средиземноморском побережье (так!) говорят на гасконском и провансальском, на атлантическом побережье — на бретонском, а внутри страны — на французском. Подобным же образом в Австрии говорят на чешском, венгерском и австрийском (немче). Есть, замечает Кятиб Челеби, и другие языки, такие как московитский и голландский. В середине Италии говорят на швейцарском языке и итальянском, на котором, помимо Италии, говорят также евреи в Турции. Его называют ещё франкским языком. В Восточной Европе говорят также на таких языках, как славянский, албанский, боснийский, греческий (руми), болгарский и сербский. Все эти языки независимы друг от друга и различаются не только между собой, но и внутри себя. Так, лучшим и самым ясным итальянским считается тосканский, а язык Венеции порицается как дурной. Самая чистая форма, на которой говорят во Франции, — это язык, называемый французским. Кятиб Челеби отмечает, что латынь всё ещё остаётся языком образования и учёности и занимает в христианском мире место, подобное арабскому среди мусульман. Сходное наблюдение сделал один марокканский посол XVII века, который, отметив значение латыни в испанском образовании, описывает её как «эквивалент науки о словоизменении и синтаксисе [т. е. классического арабского языка] у нас».[63] Сообщение Кятиба Челеби о языках Европы поразительно одновременно и своей детальностью, и своим невежеством. Он слышал о таких местных языках, как бретонский и баскский, и не делает различия между ними и такими крупными языками, как французский и немецкий. Будучи осведомлён лучше Эвлии, он знает, что язык, на котором говорят евреи в Турции, — это не «еврейский язык», а европейский, и отождествляет его с итальянским, а не с испанским. Его представления о романских языках в любом случае несколько путаны. Сведения Кятиба Челеби, очевидно, исходят от какого-то европейского путешественника. Его тон при обсуждении этих варварских и незначительных наречий поразительно напоминает тон позднейших европейских исследователей, рассуждавших о племенных диалектах чёрного континента.[64]

Некоторые мусульмане, однако, всё же брали на себя труд выучить европейский язык, и к позднеосманским временам их число начало расти. Введение книгопечатания в начале XVIII века и приглашение европейских инструкторов в османские, а позже и в другие мусульманские военные школы, предоставили новые возможности и стимулы.

Какие языки, если таковые вообще были, учили мусульмане? Вероятно, самое раннее высказывание на эту тему содержится в отрывке из хроники немецкого хрониста Крестовых походов Арнольда Любекского, который цитирует немецкого посланника, посетившего Сирию и Палестину в 1175 году. Говоря о загадочных ассасинах, он поясняет, что вождь ассасинов приказывал воспитывать юношей с раннего детства и специально обучать их для их ужасной задачи. Помимо прочего, «он велит обучать их разным языкам, как то: латинскому, греческому, романскому, сарацинскому, а также многим другим».[65] Под романским, по-видимому, подразумеваются романские наречия, бытовавшие в лагере крестоносцев. Хотя это описание подготовки юных ассасинов, скорее всего, фантастично, оно даёт некоторое представление о том, какие языки могли считаться полезными. В целом, единственные имеющиеся у нас от Средневековья указания на использование мусульманами иностранных языков относятся к родным языкам новообращённых.

Более достоверные сведения появляются у нас лишь в османские времена. О Мехмеде II, завоевателе Константинополя, один современный ему венецианский гость говорит, что он говорил по-гречески и по-славянски, а также по-турецки. Сообщается также, что он принимал итальянских гуманистов и проявлял интерес к их трудам, а его греческий биограф удостаивает его титула филэллина. Весьма маловероятно, чтобы султан знал какой-либо неисламский язык, но греческий, безусловно, был в широком ходу среди ранних османов, а знание славянских языков было распространено среди новых рекрутов и новообращённых, составлявших столь значительную часть османского истеблишмента. Существуют даже ферманы на греческом языке, изданные канцелярией Мехмеда Завоевателя, в которых сам султан именуется O Megas Authentes, великий господин.[66] Итальянский титул il Gran Signor и турецкое слово efendi, вероятно, оба восходят к этому. Различные формы итальянского языка, включая смешанное lingua franca, были широко распространены в Центральном и Восточном Средиземноморье, и представляется вероятным, что турецкие моряки, многие из которых были местного или христианского происхождения, владели им по крайней мере на рабочем уровне.[67]

К XVI веку турецкая морская речь уже заимствовала значительное количество итальянских слов, некоторые напрямую, а другие через греческий. Среди них такие слова, как kapudan — капитан на море, и отсюда, в форме Kapudan Pasha, — главнокомандующий османским флотом; lostromo или nostromo — распространённое в Средиземноморье слово для боцмана, вероятно, происходящее из жаргона испанских или португальских галерных рабов и означающее «наш хозяин»; и fortuna, которое в турецком языке приобретает значение «буря»; mangia — турецкий моряцкий термин, явно итальянского происхождения, используемый для обозначения еды (вроде английского «grub» или американского «chow»). Большинство этих морских заимствований имело итальянское, особенно венецианское, происхождение, но некоторые пришли из испанского, каталанского или даже португальского. Количество подобных заимствований в разговорном турецком и, в особенности, во всём, что связано с морем — в языке судостроения, навигации и рыболовства, — свидетельствует об определённом западном влиянии. Показательно, что в других областях турецкого языка не наблюдается сравнимого заимствования западных слов, а в арабском или персидском их практически нет вплоть до сравнительно недавнего времени.

Итальянский, по-видимому, ещё долго оставался самым известным европейским языком среди турок, и даже в XIX веке европейские заимствования в турецком почти всегда имеют итальянскую форму. К ним относились политические, механические и портновские термины, необходимые для обозначения одежды, приспособлений и учреждений, заимствованных из Европы.[68] Документы с участием турецкой и европейской сторон составлялись на латыни до тех пор, пока она оставалась формальным, юридическим, дипломатическим языком Европы. Так, Карловицкий мир 1699 года и Пожаревацкий мир 1718 года написаны на латинском и, разумеется, на турецком языке. Однако итальянский набирал силу, и более поздние договоры XVIII века, такие как Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года, составлены уже на этом языке.

В восемнадцатом веке мы впервые слышим о турецком дипломате, говорящем по-французски. Речь идёт о Саиде Эфенди, который сопровождал своего отца, посланного послом в Париж в 1721 году, а позже и сам неоднократно выполнял дипломатические миссии. Один османский хронист того времени говорит, что Саид «изучал латынь и знает её». В высшей степени маловероятно, чтобы османский чиновник восемнадцатого века стал бы тратить время на изучение мертвого языка неверных. Современный французский наблюдатель отмечает, что упомянутый дипломат говорил «на превосходном французском, как на родном», и хронист, вероятно, имел в виду именно это.[69] Даже к тому времени представления османов о языковой карте Европы оставались поразительно смутными.

Возвышение французского языка, по-видимому, началось с привлечения франкоязычных офицеров в военные учебные заведения в восемнадцатом веке; его позиции укрепились благодаря растущему вмешательству Франции во внутренние дела империи в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого веков. Усиление австрийского и русского влияния играло на руку французскому языку, поскольку дипломатическая переписка российского, а в девятнадцатом веке и австрийского министерств иностранных дел со своими посольствами в Константинополе велась в основном на этом языке. Начиная с девятнадцатого века, турецкие заимствования европейского происхождения начинают принимать скорее французскую, нежели итальянскую форму. Такие слова, как senato и parlamento, были явно более ранними заимствованиями и сохранились в современном турецком в этой итальянизированной форме. Турки услышали о сенатах и парламентах в далекой Европе на относительно раннем этапе. С самими сенаторами они столкнулись лишь некоторое время спустя, и поэтому те известны в турецком как senatör. Иногда итальянская форма заменяется французским эквивалентом. Так, героиня турецкой романтической прозы поначалу носила roba di camera; впоследствии она сменила её на robe de chambre. Английский язык пришёл гораздо позже. В 1809 году британский посол в Константинополе объяснял Каннингу, почему ему пришлось составлять договор с турками на французском: «Даже если бы переговоры велись в Константинополе, я не нашёл бы ни одного драгомана на службе Порты, который владел бы английским языком в степени, достаточной, чтобы взять на себя ответственность за скрепление подписи турецкого уполномоченного под документом такой важности».[70] Лишь в эпоху спорта, технологий и авиаперелетов английский язык начинает оказывать какое-либо влияние.

Параллельный процесс можно наблюдать в странах Северной Африки, где итальянский, а также испанский поначалу были наиболее широко известными и используемыми европейскими языками и где оба они со временем уступили место французскому. В Иране и Индии итальянский имел незначительное влияние. Португальцы, по-видимому, оставили мало следов, и для большинства персидских и индийских мусульман Запад представал преимущественно в английском или французском обличье. О распространенности французского восприятия можно судить по персидскому названию Соединенных Штатов — Etāz Уни.

Военные училища западного образца, учрежденные султанами и пашами-реформаторами, и параллельная подготовка молодых гражданских лиц для современной дипломатической службы создали новый элемент в мусульманском обществе — класс молодых офицеров и чиновников, знакомых с западным языком, обычно французским, профессионально заинтересованных в изучении некоторых аспектов западной цивилизации и приученных смотреть на западных христианских экспертов как на своих учителей и проводников к лучшим путям. Текст, опубликованный в Ускюдаре (Скутари) в 1803 году, вероятно, принадлежащий перу греческого драгомана Порты, вкладывает в уста молодого османского инженерного офицера следующие слова:

Узнав о чудесах европейской науки, я вознамерился приблизиться к ним. Не теряя времени, я прилежно занялся изучением французского языка, как наиболее универсального и способного привести меня к знакомству с авторами научных трудов… Я был опьянен радостью, видя свою родину в том состоянии, которого я столь пламенно желал, с каждым днём всё ярче освещаемую факелом наук и искусств.[71]

Переход от старого презрения к варварским наречиям неверных к новому уважению к средству доступа к превосходящим навыкам и знаниям был отнюдь не лёгким. В первые годы девятнадцатого века османы всё ещё в значительной степени полагались на греческих служащих в своём знании западных языков и, следовательно, в немалой степени, в получении информации о текущих событиях и делах в Европе. Опасность такого положения для Порты драматически проявилась в 1821 году, когда восстание в Греции поставило греков и турок в состояние войны. Полагая — вероятно, ошибочно, — что ему нельзя доверять, султанское правительство решило повесить последнего из великих греческих драгоманов, Ставраки Аристархи, и назначить на его место мусульманина.

Это было легче сказать, чем сделать. Реформы конца XVIII — начала XIX века породили лишь очень немногих турок, владевших западными языками, но к этому времени большинство из них уже умерли, а немногие выжившие либо скрыли, либо забыли свои навыки. Современный тем событиям турецкий историк сообщает, что в течение двух или трёх недель бумаги на греческом или «франкском» языке скапливались в канцелярии главного драгомана при Высокой Порте. Чтобы справиться с этой чрезвычайной ситуацией, султан обратился к единственному ещё месту, где требовались и использовались иностранные языки, — военной школе. Был издан приказ о переводе Яхьи Эфенди, в то время преподавателя военно-инженерной школы, на должность драгомана. Современный историк Шанизаде подчёркивает важность этого перехода, который впервые передал дело перевода и вместе с ним ведение иностранных сношений в руки мусульман, и тем самым сделал знание и использование иностранных языков почтенной мусульманской профессией.[72] Даже Яхья был обращённым в ислам, и его происхождение описывают по-разному: болгарин, грек или еврей. Яхья Эфенди, основатель династии драгоманов и послов, сыгравших большую роль в Турции XIX века, после своей смерти в 1823 или 1824 году был сменён другим преподавателем, переведённым из Инженерной школы, — Ходжой Исхаком, евреем, обращённым в ислам, который занимал эту должность до 1830 года, когда вернулся к преподаванию.[73]

Опора на новообращённых мусульман свидетельствует, что трудностей и значительного сопротивления оставалось ещё много. В 1838 году султан-реформатор Махмуд II, выступая перед студентами на открытии своего нового медицинского училища, всё ещё счёл нужным оправдываться за включение французского языка в программу:

Вы будете изучать научную медицину по-французски… цель моя, заставляя вас учить французский, не в том, чтобы обучить вас французскому языку; она в том, чтобы преподать вам научную медицину и мало-помалу перенести её в наш язык… а посему усердно трудитесь, перенимая медицинские познания от ваших учителей, и старайтесь постепенно усваивать их на турецком и давать им хождение в нашем языке….[74]

Этими замечаниями султан затронул одну из центральных проблем всего процесса вестернизации. Даже в 1838 году, когда была произнесена эта речь, число турок, серьёзно владевших западным языком, оставалось ничтожно малым. Значительная часть обучения в школах, и даже команд, отдаваемых техническими советниками в вооружённых силах, проходила сквозь призму перевода. Переводчиками в основном по-прежнему были местные христиане, и их присутствие скорее усиливало, чем ослабляло преграду. Быть обучаемым или получать приказы от франка и без того было плохо. Ещё хуже становилось, когда его наставления или команды передавались через греческого или армянского толмача, чей привычный облик и выговор не внушали уважения турецким слушателям.

По многим причинам мусульманским студентам необходимо было учить иностранные языки. Цель состояла в том, чтобы они приобретали полезные знания — медицинские, технические, научные и военные — и не более того.

Но такие границы провести трудно. Кадеты, а позже и студенты учили французский и приучались смотреть на французов и других европейцев как на учителей. К середине XIX века знание европейского языка стало необходимым орудием для честолюбивых молодых мусульман, стремившихся к карьере на государственной службе, и Переводное бюро присоединилось к армии и дворцу в качестве одного из путей к отличиям и власти.