Западный мир на протяжении столетий изобрел немало способов подразделения человечества. Греки делили мир на греков и варваров, иудеи — на иудеев и язычников. Позднее греки также придумали географическую классификацию, в которой мир виделся состоящим из частей света — Европы, своей собственной, и Азии, лежавшей по другую сторону Эгейского моря. В конце концов, когда за эгейским побережьем начала проступать более обширная и отдаленная Азия, та стала Малой Азией, а название «Азия» получило более широкое распространение. Со временем Азию (то есть не-Европу) тоже подразделили, и та её часть, что лежала на южном берегу Средиземного моря, получила новые имена на греческом и латыни — сначала Ливия, позже Африка. Средневековый мир для европейцев первоначально делился на христианский мир и язычество, а затем, внутри самого христианского мира, — по монархиям. Современный мир принял национальное государство в качестве своей основной классификации, определителя идентичности и лояльности.

Мусульманский взгляд на мир и его народы был устроен иначе. Вплоть до XIX века мусульманские авторы, писавшие по истории и географии, ничего не знали о названиях, которые европейцы дали континентам. Азия была неизвестна, смутно очерченная Европа — произносимая как Уруфа — удостаивалась лишь беглого упоминания, тогда как Африка, арабизированная в Ифрикию, фигурировала только как название восточного Магриба, состоящего из Туниса и прилегающих областей. Мусульманские географы делили мир на «климаты» (иклим), происходящие от древнегреческого clima, но это чисто географическая классификация, лишенная каких-либо политических или даже культурных коннотаций, вложенных в названия континентов в современном западном словоупотреблении. Мусульманские исторические труды практически не содержат упоминаний об иклимах, и те, по-видимому, не занимали никакого места в коллективном самосознании мусульманских народов.

Разделение мира на страны и нации, столь важное для восприятия западным миром самого себя и определения им своих привязанностей, имеет сравнительно второстепенное значение в мире ислама. Территориальные обозначения настолько малозначимы, что многие страны даже лишены особого названия. Поразительно высокая доля имён, которые носят современные государства, на которые разделен исламский мир, — это новоделы. Некоторые из них, такие как Сирия, Палестина или Ливия, извлечены из классической древности; некоторые, как Ирак или Тунис, — это названия средневековых провинций; некоторые, как Пакистан, — совершенно новые изобретения. Аравия и Турция, несмотря на древность этих стран и, кстати сказать, народов, которые они обозначают, являются современными заимствованиями с Запада. В арабском языке нет территориального термина для Аравии, и он вынужден прибегать к таким оборотам, как «Земля» или «Полуостров арабов». Название «Турция», хотя и использовалось западными народами на протяжении многих веков, было адаптировано и принято в турецком языке лишь в XX столетии для обозначения страны, которую прежде называли по династическому или областному имени. Часто одно и то же имя служит в классическом употреблении для страны или провинции и для её главного города — причём обычно название города применяется к окружающей его стране. Никогда до XIX века никакой суверенитет не определялся в территориальных терминах. Напротив, территориальное обозначение в приложении к монарху считалось умаляющим.

То же самое, хотя и в меньшей степени, относится к этническим терминам. Такие этнические общности, как арабы, персы или тюрки, занимают видное место в исламской литературе, и принадлежность к той или иной из этих групп, определяемая языком, культурой, а иногда и происхождением, была важной частью самосознания отдельных мусульман. Однако она редко имела какое-либо политическое значение. Мусульманские монархи обычно не определяли свою власть и не формулировали свои титулы в национальных категориях, а этническая, языковая или территориальная нация не рассматривалась как естественная основа государственности.

В мусульманском мировоззрении основное деление человечества проходит между миром ислама (дар аль-ислам) и миром войны (дар аль-харб). Первый охватывает все страны, где действует закон ислама, то есть, в широком смысле, Мусульманскую империю; второй — весь остальной мир. Подобно тому как на небе есть только один Бог, на земле может быть только один государь и один закон. В идеале мир ислама мыслится как единая община, управляемая единым государством во главе с единым государем. Это государство обязано терпеть и защищать тех неверных, которые в результате завоевания попадают под его власть, при условии, разумеется, что они не многобожники, а последователи одной из разрешённых религий. Логика же исламского права не признаёт постоянного существования какой-либо иной политии вне ислама. Со временем, с мусульманской точки зрения, всё человечество примет ислам или подчинится исламскому правлению. А до тех пор религиозный долг мусульман — вести борьбу, пока эта цель не будет достигнута.

Мусульманские правоведы называют эту борьбу джихадом — арабским словом, означающим усилие или стремление. Того, кто исполняет этот долг, называют муджахидом. Это слово неоднократно встречается в Коране в смысле ведения войны против неверных. В первые века исламской экспансии таково было его обычное значение. Между миром ислама и миром войны, согласно шариату — Священному Закону в том виде, как его сформулировали классические правоведы, — существовало состояние войны, религиозно и юридически обязательное, которое могло закончиться только с обращением или подчинением всего человечества. Мирный договор между мусульманским и немусульманским государством был, таким образом, теоретически юридически невозможен. Война, которая должна была завершиться лишь всемирным торжеством ислама, не могла быть прекращена; её можно было только прервать по необходимости или из соображений целесообразности путём перемирия. Такое перемирие, по мнению правоведов, могло быть лишь временным. Оно не должно было превышать десяти лет и могло быть в любой момент в одностороннем порядке расторгнуто мусульманами, которые, однако, по мусульманскому праву были обязаны предварительно уведомить другую сторону перед возобновлением военных действий.

Даже в периоды такого относительного мира сношения с неверными не поощрялись. Мусульманское право разграничивает действия, которые прямо запрещены (харам), и те, которые считаются предосудительными (макрух). Поездка в мир войны относилась к последней категории, и правоведы в большинстве своём сходились на том, что единственной законной причиной для поездки мусульманина в мир войны был выкуп пленных. Даже торговля не считалась приемлемой целью, хотя некоторые авторитеты допускали закупку продовольствия в христианских землях в случае крайней необходимости.[43]

Закон, относящийся к джихаду, как и бóльшая часть шариата, приобрёл свою классическую форму в первые полтора столетия исламской эры, когда арабские армии наступали на Францию, Византию, Китай и Индию и когда, казалось, не было причин сомневаться в том, что окончательное и всеобщее торжество ислама не только неизбежно, но и близко. Впоследствии, в этом, как и в других отношениях, между правовой доктриной и политической реальностью стал возникать разрыв — разрыв, который правители и воины игнорировали, а правоведы изо всех сил старались скрыть. Единое всеобщее исламское государство, существовавшее и в действительности, и в принципе в первые одно-два столетия, распалось на более мелкие государства. Неудержимому и непрерывному джихаду был положен конец, и со временем между миром ислама и всем остальным миром установились отношения взаимной терпимости. Последний по-прежнему воспринимался и обозначался как мир войны, но его подчинение было перенесено из исторического времени во времена мессианские. Тем временем между мусульманскими и немусульманскими государствами возникли более или менее стабильные границы, где нормой был мир, а не война. Этот мир мог нарушаться набегами, граница могла время от времени смещаться в результате войны, но начиная с эпохи Реконкисты и Крестовых походов такие смещения границы могли означать как отступление, так и продвижение рубежей мусульманской власти.

Эти изменения и вызванное ими развитие дипломатических и торговых отношений с внешним миром ставили перед правоведами новые проблемы. Они отвечали на них, как и в других областях, искусными толкованиями. Долг священной войны был ограничен и переосмыслен. Военные действия против мира войны и вправду можно было прекратить только ограниченным перемирием, но такое перемирие можно было возобновлять так часто, как требовалось, и тем самым оно становилось, по сути, юридически урегулированным состоянием мира.

Некоторые правоведы признавали даже промежуточный статус — Дом перемирия или Дом договора (Дар ас-сульх (Dār al-sulh) или Дар аль-ахд (Dār al-ʿahd)) между миром войны и миром ислама. Он охватывал некоторые немусульманские государства, вступившие в договорные отношения с мусульманским государством, признав мусульманский сюзеренитет и уплачивая дань, но сохранявшие известную автономию в своём внутреннем управлении. Сочтя дары данью, мусульманские правители и их правовые советники могли расширять сферу действия договора (ʿahd) и охватывать самые разные договорённости с немусульманскими державами относительно политических, военных и торговых вопросов. Неверный из мира войны мог даже посетить мусульманские земли и получить охранную грамоту, именуемую ама́н. По мнению правоведов, любой свободный совершеннолетний мусульманин мог дать аман одному или нескольким лицам. Глава мусульманского государства мог дать коллективный аман более крупному сообществу — городу, подданным какого-либо государя или торговой корпорации. Практика предоставления амана значительно облегчила развитие торговых и дипломатических отношений между мусульманскими и христианскими государствами и создала исламскую правовую основу для возникновения постоянных колоний европейских купцов в мусульманских городах. Одно из решающих различий между двумя сторонами заключалось в том, что для мусульманских гостей, а тем более постоянных жителей, в христианской Европе амана не существовало. Аман был чисто мусульманской правовой формулой мирного контакта. Однако по мере изменения реального соотношения сил эти отношения всё чаще регулировались уже не исламским правом, а европейской торговой и дипломатической практикой.

Как в идеальном, так и в правовом смысле мир ислама был единым целым, и несмотря на множество сектантских, региональных, национальных и иных различий, возникавших между мусульманами, у них всегда было и остаётся сильное чувство общей идентичности. Поэтому было естественно, что мусульмане приписывали сходное единство и миру войны. Согласно изречению, иногда приписываемому Пророку Мухаммаду, «неверие — одна община». И приписывание, и содержание высказывания явно ложны, но оно отражает распространённое умонастроение, присутствующее в мусульманских текстах и обычаях. По-настоящему значимое разделение человечества — это разделение на мусульман и неверных. Если разделения среди мусульман имели второстепенное значение, то местечковые подразделения неверных, и в особенности тех, кто жил за пределами исламских границ, представляли ещё меньший интерес или значимость.

Разумеется, на деле мусульмане признавали некоторые важные различия внутри общей массы неверных. Одно из них — различие между теми, у кого была богооткровенная религия, и теми, у кого её не было. Для атеистов или многобожников выбор был ясен — ислам или смерть. Для иудеев и христиан, обладателей того, что считалось богооткровенными религиями, основанными на подлинных, хоть и превзойденных откровениях, выбор включал и третий вариант — ислам, смерть или подчинение. Подчинение предполагало уплату дани и признание мусульманского верховенства. Смерть могла быть заменена рабством. Те, кто подчинялся, согласно мусульманскому праву и обычаю, могли рассчитывать на терпимость и защиту мусульманского государства. Возникавшие в итоге отношения регулировались договором, именуемым по-арабски зи́мма. Те, на кого он распространялся, назывались ахль аз-зимма, «люди договора», или кратко — зи́ммии. Этим термином обычно обозначали иудеев, христиан и некоторых других, становившихся подданными мусульманского государства. Согласно предписаниям зиммы, им дозволялось исповедовать свою религию, сохранять свои места поклонения и во многом вести свои собственные дела при условии недвусмысленного признания первичности ислама и верховенства мусульман. Это признание выражалось в ряде ограничений, налагаемых священным законом на зиммиев: они касались одежды, которую те могли носить, животных, на которых они могли ездить, оружия, которое они могли носить, и тому подобного. Большинство этих поражений в правах носило скорее социальный и символический, нежели осязаемый и практический характер. Единственным реальным экономическим бременем, возлагавшимся на неверных, было фискальное. Они платили более высокие налоги — система, унаследованная от прежних империй Ирана и Византии. Прежде всего они платили подушную подать, известную как джи́зья, взимавшуюся с каждого взрослого мужчины-немусульманина.

Термин зимми использовался только по отношению к иудеям и христианам, жившим на мусульманских землях и подчинявшимся власти мусульманского государства. Христиане, остававшиеся за границей, назывались ха́рби, т. е. обитателями мира войны. Те, кто прибывал из мира войны в мир ислама в качестве гостей или временно проживающих с охранной грамотой, именовались муста’ми́н, т. е. обладателями ама́на. Неудивительно, что сведения о немусульманах, доступные в мусульманском мире, были самыми полными и точными в отношении зиммиев, значительно меньшими — в отношении муста’минов и ограниченными и ненадежными — в отношении обитателей мира войны.

Общие очертания, однако, просматривались. Основой классификации, как уже указывалось, служила религия. Иудеи и христиане рассматривались как религиозно-политические общности, подобные самому исламу, но низшие по отношению к нему. Существует даже мнение, высказываемое, возможно, с некоторым преувеличением, что само понятие религии как класса или категории, частными примерами которой являются иудаизм, христианство и ислам, возникло лишь с прихомир ислама и способностью мусульман воспринимать и признавать две отличные от них предшественницы своей собственной формы религиозного откровения и государственности.[44] Подобного осознания не обнаруживается ни у ранних христиан или иудеев, ни у каких-либо иных культов древнего мира. Для мусульманина приход Мухаммада и ниспослание Корана знаменуют собой последнее в череде сходных событий, посредством которых человечеству раскрывалась воля Бога. Был ряд пророков, которых Бог направлял к человечеству с миссией — как носителей откровенной книги. Мухаммад был печатью пророков, а Коран — окончательным и совершенным откровением. Все ценное из прежних откровений содержалось в нём. То, чего в нём не было, объяснялось порчей или искажением прежних откровенных текстов.

Ни иудеи, ни христиане не были чужды исламу. Обе религии были известны в доисламской Аравии. Обе были известны Пророку, и обе фигурируют в Коране и в древнейших преданиях. Ислам, в известном смысле, определял себя через противопоставление прежним верованиям — как против иудаизма и христианства, так и против языческих аравийских культов, с которыми Мухаммад вёл свои главные битвы. Когда Коран (Сура 112) возвещает: «Он — Бог, единственный, Бог предвечный; Он не родил и не был рожден, и нет никого, равного Ему»,[45] — он отвергает христианское богословие. Когда он говорит (Сура 16:115): «Вкушайте из того, что даровал вам Бог, дозволенное и благое, и благодарите Бога за Его милость…»,[46] — он отбрасывает некоторые иудейские пищевые законы. Принцип обособленности и сосуществования обычно обосновывается ссылкой на Суру 109: «Скажи: О неверующие! Я не поклоняюсь тому, чему поклоняетесь вы. Вы не поклоняетесь Тому, Кому поклоняюсь я. Я не поклоняюсь тому, чему поклонялись вы, и вы не поклоняетесь Тому, Кому поклоняюсь я. У вас — ваша вера, у меня — моя вера».[47] Это было новым понятием, не имевшим прецедентов ни в христианских, ни в иудейских верованиях и практике.

После исламских завоеваний мусульмане оказались правящим меньшинством среди преимущественно христианского населения на всём пространстве от Месопотамии до Испании. Таким образом, у них имелась полная возможность наблюдать за обширными областями христианского мира — за его трудами, богослужениями и досугом. Известное количество сведений о христианских верованиях и обычаях вошло в общий кругозор образованных мусульман, а некоторые аспекты мусульманского вероучения и ритуала даже испытали влияние христианского примера. Отдельные мусульманские учёные занимались изучением христианской и иудейской религии и Писания. Иногда — чтобы их опровергнуть, хотя подобный мотив, как правило, обнаруживается лишь у новообращённых из этих религий в ислам. Порой интерес носит скорее научный, нежели полемический характер, и некоторое обсуждение христианских и иудейских писаний и верований включалось в мусульманские труды по классификации религий и доктрин — предмет и литература, которые, по-видимому, впервые возникли именно в средневековом исламе.

Поскольку христиане и иудеи, жившие под властью ислама, постепенно переходили с прежних языков на арабский, они начали создавать собственную литературу на арабском, включая переводы Писания. Зачастую эти христианские и иудейские сочинения, хотя и на арабском языке, записывались другими шрифтами — сирийским у христиан, еврейским у иудеев — и, следовательно, были недоступны для мусульманских читателей. Но даже когда их писали арабским письмом, они, похоже, привлекали мало внимания мусульманских учёных. В целом, проявляя известную степень терпимости к христианам и иудеям, мусульмане выказывали им мало уважения. Для мусульманина, убеждённого в совершенстве ислама и верховенстве мусульманской власти, те были последователями отменённых религий и членами покорённых общин. Следовательно, они едва ли могли предложить ему что-то интересное или ценное.

Те же соображения отчасти определяли и отношение мусульман к неверным, обитавшим за пределами границ. Однако здесь действовали и другие факторы. В первые столетия Исламская империя и община расширялись преимущественно на восток и на запад. К северу и югу от мусульманских земель пустые равнины Евразии да джунгли и пустыни Африки не сулили особых выгод, и продвижение ислама в этих краях было медленным и запоздалым. Основные усилия по завоеванию и обращению направлялись в более населённые и более благодатные области: на запад — в Северную Африку, а оттуда в Европу; на восток — через Иран в Центральную Азию и к подступам к Индии и Китаю. С обеих сторон мусульмане встречали грозных противников; на востоке — сперва великую Персидскую империю, а за ней воинственные народы степей и лесов и великие державы Индии и Китая; на западе — Византийскую империю, а за ней — более отдалённые королевства христианского мира.

С точки зрения мусульман, существовало коренное качественное различие между войной против христиан и войнами на прочих рубежах ислама. Среди народов степей и джунглей, даже в великих цивилизациях Китая и Индии, о которых у них имелись ограниченные знания и понимание, они не видели сколько-нибудь признанной альтернативы исламу. Наступление мусульман в этих краях являлось частью неизбежной исламизации языческих народов. Оно не наталкивалось на серьёзного военного противника и не встречало существенной религиозной альтернативы. Борьба же на западе, напротив, велась против соперничающей религиозной и политической системы, которая отрицала саму основу вселенской миссии ислама, причём делала это в выражениях одновременно знакомых и понятных. Убеждённость мусульман в собственной предопределённой окончательной победе не ослепляла их относительно значимости и неясности исхода этого широкомасштабного и затяжного конфликта между двумя верами и двумя обществами. В мусульманских сочинениях христианский мир становится миром войны по преимуществу, а война против христианства — самим образцом и прототипом джихада.

Между одиннадцатым и пятнадцатым веками отступление ислама и продвижение христианской Реконкисты в Италии, Португалии и Испании привели к тому, что крупные и давно укоренившиеся мусульманские общины оказались под властью христиан. Во всех этих странах за Реконкистой последовали — иногда после некоторого периода терпимости — решительные усилия христианских правителей обратить или изгнать своих мусульманских подданных. В этих усилиях они, в конечном счёте, преуспели.

В целом, нежелание христиан терпеть мусульманских подданных встречало взаимное нежелание мусульман оставаться под христианским правлением. Большинство мусульманских правоведов считало, что мусульманину невозможно жить под немусульманским правительством. Если неверный в землях неверных обращался в ислам, его долгом было покинуть дом и родину и переселиться туда, где правят мусульмане и действует мусульманский закон. Писаным обоснованием этой доктрины служило переселение (хиджра) Пророка Мухаммада и его сподвижников из Мекки в Медину — событие, ознаменовавшее рождение мусульманского государства и начало мусульманской эры. Куда повёл Пророк, туда, как ожидалось, должны были следовать и прочие.

Утрата мусульманских земель в пользу христианских завоевателей поставила этот вопрос в новой и острой форме. С этой проблемой первыми столкнулись правоведы маликитской школы, господствовавшей в Северной Африке, мусульманской Испании и Сицилии. Мнения маликитских законоведов, обсуждавших юридические вопросы, связанные с переходом мусульманской территории к неверным, разделились. Некоторые утверждали, что если христианский правитель разрешает свободное исповедание мусульманской религии и позволяет мусульманам жить согласно предписаниям Священного Закона, то мусульманам может быть дозволено остаться. Отдельные авторы шли ещё дальше и допускали, что мусульмане, подвластные нетерпимым неверным, могут скрывать свою религию ради выживания. Преобладало, однако, мнение, что, по крайней мере, часть, а лучше все мусульмане страны, завоёванной неверными, должны поступить так же, как их предки в Мекке, и совершить хиджру из язычества в ислам. Классическая формулировка была дана в постановлении марокканского правоведа аль-Ваншариси, который считал, что долг всех мусульман — эмигрировать, а не оставаться под властью неверных. Если же неверные проявляли терпимость, это делало необходимость отъезда ещё более, а не менее настоятельной, поскольку опасность вероотступничества была соответственно выше. Даже мусульманская тирания, говорит аль-Ваншариси, лучше христианской справедливости.[48]

В целом, однако, христианская справедливость была недоступна. Случались исключения. Мусульмане на некоторое время оставались на отвоеванной Сицилии, под относительно терпимой властью норманнов, и в тех частях Испании, которые были возвращены христианами. Но их выживание зависело от продолжавшегося присутствия мусульманских государств на юге, которые требовали взаимной терпимости от христианского севера. После окончательной победы христиан в 1492 году такая терпимость больше не требовалась, и вскоре последовал эдикт об изгнании.

Та же проблема вновь возникла в Восточной Европе с завоеванием русскими мусульманских земель к северу и востоку от Чёрного моря и с утратой Османской империей одной за другой провинций на Балканах. Новые группы мусульман оказались под христианской властью, и некоторые из них нашли тот же ответ — эмиграцию. Но в эпоху европейской имперской экспансии это решение больше не годилось. С возвышением Российской, Британской, Французской и Голландской империй христианская власть окончательно распространилась на основные центры исламского мира, где огромные массы мусульман поневоле остались на месте, под господством неверных.

Несмотря на всю её важность для них, мусульмане проявляли поразительно мало интереса к миру христианского Запада. Лучше всего им была известна, что вполне естественно, Греческая христианская империя — Византия. В мусульманских летописях эта империя, известная как земля Рум, была главным противником мусульманского государства. Она часто упоминается в истории войн ислама, а её провинции, особенно те, что непосредственно находятся за границей, обсуждаются в мусульманских географических и исторических трудах довольно подробно.

В 1068 году — то есть через два года после битвы при Гастингсе и за тридцать лет до прибытия крестоносцев в Палестину — некий Саид ибн Ахмад, кади мусульманского города Толедо в Испании, написал по-арабски книгу о категориях народов. Во введении он делит народы человеческой расы на два вида: те, что занимались наукой и учёностью, и те, что нет. Народов, внесших вклад в развитие знаний, насчитывается восемь — индийцы, персы, халдеи, греки, ромеи (термин, включающий византийцев и восточных христиан в целом), египтяне, арабы (включая мусульман в целом) и евреи. Эти народы и составляют предмет остальной части книги. Из прочего человечества он выделяет китайцев и тюрок как «благороднейших из неученых народов», достойных уважения за их достижения в других областях: китайцев — за искусность в ремёслах и изобразительном искусстве, а также за выносливость; тюрок — за их мужество, воинское искусство, наездничество и мастерство во владении копьем, мечом и луком. Остальное человечество Саид презрительно отметает как северных и южных варваров. О первых он замечает:

Прочие народы этой группы, не взрастившие наук, более подобны зверям, нежели людям. Ибо те из них, что живут далее к северу, между последним из семи климатов и пределами обитаемого мира, из-за чрезмерной удаленности солнца от зенита имеют воздух холодный, а небо облачное. Посему нравы их холодны, телесные соки грубы, утробы объемисты, цвет кожи бледен, а волосы длинны и прямы. Так что им недостаёт остроты понимания и ясности ума, они объяты невежеством и праздностью, лишены проницательности и тупоумны…[49]

В этих замечаниях Саид выражал общепринятый взгляд мусульманских учёных своего времени. Центром мира были земли ислама, простиравшиеся от Испании через Северную Африку до Ближнего Востока и вмещавшие в себя почти все народы и очаги древней цивилизации. К северу от них христианская Византийская империя представляла собой более раннюю, остановившуюся в развитии стадию той цивилизации, основанной на божественном откровении, что достигла своей окончательной и совершенной формы в исламе. К востоку, за Персией, находились страны, достигшие некоторых форм цивилизованной жизни, хотя и низшего, идолопоклоннического толка. Помимо этого существовали лишь белые и черные варвары внешнего мира на севере и юге. О том, как накапливались мусульманские знания о некоторых из этих северных варваров, и пойдёт речь.