В первые годы седьмого века, когда пророк Мухаммад начал свою миссию в Аравии, всё Средиземноморье всё ещё оставалось частью христианского мира. И на европейском, и на азиатском, и на африканском побережьях почти все обитатели были христианами разных толков. Из прочих религий греко‑римского мира уцелели лишь две — иудаизм и манихейство, — и их исповедовали меньшинства в этих землях. В восточном Средиземноморье Восточная Римская империя, известная науке как Византийская, продолжала процветать и со столицей в Константинополе властвовала над Сирией, Палестиной, Египтом и частью Северной Африки, а также над Малой Азией и юго‑восточной Европой. В западном Средиземноморье римское государство пало, однако варварские народы и королевства, воздвигнутые ими на развалинах Рима, приняли христианство и с переменным успехом пытались сохранить хотя бы формы римской государственности и христианской церкви. И владения христианского мира не ограничивались средиземноморскими землями. За восточным рубежом Византии Месопотамия — столичная и самая западная провинция Персидской империи — к началу седьмого века была по преимуществу христианской и, следовательно, входила в мир христианский, хотя и не римский. Даже в Аравии, за имперскими границами и Рима, и Персии, среди языческого большинства жили христианские и иудейские меньшинства.

Через несколько десятилетий после смерти Мухаммада в 632 году его арабские приверженцы вырвались из Аравийского полуострова, обрушились на Византию и Персию — две великие империи, поделившие между собой Ближний Восток, — и отторгли у обеих обширные территории. Персидская держава была покорена и поглощена целиком. У римского мира арабы взяли Сирию, Палестину, Египет и всю остальную Северную Африку, которая, в свой черёд, стала для них плацдармом для вторжения в Испанию и на средиземноморские острова, прежде всего в Сицилию. Разбив и византийские, и варварские войска, они сумели включить эти страны в новую исламскую империю и стали угрожать христианскому миру с обоих концов. На востоке арабские армии из Сирии и Ирака теснили Анатолию — тогда ещё греческую и христианскую землю, сердцевину Византийской империи, — а на западе другие арабские и берберские войска хлынули из покорённой Испании через Пиренеи и грозили поглотить всю Западную Европу. Какое‑то время мусульманские армии удерживали Сицилию, часть южной Италии и, казалось, угрожали даже самому Риму.

В исторической традиции Запада решающим сражением, остановившим мусульманское продвижение и спасшим Западную Европу для христианства, считается битва при Туре и Пуатье, где в 732 году франки под командованием Карла Мартелла нанесли решительное поражение воинству ислама. Именно тогда впервые возникла сама идея Европы как единого целого, которое может быть под угрозой или спасено. Знаменитый отрывок из «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона может проиллюстрировать западное восприятие этой битвы и той участи, которую она предотвратила:

Победоносная линия похода протянулась более чем на тысячу миль от Гибралтарской скалы до берегов Луары; повторение того же расстояния привело бы сарацин к границам Польши и горным областям Шотландии; Рейн не более непроходим, чем Нил или Евфрат, и арабский флот мог бы без морского сражения войти в устье Темзы. Возможно, в оксфордских школах ныне толковали бы Коран, а с кафедр его доказывали бы народу, подвергнутому обрезанию, святость и истинность откровения Магомета.[3]

«От таких бедствий, — продолжает Гиббон, — христианский мир был спасён гением и удачей одного человека».

Мусульманская традиция отражает иной взгляд на деяние Карла Мартелла и итоги битвы при Туре и Пуатье. Арабы обладают богатой историографической литературой, с любовной подробностью прославляющей последовательные этапы джихада — священной борьбы за веру против неверных — и с дотошной честностью фиксирующей как неудачи, так и победы завоевателей.

Они, конечно, прекрасно сознавали, что во Франции достигли предела своего западного продвижения, и некоторые авторы говорят о Нарбонне, городе, который арабы удерживали до 759 г. н. э., как о «последнем из мусульманских завоеваний в земле франков». Более поздний писатель, питавший интерес к чудесам и диковинам, даже рассказывает о статуе в Нарбонне с надписью, гласившей: «Поверните назад, сыны Исмаила, дальше вам хода нет. Если спросите меня, я отвечу вам, а если не повернёте назад, будете убивать друг друга вплоть до Дня воскресения».[4] Но арабские историки Средневековья не упоминают ни Тура, ни Пуатье и ничего не знают о Карле Мартелле. Сражение упоминается под названием Балат аль-Шухада’, Путь Мучеников, и подаётся как относительно мелкая стычка. Это название впервые засвидетельствовано только в одиннадцатом веке и притом лишь в сочинениях испано-арабских историков. В восточной арабской историографии событие удостаивается в лучшем случае беглого упоминания. Ибн Абд аль-Хакам (803–871), автор самого важного арабского повествования о завоевании Северной Африки и Испании, говорит только следующее:

Убайда [наместник Северной Африки] передал власть над Испанией Абд ар-Рахману ибн Абдаллаху аль-Акки. Абд ар-Рахман был достойным человеком, предпринимавшим походы против франков. Они — самые дальние из врагов Испании. Он захватил много добычи и одолел их… Затем он отправился в другой поход и он, и все его соратники приняли мученическую смерть за ислам. Его гибель… произошла в 115 году [733–34].[5]

Другие историки столь же кратки. Примечательно, что ат-Табари (ум. 923), важнейший арабский историк Востока, и Ибн аль-Кутыйя (ум. 977), первый крупный историк мусульманской Испании, вовсе не упоминают о битве при Туре и Пуатье.

Однако если мусульманская историографическая традиция либо вовсе обходит молчанием битву при Туре и Пуатье, либо упоминает её как незначительный эпизод, то о современных ей попытках арабов взять Константинополь она, напротив, говорит весьма подробно. Эти безуспешные осады и штурмы прославляются и в исторических хрониках, и в преданиях, а некоторые эпизоды битвы проникли даже в эсхатологические описания событий, которые должны возвестить наступление мессианской эры.

Едва ли можно сомневаться в том, что, обходя вниманием Пуатье и выдвигая на первый план Константинополь, мусульманские историки видели события в более верной перспективе, нежели позднейшие западные историки. Франкские победители при Пуатье столкнулись лишь с отрядом налетчиков, действовавшим далеко за пределами их самых отдалённых границ, в тысячах миль от дома. Они одолели силу, которая уже исчерпала свой порыв и выдохлась. Греческие же защитники Константинополя встретили цвет халифских армий, брошенных в крупное наступление на вражескую столицу с собственных баз. Греки встретили и остановили мощь ислама, пока та была ещё свежа и сильна. От Гибралтарской скалы до берегов Луары, как замечает Гиббон, более тысячи миль. Но сама Гибралтарская скала лежала в тысячах миль от Аравии. Для арабов путь к Рейну через Восточную Европу был короче и легче — куда менее тягостен, чем тот, что привёл их к Оксу и границам Китая. Именно неудача арабской армии взять Константинополь, а не разгром арабского рейдового отряда при Туре и Пуатье, позволил выжить и восточному, и западному христианскому миру.

Арабы хорошо осознавали разницу между двумя христианскими мирами. Для византийцев они обычно употребляли термин Рум — арабскую, а впоследствии также персидскую и турецкую форму названия Рима. Византия именовала себя Римской империей, а её народ называл себя римлянами. По сей день общепринятым обозначением греков в языках ислама остаётся «рум»; территории бывшей Византийской империи известны как земли Рума, а греческий язык зовётся руми. Заметим, что даже среди самих греков христианская форма их языка, как византийская, так и современная, нередко именуется ромейской. Арабские географы не оставались в неведении, что и в Италии существует город, носящий имя Рима. Однако это не было широко известно и считалось куда менее значимым, нежели другой Рим на Босфоре.

Несмотря на поражение под Константинополем, мусульманские армии продолжали наступать как на восточных, так и на западных границах своей державы. Но они достигали пределов своей экспансии. На западе единственным существенным территориальным приобретением стало завоевание Сицилии между 827 и 902 годами. На востоке мусульмане были остановлены у границ Индии и Китая. В центре византийский фронт оставался относительно спокойным, а взятие Константинополя было отложено в отдаленное будущее.

Священная война в своей первой великой фазе практически подошла к концу. Огонь и пыл первых завоевателей давно угасли; их голод — будь то до добычи или до мученичества — был утолен. Новая халифская династия, Аббасиды, сменившая Омейядов в середине VIII века, перенесла столицу на восток, из Сирии в Ирак. Тем самым они превратили халифат в азиатскую, а не средиземноморскую империю. Их интерес к священной войне был поверхностным, а забота о западных границах — минимальной.

Некоторое время новые мусульманские государства, возникшие в странах Средиземноморья, продолжали борьбу с европейскими христианами. Однако вскоре их внимание отвлеклось от священной войны против неверных к насущным внутренним проблемам. С ранних времён внутри исламского мира существовали сектантские расхождения между основным, суннитским, направлением ислама, законным главой которого являлся аббасидский халиф в Багдаде, и различными сектами, по большей части объединяемыми под именем шиитов, которые оспаривали как суннитский консенсус, так и легитимность суннитского халифа. В X веке появился сектантский соперничающий халифат — Фатимидский, возникший сначала в Тунисе, а затем в Египте, и бросивший вызов Аббасидам за главенство над всем исламским миром. Автономные и даже независимые правители существовали в мусульманских государствах и до Фатимидов, но большинство из них было готово хотя бы на словах признавать верховенство суннитского аббасидского халифа. Фатимиды же отрицали даже это и, напротив, сами претендовали на то, чтобы быть единственными законными халифами ислама, пришедшими низложить узурпаторов Аббасидов. Так в исламе вместо одного халифа стало два, а вскоре их сделалось три, когда омейядский эмир Кордовы в Испании, обеспокоенный фатимидским экспансионизмом и подрывной деятельностью, провозгласил себя халифом в собственных владениях. Религиозный раскол и столкновение соперничающих халифатов сделались теперь главной заботой мусульманского мира, а старый пограничный конфликт был почти забыт. И сунниты, и шииты пришли к общему ощущению, что героический век миновал, что границы между исламом и христианством более или менее постоянны и что некоторая форма признания не-мусульманских государств и даже сношений с ними неизбежна.

Но если мусульманская священная война на время затихла, то христианская только начиналась. Христиане не забыли, что бóльшая часть Мусульманской империи состояла из земель, некогда принадлежавших христианскому миру, включая саму Святую Землю, где родилась христианская религия. Христианское контрнаступление против ислама поощрялось очевидной слабостью и раздробленностью, охватившими к тому времени мусульманский мир. Этой сумятицей воспользовались и другие. Первые серьёзные вторжения на мусульманскую территорию совершили народы, не являвшиеся ни христианами, ни мусульманами, а язычниками — хазарские тюрки на востоке и викинги на западе. Но это были лишь краткие эпизоды, которые вскоре закончились. Гораздо важнее было восстановление христианской мощи и растущая решимость отвоевать утраченные земли христианского мира.

Христианское отвоевание началось на окраинах. В Испании небольшие христианские княжества, сумевшие сохранить непрочное существование на крайнем севере Пиренейского полуострова, начали укрепляться и расширять свои земли, чему способствовали нападения франков, а позже и норманнов на мусульманские территории. На востоке другие христианские народы — грузины и армяне с Кавказа — стали восставать против своих мусульманских владык. Ко второй половине десятого века даже византийцы смогли предпринять мощные военные наступления на мусульман в Месопотамии, Сирии и на греческих островах и вернуть себе многие из утраченных территорий.

В течение одиннадцатого века силы христианского мира одержали крупные победы над исламом. На востоке христианское Грузинское царство противостояло попыткам мусульман подчинить его и вступило в великую эпоху экспансии, в ходе которой оно доминировало над всем Закавказским мостом между Черным и Каспийским морями. В центральном Средиземноморье христианские захватчики высадились на Сардинии и Сицилии и отбили их у мусульманских правителей. На Пиренейском полуострове Реконкиста, неуклонно продвигаясь на юг, вернула Толедо в Испании и Коимбру в Португалии в христианские руки.

Наконец, начиная с 1098 года, отряды христиан из Западной Европы в ходе серии походов, вошедших в историю христианского мира как Крестовые походы, завоевали и на некоторое время удерживали прибрежные равнины Сирии и Палестины.

Среди мусульман они так не назывались. Слова «крестовый поход» и «крестоносец» неизвестны в современных им мусульманских сочинениях и, по-видимому, вообще не имели эквивалентов в арабском или других исламских языках, пока термины для них не были созданы в христианской арабоязычной письменности несколько позже. Для мусульманских наблюдателей того времени крестоносцы были просто франками или неверными — ещё одной группой среди множества неверующих и варваров, нападавших на мир ислама, и отличались от прочих лишь своей воинской свирепостью и успехами, которые она им приносила. В этом мусульмане не сильно отличались от христиан-европейцев, которые долгое время отказывались признавать ислам соперничающей религией и называли мусульман неверными, язычниками (paynims) или, более вежливо, использовали этнические названия вроде сарацин или мавр, турок или татарин.

Успехи крестоносцев в немалой степени объяснялись слабостью мусульман. К середине одиннадцатого века цивилизация ислама уже проявляла признаки упадка. Вследствие нараставших внутренних проблем и политической раздробленности её земли на протяжении почти трёх столетий подвергались череде успешных нападений со стороны тех, кого мусульмане воспринимали как внешних и внутренних варваров. В Африке новое религиозное движение объединило берберские племена Южного Марокко и области Сенегал-Нигер. Оно бросило их в экспансию, увенчавшуюся созданием новой Берберской империи, охватившей бóльшую часть Северо-Западной Африки и мусульманской Испании. С востока, из Центральной Азии и из-за её пределов, земли ислама подверглись вторжению степных народов — сначала тюрок, а затем монголов, — чьи миграции и завоевания изменили весь этнический, социальный и культурный уклад ближневосточного общества. Даже внутри самой империи расстройство гражданского управления позволило бедуинам и другим кочевникам свободно передвигаться по землям, которые некогда орошались и возделывались.

Но не эти силы нанесли самый большой и непоправимый урон миру ислама. Берберы и бедуины, в конце концов, были мусульманами, а тюрки вскоре обратились и стали самыми доблестными поборниками, каких только знал ислам. Первая по‑настоящему серьезная угроза исламу пришла от неверных варваров с севера — то есть из Европы.

Современник событий, дамасский летописец Ибн аль-Каланиси, так описывает прибытие крестоносцев в 490 году хиджры (1096–1097):

И в этом году начали поступать одно за другим донесения о появлении войск франков со стороны моря Константинополя, с силами столь многочисленными, что число их невозможно исчислить. Донесения эти следовали одно за другим, и по мере того, как они распространялись и становились известны, люди впадали в тревогу и смятение…[6]

Более века спустя в далеком Мосуле великий историк Ибн аль-Асир увидел эти события в более широкой перспективе:

Первое появление державы франков, рост их могущества, вторжение в земли ислама и захват некоторых из них произошли в 478 году [1085–86], когда они взяли город Толедо и другие города в земле аль-Андалуса, о чём уже было рассказано. Затем, в 484 году [1091–92], они напали на остров Сицилия и завоевали его, и это я тоже изложил ранее. Потом они пробились даже к берегам Африки, где захватили несколько мест, которые, однако, были у них отобраны. Затем они завоевали другие места, как вы сейчас увидите. Когда наступил 490 год [1096–97], они вторглись в землю Сирии…[7]

И там, сметая все на своём пути, крестоносцы сумели создать цепь франкских, христианских, феодальных государств, протянувшихся вдоль сирийского и палестинского побережья от предгорий Тавра до подступов к Синаю. Прошло более двух столетий, прежде чем последние остатки этих христианских княжеств на мусульманской земле были сметены мусульманской священной войной.

Поначалу вторжение этих пришельцев было встречено государями ислама с безразличием, и вскоре латинские государства заняли своё место в запутанной системе сиро-палестинской политики. Первоначальный джихад давно завершился, и даже сам его дух, казалось, был утрачен и забыт. То был век насилия и перемен, когда земли ислама подвергались атакам со всех сторон — из Центральной Азии, из берберской Африки и из христианского мира. Даже в Алеппо, Дамаске и Каире потеря Палестины и сирийского побережья поначалу вызвала мало интереса. В остальных же местах она прошла практически незамеченной. Ибн аль-Асир, писавший в начале XIII века, описывает, как первые беженцы из захваченной крестоносцами Палестины прибыли в Багдад, рассказали о своих бедах и воззвали о помощи. Помощи не последовало. О недостатке даже достоверных сведений свидетельствует иракский поэт того времени, который, оплакивая падение Иерусалима и неспособность мусульман сплотиться для его защиты, называет завоевателей Румом, то есть византийцами.[8] И на западе, и на востоке мусульманские правители были готовы иметь дело со своими новыми соседями и при случае даже заключать с ними союзы против собратьев-мусульман. Более двухсот лет франки и мусульмане находились в тесном и повседневном контакте друг с другом в Сирии и Палестине, часто в бою, но часто и в торговле, дипломатии и даже в союзничестве. Ещё столетия после окончания Крестовых походов западные купцы и паломники путешествовали по Египту и Леванту, а мусульманские правители подписывали торговые договоры с одним за другим западными торговыми государствами.

На дальнем западе христианская Реконкиста одержала полную и окончательную победу. Мусульманские правители, а затем и мусульманские подданные были изгнаны из Испании и Португалии, и вскоре торжествующие испанцы и португальцы преследовали своих бывших господ уже в Африке. На востоке крестоносцы сумели продержаться некоторое время благодаря неоднократным подкреплениям из Европы, но последовательные атаки мусульман ослабляли их, пока последний бастион латинской власти в Палестине, порт Акра, не пал под натиском мамлюкского султана в 1291 году.

Слабые отголоски духа Крестовых походов ещё некоторое время сохранялись в Европе, вдохновляя на довольно бесплодные экспедиции против мамлюков в Египте и против новой набирающей силу державы — турок-османов. Однако к позднему Средневековью христианская Европа утратила интерес и была занята иными делами. В то время как христиане забыли Крестовый поход, мусульмане помнили о джихаде и вновь развязали священную войну за веру — сперва чтобы вернуть и отстоять утраченное перед христианскими захватчиками, а затем, на волне победы, чтобы принести послание и власть ислама в новые земли и новым народам, никогда прежде их не знавшим.

Влияние крестоносцев на страны, которыми они правили на протяжении до двух столетий, оказалось в большинстве отношений на удивление незначительным. В этих государствах они никогда не составляли более чем господствующее меньшинство западноевропейских католиков — баронов, духовенства и купцов с их разнообразной челядью и подчинёнными. Основная масса населения была коренной и состояла из мусульман, христиан различных восточных церквей и некоторого числа иудеев. С уходом крестоносцев эти земли были легко вновь включены в исламское общество и государственное устройство.

Но в двух отношениях Крестовые походы оставили неизгладимый след. Первым стало ухудшение положения немусульманских подданных мусульманского государства. Ожесточение, порождённое долгой борьбой между исламом и христианским миром, потребности безопасности в районах со смешанным мусульманским и христианским населением в эпоху, когда религиозная лояльность была превыше всего, и, возможно, следует добавить, пример гонений, подаваемый христианскими королями и прелатами, — всё это в совокупности со временем привело к ужесточению позиции мусульман. Начиная с этого периода, отношения между мусульманами и их христианскими и иудейскими подданными стали более отчуждёнными и зачастую более сложными.[9]

Вторым необратимым изменением стали перемены в отношениях между Ближним Востоком и Европой. До XI века они были весьма ограниченны. Государства крестоносцев породили новую структуру взаимоотношений, которую их мусульманские преемники в целом сочли целесообразным сохранить. Под властью крестоносцев европейские купцы, в основном итальянцы, обосновались в левантийских портах, где образовали организованные общины, подчинявшиеся собственным главам и управлявшиеся по собственным законам. Мусульманское отвоевание этих портов не прекратило деятельности европейских купцов. Напротив, мусульманские правители старались их не тревожить и предпочитали поощрять эту торговлю, служившую источником выгоды как для них самих, так и для тех, кто ею занимался. Европейские купцы продолжали процветать в бывших оплотах крестоносцев, а теперь появились даже в Египте и других местах, которые крестоносцы никогда не завоёвывали.

Эти новые связи с Европой отразились и на христианских меньшинствах, живших на Ближнем Востоке под властью мусульман. С этого времени их контакты с Западом становились всё теснее: отчасти через деловые отношения с европейскими купцами, отчасти через религиозные связи между различными группами арабоязычных христиан, которые отошли от восточных церквей и образовали униатские общины в общении с Римской церковью. Эти коммерческие и церковные связи помогли создать небольшое ядро носителей арабского языка, обладавших некоторым знанием европейского языка и некоторыми контактами с европейцами. В более поздние времена этим ориентированным на Запад ближневосточным христианам предстояло сыграть весьма важную роль. Однако долгое время и их роль, и роль постоянно живших в ближневосточных городах западных купцов были жёстко ограничены. Социальная сегрегация, со времён Крестовых походов отделявшая местных немусульман от мусульманского большинства населения, сказывалась и на оседлых общинах западных купцов, сводя контакты между ними и мусульманским населением к тому самому минимуму, который был необходим для коммерческих и, иногда, политических сношений.

В 1174 году Салах ад-Дин написал письмо халифу в Багдад, оправдывая свою политику поощрения христианских купцов на землях, которые он отвоевал у крестоносцев. Он, по его словам, достиг с ними договорённости и тем самым изменил условия торговли в пользу мусульман:

… венецианцы, пизанцы и генуэзцы, бывало, приходили то как налетчики, ненасытную пагубу коих невозможно было сдержать, а пламя зла — угасить, то как путешественники, пытавшиеся одолеть ислам товарами, что они привозили, и наши грозные указы не могли с ними справиться… а ныне всякий из них несёт в наши земли своё оружие войны и битвы и дарует нам лучшее из того, что он производит и наследует…[10]

И этот желанный итог, поясняет Салах ад-Дин, был достигнут благодаря установлению сообщения и согласованию с ними условий, «каких мы желаем, а они оплакивают, какие нам угодны, а им — нет».

Христианская церковь придерживалась того же мнения, но её громы и указы об отлучении оказались бессильны помешать возобновлению и расширению торговли между христианским и мусульманским мирами. По иронии судьбы, если не считать нескольких замков, это возобновление торговли с Западом стало, вероятно, единственным важным долговременным последствием, оставленным крестоносцами на Востоке.

Пока западная коммерция росла и процветала, западное оружие терпело одно сокрушительное поражение за другим. Крестоносцы были изгнаны из всех своих завоеваний, и огромные области доселе христианских земель вторично перешли под власть мусульманских завоевателей. Вновь, как и в первые дни ислама, мусульмане начали священную войну против христианского мира. На сей раз их армии достигли самого сердца Европы.

Священная война, которая разгромила и в конце концов изгнала крестоносцев, пришла не из стран, которые они занимали, и не от народов, которые они завоевали или которым угрожали. Новый порыв явился с востока, от новой силы в исламе — турок, народа восточноазиатского происхождения, проникшего в земли халифата между IX и XI веками и ставшего военными и политическими лидерами ислама. Их появление предшествовало Крестовым походам; завоевание ими Сирии даже, в известном смысле, их и спровоцировало.

В эпоху турецкой гегемонии мусульманский мир вновь обрёл воинственность и предпринял новые джихады, принёсшие значительные территориальные приобретения, часть из которых стала постоянной. Первым крупным турецким завоеванием за счёт христианского мира стало завоевание восточной и центральной Анатолии — великого бастиона Византийской империи, долгое время служившего главным барьером на пути мусульманского продвижения. В конце XI и XII веке турки-сельджуки завоевали и заселили Анатолию, превратив её в турецкую и мусульманскую землю, которая позже стала плацдармом для второго, куда более опасного исламского вторжения в Европу.

Но тем временем сами мусульмане подверглись нашествию и завоеванию со стороны нового смертельного врага с востока. В первые годы XIII века монгольский вождь, позднее известный под именем Чингисхан, после ожесточённых войн сумел объединить враждующие кочевые племена Монголии и бросить их в грандиозный завоевательный поход. К 1220 году вся Центральная Азия была в его руках, а в следующем году монголы переправились через реку Окс и приступили к завоеванию Ирана. Смерть Чингисхана в 1227 году принесла лишь краткую передышку, и вскоре его преемник, новый хан, был готов возобновить натиск. К 1240 году монголы завоевали западный Иран и вторглись в Грузию, Армению и северную Месопотамию; в 1243 году они встретили и сокрушили силы сельджукского турецкого султана Анатолии.

В середине XIII века монголы спланировали и осуществили новое продвижение на запад. Принц Хулагу, внук Чингисхана, перешёл Окс с приказом великого хана завоевать все земли ислама вплоть до Египта. За несколько месяцев длинноволосые монгольские всадники с грохотом пронеслись по Персии, сломив всякое сопротивление, и в январе 1258 года сошлись у города Багдада. Они взяли штурмом, разграбили и сожгли старую халифскую столицу, и 20 февраля 1258 года последний халиф, вместе со сколькими членами его семьи удалось найти, был предан смерти. Впервые со времён Пророка немусульманский народ вторгся в сердцевинные земли ислама, разрушил великий исторический институт халифата и установил языческое господство над правоверными. Только в Египте мамлюкские султаны держались твёрдо и преградили монголам вход на Африканский континент.

На севере монгольское продвижение продолжалось. Двигаясь на запад из Центральной Азии, их всадники обогнули Каспийское и Чёрное моря как с севера, так и с юга и завоевали большую часть нынешней России, дойдя до окраин Польши, Венгрии и даже Силезии. В землях к северу от Чёрного моря монгольские завоеватели впервые создали политическую структуру для степных народов — по большей части турецких, — кочевавших в этом регионе. Сравнительно малочисленные монгольские правители в значительной мере опирались на своих более многочисленных турецких подданных, которые раньше их пришли в это западное переселение. Со временем, отказавшись от собственного монгольского языка, они стали говорить по-турецки и слились с турками. Это было особенно важно в степях Восточной Европы, где турецкие племена составляли значительную часть населения. Образовавшееся в результате тюрко-монгольское население часто называют татарами — термин, который, строго говоря, относится лишь к некоторым группам среди тюрко-монголов, но широко используется для обозначения их всех. Период их господства известен в русской истории как «татарское иго». После распада империи великих ханов их владения разделились на ряд меньших государств, каждым из которых правила линия ханов, претендовавших на происхождение от Чингисхана. Монгольское государство в Восточной Европе известно в русской, а следовательно, и в европейской исторической традиции как Ханство Золотой Орды. С тюркизацией монголов и обращением Золотой Орды в ислам в конце XIII — начале XIV века мусульманско-турецкое государство господствовало над всей Восточной Европой от Балтики до Чёрного моря и взимало дань с князей Московских и других славянских правителей. В XV веке Ханство Золотой Орды ослабело; оно было окончательно низвергнуто в 1502 году, уступив место меньшим ханствам с центрами в Казани, Астрахани и Крыму. Это ознаменовало конец мусульманской гегемонии в Восточной Европе и открыло путь для возвышения и, в конечном счёте, господства Московии.

Далее к югу монголы сумели утвердиться в Иране и Ираке и добиться верховенства над сельджукским государством в Анатолии. Однако они не смогли одолеть уцелевшую исламскую империю с центром в Египте — государство мамлюкских султанов. Вовлечённые в борьбу не на жизнь, а на смерть с Египтом, монгольские правители Ирана, что вполне естественно, стали искать союзников на западе против общего врага. В Европе государи христианского мира с живым, хотя и осторожным, воодушевлением откликнулись на идею нового Крестового похода, на сей раз в союзе с великой немусульманской державой по ту сторону исламской империи, которая, таким образом, должна была подвергнуться войне на два фронта. В течение некоторого времени между дворами монгольских ханов и христианской Европы шла оживлённая дипломатическая деятельность. Монгольские посланники — по большей части восточные христиане — прибывали в Рим, во Францию и даже в Англию, где король Эдуард I проявил некоторый интерес к проекту монгольского союза. В то же время европейские христианские путешественники — купцы, дипломаты и миссионеры — посещали персидские владения великого хана. Некоторые из них, как знаменитый Марко Поло, воспользовались pax Mongolica и путешествовали сухопутным маршрутом через Азию в Монголию и Китай.

Продвижение сельджуков на запад в ходе джихада было остановлено с распадом Конийского султаната, известного как Румский султанат. Возобновили его их наследники — османы. Османское государство возникло как княжество пограничных бойцов, одно из нескольких государств-преемников, возникших на обломках Румского султаната в Анатолии. Название «Осман» — искажение имени его первого правителя Османа, правившего, согласно традиции, с 1299 по 1326 год.

Первое османское государство возникло на границе между миром ислама и христианским миром в Анатолии. Его правитель носил титул пограничного вождя или, иногда, предводителя гази — бойцов за веру в священной войне. Турецкий поэт XIV века, чья османская сага является самым ранним письменным османским историческим источником, определяет гази как «орудие Божьей религии… Божьего метельщика, очищающего землю от скверны многобожия… верный Божий меч».[11] Со временем, по мере продвижения османского оружия и колоссального расширения османской власти, княжество выросло в государство, а государство — в империю. Однако Османская империя оставалась политическим образованием, с самого своего зарождения проникнутым чувством миссии священной войны.

В этой священной войне Европа была фронтиром, на который османы, да и многие другие мусульмане, взирали во многом так же, как европейцы с XVI по XVIII век смотрели на Америку. За северными и западными рубежами лежали богатые и варварские земли, нести в которые религию и цивилизацию, порядок и мир они почитали своей священной миссией, — пожиная при этом обычные плоды трудов первопроходца и жителя фронтира. Прекращение османской экспансии — закрытие фронтира — привело к глубоким переменам как внутри самой Османской империи, так и в османском восприятии того, что лежало за её пределами.

В свою имперскую фазу османские султаны видели себя законными преемниками византийских императоров, на что указывал даже обычно используемый ими титул Султан-и Рум — султан Рима. С взятием Константинополя в 1453 году султан Мехмед II, отныне известный как Фатих (Завоеватель), увенчал арку своих завоеваний замко́вым камнем. Обе части старой империи, Азия и Европа, оказались в его руках; старая имперская столица стала теперь резиденцией его правительства.

Турецкие хронисты, что неудивительно, предлагают множество рассказов о завоевании Константинополя. Самые ранние — повествования гази и их выразителей — просты и непосредственны. Историк из числа гази Оруч описывает это следующим образом:

В Эдирне отлили пушки величиной с драконов и заготовили мушкеты. Султан Мехмед выступил из Эдирне на Стамбул, взяв эти пушки с собой. Когда пушки были установлены и начали стрелять со всех сторон, они разрушили башни и стены укреплений Стамбула, и находившиеся внутри неверные не смогли одержать победу, за которую сражались. Правитель Стамбула был храбр и не просил пощады. Священники говорили, что, согласно написанному в Евангелиях, город не может быть взят. Веря их словам, он расставил пушки и мушкеты со всех сторон для защиты башен. Пока его люди входили в тело башни, они несли всякий вздор. Упаси Боже, они хулили почитание Пророка и говорили вздорные слова. Из-за их гордыни Всемогущий Бог наслал на них это бедствие. Султан Мехмед, сын султана Мурада, воодушевленный рвением, произнёс «на пути Божьем» и повелел начать разграбление. Гази, врываясь силой со всех сторон, нашли путь внутрь через проломы в крепости, пробитые пушками, и предали неверных в крепости мечу. Остальным воинам путь был открыт. Они прошли через траншеи и установили лестницы, приставив их к стенам башен, и взобрались по ним. Поднявшись на башню, они уничтожили бывших внутри неверных и вступили в город. Они захватывали добычу и грабили, забирали деньги и имущество, а их сыновей и дочерей обращали в рабство. Султан Мехмед также приказал грабить дома. Так было взято всё, что можно было взять. Мусульмане захватили столько добычи, что богатства, накопленные в Стамбуле за 2400 лет с момента его основания, стали долей гази. Три дня продолжался грабеж, а по прошествии трёх дней он был запрещен. Стамбул был взят во вторник, 21-го числа месяца Реби-уль-эввель 857 года [что соответствует 29 мая 1453 года].[12]

Такого рода повествование, написанное простым турецким языком для простых людей, отражает мировоззрение гази на границе. Более изощрённая османская историография XVI века рисует несколько иную картину.

Та обширная область, тот мощный и высокий город… бывший гнездом совы заблуждения, превратился в столицу славы и чести. Благодаря благородным усилиям мусульманского султана, на смену зловещему звону колоколов бесстыдных неверных пришёл мусульманский призыв к молитве, сладостное, пять раз повторяемое пение веры, исполненной славных обрядов, и уши людей священной войны наполнились мелодией азана. Церкви, что были внутри города, очистили от мерзких идолов и отмыли от грязных и идолопоклоннических нечистот; и обезобразив их изображения и воздвигнув исламские михрабы и минбары, многие монастыри и часовни стали предметом зависти райских садов. Храмы неверных обратились в мечети благочестивых, и лучи света ислама разогнали полчища тьмы с того места, что так долго было обителью презренных неверных, и проблески зари веры рассеяли зловещую черноту угнетения, ибо слово, неодолимое как судьба, удачливого султана стало высшим законом в управлении этим новым владением….[13]

Когда Константинополь стал его столицей, мусульманскому наследнику языческого и христианского Рима естественно было обратить взор на запад для следующего шага. Османские войска продвигались с обоих концов Адриатики. На северном конце османская конница совершала набеги в пределах досягаемости Венеции. На южном — они закреплялись на албанском побережье и захватывали прилегающие острова. В августе 1480 года османская морская экспедиция под командованием Гедик Ахмед-паши, капудана (великого адмирала) османского флота, отплыла из Валоны в Албании и захватила итальянский порт Отранто. Следующей весной паша собрал новый экспедиционный корпус, чтобы укрепить свой плацдарм и расширить османские завоевания в Италии.

В 884 году, [говорит хронист,] Гедик Ахмед-паша отплыл с могучим флотом к полуострову Апулия. Прибыв туда, с помощью Бога и попечением султана, тени Божьей, он взял штурмом крепость Апулии, подобную крепости Константинополя. Он завоевал обширные земли. Храмы идолов стали мечетями ислама, и раздалась пятикратная молитва, которая есть сторожевой клич Мухаммада, да пребудет над ним мир.[14]

Но султан Мехмед Завоеватель уже умирал, и его смерть прервала многообещающие планы паши. По словам несколько более позднего турецкого историка:

Доколе султан не переселился в мир иной, он (Гедик Ахмед) оставался в Апулии и приступил к обширным завоеваниям. После смерти султана Мехмеда Гедик Ахмед отправился приветствовать султана Баязида, а неверные, что были там, причинили мусульманам много беспокойства. Кончилось дело тем, что неверные отвоевали Апулию, и из бывших там мусульман одни погибли, а другие, после тысячи злоключений, спаслись….[15]

В ходе борьбы за престолонаследие между новым султаном Баязидом II и его братом Джемом османские войска были выведены из Отранто, а план завоевания Италии отложен и в конечном счёте оставлен. Легкость, с которой всего несколько лет спустя, в 1494–1495 годах, французы смогли завоевывать итальянские государства одно за другим, почти не встречая сопротивления, наводит на мысль, что, прояви турки настойчивость в своих замыслах, они без особого труда покорили бы большую часть или всю Италию. Турецкое завоевание Италии в 1480 году, когда Ренессанс только зарождался, преобразило бы мировую историю. Но хотя Италия осталась незавоеванной, османское чувство имперской миссии не ослабело, и османские армии продвинулись далеко вглубь Европы.

Их целью было дойти ещё дальше. Начиная с XVI века в турецких источниках часто упоминается далекий и легендарный город под названием Кызыл-эльма, или Красное Яблоко. Говорят, что название это пошло от вида золотого купола большой церкви, стоявшей в этом городе. Город Красного Яблока — конечная цель турецко-мусульманских завоеваний, и его взятие ознаменует завершение джихада и окончательную победу ислама. Его отождествляли с разными христианскими столицами, являвшимися целями турецкого оружия: сперва с Константинополем, затем с Будой, а позже — в разное время — с Веной и Римом. И действительно, турки овладели Константинополем, удерживали Буду полтора столетия, дважды осаждали Вену и какое-то время, казалось, угрожали даже Риму.

К правлению султана Сулеймана Великолепного (1520–1566) империя достигла вершины своего могущества. В Европе османские армии, уже владевшие Грецией и Балканами, продвинулись через Венгрию и осадили Вену в 1529 году. На востоке османские военные корабли бросили вызов португальцам в Индийском океане, тогда как на западе мусульманские правители Северной Африки, за исключением Марокко, признали османский сюзеренитет, благодаря чему мусульманская морская мощь вышла в западные моря и даже в Атлантику, где корсары из Северной Африки совершали набеги вплоть до Британских островов.

И вновь, как в былые дни, продвижение ислама, казалось, представляло смертельную угрозу христианскому миру. Крестовый поход умер, его место занял джихад. Ричард Ноллис, елизаветинский историк турок, выражал общее чувство Европы, когда говорил о Турецкой империи как о «нынешнем ужасе мира».[16] Даже в далекой Исландии лютеранский Служебник, употреблявшийся в церквях, молил Бога спасти их от «коварства Папы и ужаса Турка». То, что последнее не было пустым страхом, показало появление в 1627 году варварийских корсаров в Исландии, откуда они увезли несколько сотен пленников на невольничьи рынки Алжира.

Победы Сулеймана Великолепного стали кульминационной точкой турецкого прилива и началом отлива. Османские армии отступили от Вены, османский флот — из Индийского океана. Некоторое время всё ещё внушительный фасад османской военной мощи скрывал действительный упадок османского государства и общества. В Венгрии турки и христиане продолжали вести безрезультатные бои, и ещё в 1683 году турки смогли предпринять вторую попытку захватить Вену. Но было слишком поздно, и на этот раз их поражение стало окончательным. В некоторых частях света, особенно в тропической Африке и Юго-Восточной Азии, ислам продолжал своё наступление. В Европе же ислам потерпел решительный отпор, который османские победы на время заслонили и отсрочили, но не предотвратили.

Ответом европейского христианского мира на первый великий джихад стали Реконкиста и Крестовые походы. Ответ на вторую волну исламского наступления достиг своей кульминации в экспансии Европы, которую стали называть империализмом. Началась она, что неудивительно, с двух оконечностей Европы, в странах, которые сами ранее находились под мусульманским владычеством — на Пиренейском полуострове и в России. Впоследствии она распространилась, пока не поглотила почти весь исламский мир.

В 1492 году последний мусульманский оплот в Испании был завоеван армиями Фердинанда и Изабеллы. К тому времени европейский контрудар уже шёл полным ходом. Отвоевание Португалии завершилось в 1267 году, почти на два с половиной столетия раньше, чем Испании. В 1415 году португальцы захватили Сеуту на северном побережье Марокко, перенеся таким образом войну в стан врага. В течение шестнадцатого столетия португальцы предприняли решительную попытку закрепиться в Марокко. Они ненадолго заняли Танжер и несколько дольше удерживали несколько баз на юге. Однако главное португальское предприятие в Северной Африке закончилось их поражением от рук марокканцев в битве при Эль-Ксар-эль-Кебир в 1578 году.

Испанцы, движимые сходным порывом Реконкисты, также последовали за своими побежденными бывшими хозяевами из Европы в Африку и между 1497 и 1510 годами захватили ряд пунктов на североафриканском побережье от Мелильи в Марокко до самого Триполи на востоке. Это предприятие, как и португальское, окончилось ничем. Их цель, во всяком случае, была ограниченной — предотвратить в зародыше любые попытки мусульманского возрождения и возвращения, а также защитить свои берега и корабли от мусульманских корсаров. По мере того как османская морская мощь начинала господствовать в Средиземноморье, испанцы отказались от сколько-нибудь серьезных попыток вторжения в Северную Африку и, подобно португальцам, удовольствовались удержанием нескольких опорных пунктов с небольшими гарнизонами.

Настоящий контрудар Западной Европы по Востоку был нанесен совсем в другой стороне. Когда Васко да Гама прибыл в Каликут, он объяснил, что явился «в поисках христиан и пряностей». Это было точным резюме мотивов, которые привели португальцев в Азию, как, возможно, и — с соответствующими поправками — джихада, на который португальские плавания в известном смысле были давно запоздавшим ответом. Дух христианской борьбы был силен среди португальцев, плывших на Восток. Великие плавания, открывавшие новые земли, рассматривались как религиозная война, продолжение Крестовых походов и Реконкисты, и против того же самого врага. В восточных водах именно мусульманские правители — в Египте, Турции, Иране и Индии — были главными противниками португальцев, чьему господству они и положили конец. Вслед за португальцами пришли другие морские народы Запада, которые совместно установили западноевропейское превосходство в Африке и Южной Азии, продержавшееся до двадцатого века.

Их господство было настолько прочным, что европейцы могли даже воевать друг с другом на восточных полях сражений, что порой шло на пользу местным державам. Один из таких инцидентов стал знаменитым. В 1622 году португальцы, захватившие порт Ормуз в Персидском заливе, были изгнаны персидской армией при английской помощи. Победа эта воспета в персидской эпической поэме, а временный союз оправдан персидским историком того времени:

Ситуация к тому времени изменилась, ибо группа англичан незадолго до того явилась к сефевидскому двору и заявила, что, когда бы шах ни пожелал отвоевать Ормуз, они готовы помочь ему войсками. Они объяснили шаху, что являются врагами португальцев и что их взаимная вражда отчасти проистекает из межконфессиональных разногласий. После того как Ормуз будет отвоеван, говорили они, корабли из других портов, находящихся под английским контролем, позаботятся о том, чтобы португальцы не смогли вновь там закрепиться. Шах Аббас решил принять предложение англичан о помощи. Как гласит поговорка:

«Хоть и нечиста вода из колодца христиан, Ею лишь мертвого еврея омывают, так чего же бояться?»[17]

В книге, написанной в 1580 году, османский географ предупреждает султана об опасностях для исламских земель и нарушении исламской торговли, вызванных появлением европейцев на побережьях Америки, Индии и Персидского залива; он советовал султану:

Да будет прорыт канал из Средиземного моря в Суэц и да будет снаряжен великий флот в порту Суэца; тогда с захватом портов Индии и Синда легко будет изгнать неверных и доставить драгоценные товары этих мест в нашу столицу.[18]

К несчастью для османов, его совету, который прежде уже подавали венецианцы, не последовали. Вместо этого османский султан и его главный христианский соперник, король Испании, заключили перемирие, позволившее обоим монархам беспрепятственно сражаться с собственными еретиками — султану против шиитов Ирана, королю против протестантов Северной Европы. Суэцкий канал был открыт лишь столетия спустя и тогда служил нуждам совсем иной империи. Османские морские экспедиции в Индийский океан в XVI веке потерпели неудачу, столкнувшись с превосходящими кораблями и вооружением португальцев.

^{1. Португальцы отражают персидскую атаку на Ормуз}

^{2. Поджог крепости Ормуз}

^{3. Персидский командующий принимает депутацию из двух португальцев}

Ту же модель возвращения, отвоевания и контрнаступления можно различить и в другой европейской стране, покорённой и управлявшейся мусульманами в Средние века, — то есть в России. По сравнению с мавританским правлением в Испании владычество Золотой Орды над Русью было кратковременным и ограниченным по своим последствиям. Тем не менее «татарское иго» оставило глубокий след в русской памяти.

Русское отвоевание началось несколько позже иберийского, когда в 1380 году великий князь московский Дмитрий Донской разбил татар в генеральном сражении на Куликовом поле. Хотя эта победа и прославлена в русской истории и легендах, она не была решающей, поскольку два года спустя татары вновь двинулись на север, опустошили русские земли и захватили Москву, где вновь обложили жителей данью. Лишь в 1480 году раздоры среди мусульман позволили Ивану Великому Московскому освободиться от всякой дани и зависимости.

Подобно испанцам и португальцам, но с несравненно большим успехом, русские, сбросив иго, пустились преследовать своих былых владык. Долгая и ожесточенная борьба с волжскими татарами закончилась взятием русскими Казани в 1552 году. После этой решающей победы они смогли без особого труда продвинуться вниз по всей Волге и захватить портовый город Астрахань в 1556 году. Теперь русские контролировали Волгу и вышли к Каспию. Они одолели большую часть своих мусульманских противников на пути к югу и теперь совершали набеги непосредственно на османские и крымско-татарские территории.

Османы, осознавая опасность, попытались противостоять ей. Против Астрахани была предпринята крупная экспедиция с целью захвата города и превращения его в базу исламской оборонительной системы. Частью плана было прорыть канал, соединяющий Дон и Волгу, по которому османские флотилии могли бы перемещаться между Черным и Каспийским морями. Это позволило бы османам установить регулярное сообщение с мусульманскими правителями Средней Азии и тем самым создать прочный барьер против любого дальнейшего продвижения русских на юг или на восток.[19]

Проект провалился и сошёл на нет. Крымские татарские ханы некоторое время могли отражать атаки русских и сохранять связи с османскими султанами, которых они признавали своими сюзеренами. Чёрное море до поры до времени оставалось под турецко-мусульманским контролем, и между Крымом и Стамбулом велась значительная торговля, особенно продовольствием и рабами восточноевропейского происхождения. Но путь для великого русского продвижения в Азию теперь был открыт.

Пока мореходные купцы Западной Европы огибали Африку и устраивались в прибрежных городах Южной и Юго-Восточной Азии, русские солдаты и чиновники, а за ними торговцы и крестьяне, продвигались по суше к Черному морю, к Каспию, к Памирским горам и далее к Тихому океану. И восточным, и западным европейцам в их экспансии в Азию и Африку помогало военное и технологическое превосходство. Русские не встречали крупных держав на своём пути на восток; западноевропейские империи, располагая кораблями, способными выдержать атлантические штормы, обладали преимуществом в навигационных навыках и корабельной артиллерии, с которым не могла соперничать ни одна азиатская страна.

Лишь в одном месте, на Европейском континенте, мусульманское государство — Османская империя, даже в период упадка остававшаяся самой могущественной во всём исламском мире, — упорно сопротивлялась продвижению христианской Европы к Балканам, Эгейскому морю и Константинополю. Но даже сопротивляясь Европе, османы всё больше подпадали под европейское влияние и, чтобы защитить себя, были вынуждены перенимать многие европейские порядки и обычаи.

Эти перемены вынудили мусульман к мучительной перестройке. Привыкнув взирать на остальной мир с удобной высоты истинной религии и превосходящей силы, они теперь оказались в положении, когда прежде презираемые неверные неуклонно набирали мощь. В их собственном понимании истории мусульмане были носителями Божьей истины, на которых возложена священная обязанность нести её остальному человечеству. Мир ислама, частью которого они являлись, воплощал замысел Бога на земле. Их государи были наследниками Пророка и хранителями послания, принесенного им от Бога. Исламское государство было единственной подлинно законной властью на земле, а исламская община — единственным вместилищем истины и просвещения, со всех сторон окруженным внешней тьмой варварства и неверия. Благоволение Бога к собственной общине подтверждалось их силой и победами в этом мире. Так было и так было всегда со времён самого Пророка.

Эти верования, унаследованные с раннемусульманских времён, были убедительно подкреплены великими османскими успехами XV и XVI веков и оживлены временными, но важными победами, которые мусульманскому оружию иногда удавалось одержать даже в XVIII столетии. Мусульманам было трудно приспособиться к миру, в котором ход событий определялся не силой ислама, а христианским противником и где само выживание мусульманского государства могло порой зависеть от помощи или даже доброй воли некоторых христианских правителей.

В то время как русские казаки и португальские каравеллы угрожали землям ислама с севера и юга, его сердцевина — от Центральной Азии через Ближний Восток до Северной Африки — всё ещё сохраняла независимость. В период европейской экспансии с обоих направлений, с XVI по XIX век, в исламском мире сложилось пять политических центров силы: в Индии, Центральной Азии, Иране, Османской империи и Северной Африке. В Индии мусульмане, хотя и составляли меньшинство населения, уже долгое время удерживали политическое верховенство. В XVI веке пришелец из Центральной Азии, великий Бабур, основал новую династию. При нём и его преемниках, так называемых Великих Моголах, исламское господство в Индии вступило в свою последнюю и величайшую фазу. Завершилась она роковым для них столкновением с западноевропейцами.

Далее к северу, в Центральной Азии, распад исламизированного Монгольского ханства, правившего этими землями, оставил ряд более мелких мусульманских государств на обширной территории между Каспийским морем и Китаем. Они также столкнулись с наступающим европейцем, на этот раз в обличье русского, и со временем были им покорены и включены в Российскую империю.

На противоположном конце исламского мира, в Северной Африке, Марокко на протяжении нескольких столетий сохранялось как независимая монархия, тогда как Алжир, Тунис и Ливия подчинялись османскому сюзеренитету, но управлялись местными правителями. Все они в течение XIX и начала XX века были включены в состав французской, испанской и итальянской империй.

Из всеобщего разгрома сумели уцелеть лишь два государства — Турция и Иран. Независимость обоих временами подвергалась угрозе и часто ущемлялась, но окончательно утрачена не была никогда.

После первоначального португальского натиска деятельность западноевропейцев в Азии оставалась преимущественно торговой и морской и лишь постепенно привела к установлению политического господства. Даже тогда оно ограничивалось в основном Южной и Юго-Восточной Азией и Восточной Африкой и, следовательно, затрагивало Ближний Восток лишь косвенно. В центральных землях политические и стратегические интересы западных держав долгое время заботили куда меньше, чем интересы держав Центральной и Восточной Европы.

Однако консолидация португальского, а позднее английского и голландского могущества в Азии и Африке означала, что Ближний Восток — и Иран, и Османская империя — оказался фактически окружён: русские вдоль северных границ, западноевропейцы с обоих флангов. Именно это окружение, а не, как некогда полагали, более раннее плавание португальцев вокруг Африки, со временем привело к сокращению и переориентации торговли пряностями. Торговля эта, веками проходившая через Красное море и Персидский залив в Средиземноморье и Европу, по пути обогащая Ближний Восток, теперь переместилась на океанские маршруты, контролируемые западными державами с обоих концов.

Перемены эти были медленными, и их значение осознавалось не сразу. Даже столь проницательный наблюдатель, как имперский посол в Стамбуле Ожье Гислен де Бусбек, в письме, датированном 1555 годом, сетовал, что европейцы растрачивают силы в погоне за добычей и золотом в «Индиях и Антиподах, за необъятными океанскими просторами», тогда как само существование европейского христианского мира находится под угрозой со стороны турок.[20]

Даже в конце XVII века угроза не исчезла. В 1683 году турки предприняли вторую и последнюю попытку взять Вену. После многих недель османские армии были наконец вынуждены снять осаду и вскоре обратились в стремительное бегство. Современный событию османский летописец излагает эту историю с характерной краткостью и прямотой:

Был захвачен пленный и допрошен. Он сказал, что австрийский император разослал письма во все стороны, взывая о помощи ко всем королям христианского мира, и лишь король Польши, проклятый предатель по имени Собеский, пришёл ему на выручку самолично, с войсками, с солдатами и гетманами литовскими и с 35 000 конных и пеших польских неверных. Австрийский император также послал своих людей вместе с теми подкреплениями, какие сумел получить от остального христианского мира, — конных и пеших, собранных вместе, что составило 85 000 отборных немцев, с 40 000 всадников и 80 000 пехотинцев, всего 120 000 неверных. Все они собрались в этом месте и, как сообщалось, намеревались атаковать воинов ислама, находившихся в траншеях вокруг Вены….[21]

Османский хронист и не пытается скрыть последовавшую катастрофу:

… всё, что находилось в императорском [османском] лагере — деньги, снаряжение и драгоценные вещи — было брошено и попало в руки адских людей. Проклятые неверные в своём батальоне (да будет он сокрушен!) наступали двумя колоннами. Одна из них, продвигаясь по берегу Дуная, ворвалась в крепость и взяла штурмом траншеи. Другая захватила лагерь императорской армии. Из числа покалеченных воинов, которых они нашли в траншеях, некоторых они убили, а других взяли в плен. Оставшиеся в траншеях люди, около 10 000 человек, были неспособны сражаться, получив ранения от пушек, мушкетов, пушечных ядер, мин, камней и другого оружия; у некоторых не хватало руки или ноги. Всех их немедленно предали мечу, а найдя несколько тысяч своих собственных пленных, освободили их от оков и отпустили. Им удалось захватить такое количество денег и припасов, какое невозможно описать. Посему они даже не помышляли преследовать воинов ислама, а задумай они это, пришлось бы туго. Да сохранит нас Господь. Это было бедственное поражение такого масштаба, подобного которому не случалось с самого возникновения Османского государства.[22]

Первая попытка турок захватить Вену в 1529 году, хотя и не увенчалась успехом, закончилась патовой ситуацией, всё ещё оставлявшей османов главной угрозой для сердца Европы. Вторая осада и повторное отступление в 1683 году были совершенно иным делом. На сей раз неудача была очевидной и недвусмысленной, а за отступлением последовали сокрушительные поражения на поле боя и потеря земель и городов. Османские настроения по поводу этих перемен выражены в популярной песне того времени — плаче по утраченной Буде, отвоеванной христианами в 1686 году.

В более прозаическом тоне османский офицер, посетивший Белград во время австрийской оккупации, заметил, что новые хозяева произвели в городе кое-какие перемены: несколько мечетей они превратили в казармы, другие — в склады боеприпасов. Минареты ещё стояли, но у одного из них верхушку сняли и переделали минарет в часовую башню. Бани тоже не тронули, однако перестроили под жилье. Лишь одна баня ещё действовала. Дома и лавки по берегу Дуная все до одного переделали в винные кабаки. Беднота из числа подданных, по его словам, была обессилена и угнетена немцами.[24]

Карловицкий мирный договор, подписанный 26 января 1699 года, ознаменовал решающий перелом не только в отношениях между Османской и Габсбургской империями, но и — что гораздо глубже — между христианским миром и исламом. На протяжении нескольких столетий Османская империя являлась ведущей державой ислама, представляя его в тысячелетнем противоборстве с западными христианскими соседями. Хотя во многих отношениях реальная мощь ислама по сравнению с Европой уже пошла на убыль, перемена эта до поры оставалась скрытой и от христиан, и от мусульман. Однако после отступления от Вены и последовавших за ним военных и политических поражений новое соотношение сил стало очевидным для обеих сторон. Турецкая проблема у Европы по-прежнему существовала, но теперь это была проблема неопределенностей, порождённых турецкой слабостью, а не угроза, исходившая от турецкой мощи. Ислам, которого церкви давно перестали считать серьезным религиозным противником, теперь перестал быть даже военной угрозой. С турецкой стороны мы также обнаруживаем признаки нового осознания того, что земли за рубежом — это больше не пустошь, населенная невежественными неверными варварами, которых можно завоевать, а затем на досуге обратить в свою веру или подчинить, но опасный враг, угрожающий самому будущему империи.

Угроза западной морской мощи стала очевидной уже в начале шестнадцатого века. Лютфи-паша, великий визирь Сулеймана Великолепного, рассказывает, как однажды султан Селим I (1512–1520), завоеватель Сирии и Египта, сказал своему главному советнику: «Моя цель — завоевание страны франков». На это советник ответил: «Мой султан, ты живешь в городе, чей благодетель — море. Когда море небезопасно, корабли не приходят; а когда корабли не приходят, процветание Стамбула кончается». Султан Селим был уже при смерти, когда состоялся этот разговор, и ничего не предпринял. Лютфи-паша вновь поднял этот вопрос при Сулеймане и сказал ему: «При прежних султанах было много тех, кто правил сушей, но мало тех, кто правил морем. В ведении войны на море неверные превосходят нас. Мы должны одолеть их».[25] Турки их не одолели, и урок был со всей жестокостью подтвержден катастрофическим поражением османов в великой морской битве при Лепанто в 1571 году.

Удар был тяжёлым, и османы, что характерно, не пытались его скрывать. Современный турецкий документ, приводящий донесение бейлербея Алжира, описывает результат с классической лаконичностью:

Флот империи встретился с флотом нечестивых неверных, и воля Аллаха обратилась иначе.[26]

Примечательно, что если в европейских анналах эта битва известна по названию греческого порта, близ которого она произошла, то в турецких хрониках её именуют просто сингин — турецкое слово, означающее сокрушительное поражение или разгром. Однако битва оказалась менее решающей, чем представлялось поначалу: османы смогли восстановить значительную часть своей военно-морской мощи в Средиземноморье и удержать все свои владения от нападений. Один турецкий хронист сообщает, что когда султан Селим II (1566–1574) спросил великого визиря Соколлу Мехмед-пашу о стоимости постройки нового флота взамен кораблей, уничтоженных при Лепанто, великий визирь ответил: «Мощь империи такова, что пожелай мы оснастить весь флот серебряными якорями, шелковым такелажем и атласными парусами, мы смогли бы это сделать».[27]

Поражение османских армий в Европе было куда серьезнее и гораздо легче поддавалось осмыслению. Оно привело к утрате крупных провинций и появлению новой угрозы для оставшихся и, что важнее всего, к коренному изменению в отношениях между империей и её соседями и врагами.

Пытаясь смягчить последствия этого поражения, турки впервые прибегли к новому для себя средству — дипломатии — и приняли новую тактику: искать помощи у западноевропейских стран, в данном случае Англии и Голландии, чтобы те выступили посредниками от их имени и уравновесили враждебную мощь ближайших соседей.

Были и более ранние попытки подобных переговоров с западными державами. Сулейман заключил своего рода соглашение с Франциском I Французским против держав Габсбургов, которое французы — как и их европейские противники — рассматривали как союз.

Турки видели это несколько иначе. Один турецкий автор XVI века пишет:

Бей Франции [титул, низводящий этого монарха до уровня османского провинциального наместника] всегда заявлял о своей приверженности [турецкое слово — интисаб, обычно употреблявшееся в контексте отношений патрона и клиента] Порогу Гнезда Счастья и проявлял преданность Порте, обители могущества… оказавшись в осаде и посовещавшись со своими визирями и советниками, он нашёл, что все они согласны — мудрейшим и наилучшим выходом для них будет искать убежища и связаться с мир объемлющим престолом султана.

И тогда бей Франции отправил в Стамбул посла просить о помощи и доставить следующее послание:

Безжалостный враг победил и одолел нас с поддержкой и помощью злокозненного короля злосчастных венгров. Если бы султан мира великодушно соизволил отразить этого проклятого пособника наших недругов, мы тогда сумели бы встретить его и сразиться с ним и были бы в силах расстроить их злые умыслы. Рабами, исполненными благодарности Властелину Величия, мы бы усердно склонили наши выи и преклонили головы под ярмом послушания ему.[28]

Славный и великодушный султан, говорит историк, тронутый жалостью к бедам несчастного француза, решил помочь ему, и османские армии выступили, чтобы покарать проклятых и ничтожных венгров.

В 1552 году французы и турки даже действовали сообща против испанских портов, которые упоминаются вскользь в некоторых, но не во всех османских хрониках.

К концу шестнадцатого века велась некоторая переписка с королевой Елизаветой I Английской по самым разным предметам, включая периодические ссылки на возможность единого фронта против общего врага в лице Испании. Но переговоры шли от случая к случаю, а инициатива исходила главным образом с западной стороны. Для турок они не имели насущного значения и не принесли никаких результатов. Однако после второго поражения под Веной возникла новая дипломатия, надолго определившая модель поведения. На протяжении восемнадцатого века среди османов начинает пробиваться сознание того, что они больше не Исламская империя, противостоящая христианскому миру, а лишь одно государство среди нескольких, среди которых могут быть как враги, так и союзники. Принять эту идею было непросто, и даже в конце восемнадцатого века она всё ещё встречала сопротивление. Турция воевала и с Россией, и с Австрией. С известной убедительностью было высказано предположение, что имело бы смысл заключить договоры со Швецией, которая тоже находилась в состоянии войны с Австрией, и с Пруссией, которая могла бы отвлечь Австрию с тыла. Соответственно, с обеими странами были подписаны договоры, в 1789 и 1790 годах, равнозначные военным союзам. Турки уже давно свыклись с сосуществованием с европейскими державами и даже с отношениями, для которых они обычно использовали такие слова, как «дружеский» и «дружба». Европейцы иногда рассматривали такие отношения как союзы; турки — никогда, и идея союза с христианскими державами, даже против других христианских держав, была странной, а для некоторых — омерзительной. Военный судья Шанизаде осудил подобный союз как противоречащий священному закону, сославшись в обоснование на аят из Корана: «О вы, которые уверовали! Не берите врага Моего и врага вашего своими друзьями».[29] Возражение военного судьи было отклонено главным муфтием Хамидизаде Мустафой Эфенди, который привёл изречение Пророка: «Бог поможет делу ислама людьми, которые не относятся к исламу», а также другие тексты и доводы.[30] Это мнение возобладало, хотя многие находили его неприемлемым.

Джихад в старом стиле продолжался лишь в одном регионе — в западном Средиземноморье. В Варварийских государствах, независимом королевстве Марокко и трёх княжествах — Алжирском, Тунисском и Триполитанском, пребывавших под номинальным османским сюзеренитетом, состояние вечной священной войны против христианского мира оставалось, по крайней мере теоретически, в силе. Священная война велась скорее военно-морскими, нежели сухопутными средствами, и оставалась постоянной проблемой для государств христианского Запада. Для европейцев морские разбойники североафриканских государств были пиратами. Сами же они считали себя бойцами священной войны, и в худшем случае могли быть названы каперами. То, что для Европы было пиратством в открытом море, для североафриканских государств оборачивалось морским джихадом против врагов веры. Он приносил богатые награды в виде призовых денег за захваченные корабли и их грузы, а также дополнительную выгоду, недоступную европейским каперам. По законам шариата неверные, захваченные во время джихада, на законных основаниях подлежали продаже в рабство. Если пленники могли договориться о выкупе за самих себя по их рыночной цене, тем лучше для них. Если же нет, они оставались рабами во владении своих новых хозяев.

Каперство североафриканских государств, которое европейские державы терпели, а иногда и поощряли из-за взаимного соперничества, продолжалось весь восемнадцатый век. Революционные и наполеоновские войны придали североафриканским государствам новое значение, и тревожное соревнование воюющих европейских сторон за их благосклонность и доступ к их портам чрезвычайно укрепило их положение. Однако после 1815 года нужда в них отпала, и западные державы, включая теперь и Соединенные Штаты, приняли решительные меры, чтобы положить конец этой угрозе для западных коммуникаций и перевозок.

Интересную картину некоторых аспектов отношений между западными правительствами и варварийскими корсарами, какой их видел современник, можно почерпнуть из донесения османского посла в Мадриде в 1787–1788 годах. Будучи представителем султана, номинального сюзерена алжирского бея, он был весьма озабочен только что подписанным соглашением между беем и королём Испании и нашёл возможность обсудить это дело с посланником бея в Мадриде, который его несколько успокоил:

Соглашение о перемирии (мусалаха), которое алжирцы заключили с Испанией, всецело в их пользу. Согласно этому соглашению, испанцы должны были выкупить 1250 своих пленников в Алжире по цене 1000 реалов за каждого. Забавно здесь то, что когда после соглашения деньги прибыли в Алжир, алжирцы забрали всю их как плату за пленников, умерших в неволе, и испанцы ничего не могли с этим поделать. В документах также предусмотрено, что король Испании, помимо отправки в дар правителю Алжира пятисот кошельков, драгоценностей и прочих товаров, выплатит значительную сумму наличными за мир и предоставит им материалы, необходимые для флота и арсеналов… В Испании также находилось более ста алжирских пленников, которых, согласно соглашению, алжирцы должны были выкупить за деньги. Вместо этого они сказали: «Нам не нужны эти предатели и трусы — не будь они таковыми, они бы не попали в плен». Испанцы, озадаченные этим, скрыли это от других государств. Чтобы замять дело, они написали частное письмо правителю Марокко, говоря: «Если они вам нужны, мы освободим их ради вас». Последний, движимый исламской солидарностью, согласился, и пленники были освобождены ему. Он дал каждому из них немного денег на расходы и одежду и отправил их обратно в Алжир. Испанцы пытались сохранить лицо, распространив слух, что действовали по просьбе правителя Марокко. В итоге, религиозная стойкость Алжира произвела впечатление на неверных и вынудила испанцев подчиниться. Однажды в Мадриде, в разговоре с одной важной алжирской персоной, я спросил его: «Почему вы заключаете с ними мир, когда получаете от них такую огромную выгоду?» Он ответил: «Наши барыши воистину огромны. Этот мир продлится самое большее три года, в течение которых мы сохраним наши прежние приобретения. А пока что мы собираем достаточно на два или три года и не несем никаких убытков». Он имел в виду, что мир этот — не более чем письмена на воде.[31]

Несмотря на отдельные успехи, восемнадцатый век в целом был плохим временем для исламских государств, и осознание мусульманами своего изменившегося положения проявляется по-разному. К этой перемене привело сочетание нескольких факторов. В своих отношениях с Европой ближневосточные державы страдали от растущей сложности и, как следствие, удорожания вооружений и войн. Их торговля и внутренняя экономика серьёзно пострадали от великой инфляции шестнадцатого и семнадцатого веков. Эти процессы ускорялись технической отсталостью — или, скорее, отсутствием прогресса — в сельском хозяйстве, промышленности и на транспорте внутри стран Среднего Востока.

Значительный сдвиг в ценах, по-видимому, начался во второй половине шестнадцатого века. Это было ближневосточное отражение более широкого процесса, вызванного разрушительными последствиями притока американского золота и серебра. Покупательная способность этих драгоценных металлов была в Османской империи выше, чем на Западе, но ниже, чем в Иране и Индии. Персидские товары, особенно персидский шёлк, пользовались большим спросом как в османских землях, так и в Европе, где, однако, не существовало спроса сопоставимого масштаба и постоянства ни на один османский продукт. Зерно и текстиль были двумя важнейшими статьями османского экспорта в Европу. Последний некогда состоял в основном из промышленных товаров, но эта торговля постепенно сокращалась, и лишь хлопчатобумажные ткани несколько дольше сохранялись как значимая статья экспорта со Среднего Востока на Запад. Структура торговли решительно сместилась в противоположную сторону: Европа отправляла на Средний Восток готовый текстиль, включая индийские ткани, а импортировала сырьё, такое как хлопок, мохер и особенно шёлк, в значительной мере из Ирана. Неудивительно, что, несмотря на приток золота и серебра с Запада, османские документы показывают хроническую нехватку драгоценных металлов, недостаточную даже для удовлетворения нужд чеканки монет.

Хотя сельское хозяйство получило некоторую выгоду от внедрения двух новых культур — табака и кукурузы — с Запада, общая ситуация характеризовалась технологическим и экономическим застоем. Европейские аграрная и промышленная революции не нашли параллели и не оказали влияния на страны Среднего Востока. Промышленность Среднего Востока продолжала существовать в форме ремесел, которые процветали вплоть до второй половины восемнадцатого века, но почти не обнаруживали признаков технического совершенствования.

Эти перемены сказались и на способности османов обеспечивать военное снабжение — добывать сырьё, необходимое для постройки кораблей, литья пушек и даже для изготовления пороха. Это, несомненно, было одним из факторов неуклонного падения боеспособности османской армии — частью более широкого процесса, в ходе которого мощь Османской империи уменьшалась и ослабевала по сравнению с мощью её соперников. Открытие и колонизация Нового Света сместили центр тяжести мировой торговли к Атлантическому океану и к открытым морским путям вокруг Южной Африки и Южной Азии. Средиземноморский и ближневосточный миры, при всей их сохранявшейся во многих отношениях значимости, утрачивали немалую долю своего экономического веса и, в частности, те преимущества, которые давало им промежуточное положение между тремя континентами — Европой, Азией и Африкой. С открытием океанических маршрутов Средиземноморье и Ближний Восток перестали иметь прежнее значение. Соответственно, уменьшился и статус Османской империи — державы средиземноморской и ближневосточной.

Экономическое господство европейцев на Ближнем Востоке подкреплялось и обеспечивалось несколькими способами. Ввоз ближневосточных товаров на Запад ограничивался, а иногда и вовсе перекрывался покровительственными тарифами, тогда как западная торговля с Ближним Востоком была защищена системой капитуляций, которая фактически означала право свободного и беспрепятственного доступа. Термин «капитуляции» (лат. capitula — «главы», т. е. документ, разбитый на пункты) употреблялся в османские времена для обозначения привилегий, дарованных османскими и другими мусульманскими правителями христианским государствам и позволявших их подданным проживать и торговать в мусульманских владениях, не подвергаясь тем фискальным и иным ограничениям, которые те же мусульманские правители налагали на собственных немусульманских подданных. Первоначально эти привилегии даровались как жест милости и снисхождения могущественного монарха смиренному просителю. Эти отношения отражены в языке документов, где для описания должного отклика получателя использовались такие слова, как преданность, покорность и даже раболепие (rιkkiyet).[32] По мере неуклонного упадка мусульманских государств и изменения реального соотношения сил между ними и их христианскими соседями капитуляции стали предоставлять привилегии, далеко выходившие за рамки изначально задуманного. Они включали изъятие из местной юрисдикции и налогообложения: граждане государств — держателей капитуляций подлежали только юрисдикции собственных консульских судов. К концу XVIII века покровительство европейской державы давало значительные коммерческие и фискальные преимущества, и распространилась практика, при которой европейские дипломатические миссии, злоупотребительно расширяя свои капитуляционные права, раздавали бераты — документы или удостоверения о покровительстве. Изначально эти удостоверения предназначались лишь для защиты местных служащих и агентов европейских консульств. В силу злоупотреблений их продавали или жаловали всё большему числу местных купцов, приобретавших таким образом привилегированный, защищённый статус.

Поначалу турки видели проблему своей слабости и упадка в чисто военном ключе и предлагали военные же средства её решения. Христианские армии доказали на поле боя своё превосходство над мусульманскими; следовательно, могло иметь смысл перенять оружие, приёмы и методы обучения победителей.

Османские чиновники и другие авторы написали множество докладных записок, настаивавших на этом. Одна из них, принадлежавшая перу Ибрахима Мютеферрики — венгра-унитария, принявшего ислам, — была напечатана в Стамбуле в 1731 году и вошла в число первых книг, выпущенных первой турецкой типографией, которую сам Ибрахим и основал. Книга, формально посвящённая вопросам управления и тактики, разделена на три части. В первой обращается внимание на важность благоустроенных систем правления и описываются их различные типы, существующие в Европе. Во второй обсуждается ценность научной географии — ключа к знанию как собственных земель, так и земель соседей — как необходимой составляющей военного искусства и подспорья для управления. В третьей части автор рассматривает различные роды войск, содержащихся европейскими государствами, методы их обучения, структуру командования, боевые приёмы и воинские уставы. Рассуждая о франкских неверных и их порядках, Ибрахим старается выражаться с подобающим омерзением. Однако вместе с тем он ясно даёт понять, что франкские армии сильнее и лучше и что османы, если хотят выжить, должны им подражать.[33]

Урок был усвоен. В 1729 году в Турцию прибыл французский дворянин граф де Бонневаль, который принял ислам, взял имя Ахмед и поступил на османскую службу. В 1731 году ему было поручено реформировать бомбардирский корпус. В 1734 году была учреждена школа военно-инженерного дела, а в следующем году Бонневаль стал пашой и получил чин и звание «главного бомбардира». Этот опыт сошёл на нет, однако в 1773 году начался новый — с открытием школы корабельных инженеров.

Приглашение с Запада военных инструкторов, главным образом из Франции, но также и из других европейских стран, для обучения турецких офицеров новому военному искусству повлекло за собой ряд важных последствий. Оно привело к складыванию новых отношений между наставниками-неверными и учениками-мусульманами, которым отныне приходилось уважать как менторов и руководителей тех, кого они привыкли презирать. Более того, им приходилось усваивать наставления на варварских языках, учить которые они до сих пор не видели никакой нужды. Учить эти языки было необходимо, чтобы понимать учителей, читать строевые уставы и артиллерийские наставления. Но, выучив французский, они находили и другое чтение — куда более интересное и куда более взрывоопасное.

В тот же период появилось ещё одно новшество сопоставимой важности — книгопечатание, в распространении которого заметную роль сыграл Ибрахим Мютеферрика. Печатные станки были завезены в Турцию из Европы еврейскими беженцами ещё до конца XV века, и еврейские типографии возникли в Стамбуле, Салониках и других городах. За евреями последовали армяне и греки, также открывшие типографии на своих языках в османских городах. Однако им было разрешено это делать при строгом условии не печатать никаких книг на турецком или арабском языке. Этот запрет оставался в силе до начала XVIII века, когда от него отказались, во многом благодаря инициативе Саида Челеби, сына посла, направленного в Париж в 1721 году. Первая книга вышла в феврале 1729 года. Когда в 1742 году типографию насильственно закрыли, она успела напечатать семнадцать книг, в основном по истории, географии и языку. Типография была вновь открыта в 1784 году, и с тех пор книгопечатание распространилось по всему Ближнему Востоку.

Однако в целом западное влияние ещё долго оставалось незначительным, главным образом потому, что проникновение европейских идей затрагивало лишь очень узкую группу населения; даже это ограниченное воздействие сдерживалось, а порой и сводилось на нет реакционными движениями — такими, как то, что привело к уничтожению первой турецкой типографии в 1742 году. Если военные поражения были главным стимулом к постепенному принятию западных идей, то в начале XVIII века их действие несколько ослабло, поскольку османы на какое-то время смогли удержать свои позиции и даже иногда добиваться успехов. Однако череда событий конца XVIII века возобновила этот стимул с неоспоримой силой. Первым ударом стал Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года, закрепивший сокрушительное поражение османов от России и предоставивший ей огромные территориальные, политические и торговые преимущества. Вторым — аннексия Россией Крыма в 1783 году. Хотя это была не первая территориальная потеря, она ознаменовала важную перемену. Предыдущие потери касались завоёванных стран, населенных христианами, с небольшими группами турецких правителей и поселенцев. Крым был иным. Его жителями были тюркоязычные мусульмане, чьё присутствие там восходило ко временам монгольских завоеваний XIII века, а возможно, и к более раннему периоду. Это была первая уступка старых мусульманских земель, населенных мусульманскими народами, и она стала жестоким ударом по гордости мусульман.

Третье потрясение пришло из Франции, которая впервые со времён Крестовых походов предприняла военное вторжение в самое сердце ближневосточного ислама. В 1798 году французская экспедиция под командованием генерала Бонапарта высадилась в Египте, тогда османской провинции, и без особого труда оккупировала его. Французская оккупация была недолгой, и впоследствии Египет был возвращен под власть мусульман. Однако этот эпизод продемонстрировал как стратегическую важность, так и военную слабость арабских земель, доселе защищенных могуществом и, в ещё большей степени, авторитетом Османской империи.

Гораздо более важным следствием этого третьего события стало проникновение в исламские земли новых идей Французской революции. Это было первое идейное движение в Европе, которому удалось пробить барьер, отделявший мир неверных от мира ислама, и оказать глубокое влияние на мусульманскую мысль и действия. Одна из причин этого успеха, тогда как все предыдущие движения терпели неудачу, несомненно, заключалась в том, что Французская революция была светской — первым великим социальным и интеллектуальным потрясением в Европе, нашедшим идеологическое выражение в нерелигиозных терминах. Такие более ранние европейские движения, как Возрождение, Реформация, научная революция и Просвещение, прошли для исламского мира бесследно, даже не будучи замеченными. Возможно, главная причина этого в том, что все они были в той или иной степени христианскими по форме своего выражения и потому не могли проникнуть сквозь интеллектуальную оборону ислама. Секуляризм как таковой, разумеется, не обладал для мусульман особой привлекательностью — скорее наоборот; но идеологию нехристианскую мусульмане могли рассматривать с той отстраненностью, какая была невозможна по отношению к доктринам, запятнанным связью с соперничающей религией. В такой светской или, вернее, религиозно нейтральной идеологии мусульмане могли даже надеяться найти талисман, который откроет им секреты западного знания и прогресса, не подвергая опасности их собственные традиции и уклад жизни.

Поначалу правящие элиты Турции не смотрели на события под таким углом. Когда революция распространилась из Франции на другие европейские страны, они по-прежнему видели в ней внутреннее дело Франции или, в крайнем случае, христианского мира. Османскую империю, как мусульманское государство, хаос в христианском мире не тревожил, и она была невосприимчива к заразе этой христианской болезни. Некоторые даже усматривали возможные выгоды. В январе 1792 года Ахмед Эфенди, личный секретарь султана, отметил в своём дневнике, что революция, отвлекая внимание европейских держав и давая новую пищу их алчности, облегчила жизнь османам. Он благочестиво заключил: «Да ниспошлет Аллах, чтобы смута во Франции распространилась, подобно сифилису [фиренги], на других врагов империи, ввергла их в длительную междоусобную борьбу и тем самым принесла плоды, благотворные для Империи. Аминь».[34]

Несомненно, именно эта вера в свою неуязвимость побудила турок отклонить зондирование русских о совместных действиях против Франции и даже более скромную просьбу, поданную совместно австрийским, прусским и русским посланниками, — запретить французам в Турции носить трехцветные кокарды. Османский историк Джевдет-паша приводит разговор:

Однажды австрийский главный драгоман явился к реис-уль-куттабу Рашиду-эфенди и сказал: «Да покарает Господь этих французов по заслугам: они причинили нам немало огорчений. Ради всего святого — прикажите вы только сорвать с их голов эти кокарды!» На эту просьбу Рашид-эфенди отвечал: «Друг мой, мы не раз вам говорили, что Османская империя — мусульманское государство. Никто у нас не обращает ни малейшего внимания на их значки. Мы признаём купцов дружественных держав гостями. Они носят на голове какой хотят убор и прикрепляют какие им угодно значки. И если б они водрузили себе на головы корзины с виноградом, Высокой Порте нет дела до того, зачем они это делают. Вы напрасно тревожитесь».[35]

В октябре 1797 года по Кампо-Формийскому миру французы ликвидировали Венецианское государство и империю и поделили её владения с Австрией. Сами они присоединили Ионические острова и несколько пунктов на прилегающем побережье Албании и Греции. Франция и Турция, веками бывшие друзьями, отныне стали соседями — и старая дружба зачахла от такого напряжения. Когда эллинские граждане Французской республики оказались непосредственно по соседству с райей османской Греции, контраст невозможно было скрыть, а контакта — избежать. Вскоре османский губернатор Мореи начал посылать в Стамбул тревожные донесения. Французы, докладывал он, несмотря на свои заверения в дружбе к Высокой Порте, питают против неё серьёзные замыслы. Как наследники венецианцев, они будто бы даже намереваются потребовать возврата прочих бывших венецианских владений, таких как остров Крит и сама Морея. И это ещё не всё. Сообщалось о вызывающих тревогу собраниях и церемониях по ту сторону границ империи, о речах о свободе и равенстве и даже о восстановлении древней славы Эллады.[36] На сей раз, когда новый русский посол говорил об этих материях и об угрозе, которую события во Франции представляли для всех установленных режимов, паши слушали внимательнее, а османский реис-уль-куттаб Ахмед Атыф-эфенди составил для высшего государственного совета памятную записку, где обсуждалось приглашение австрийцев и русских к османам присоединиться к коалиции против Франции, дабы предотвратить распространение революции. Столь необычное понятие требовало пояснений, и Ахмед Атыф-эфенди добросовестно их изложил:

В свете вышеизложенных наблюдений рассматриваемый вопрос заключается в следующем: подвержена ли империя той же опасности, что и прочие государства, или нет? Хотя с самого начала этого конфликта империя избрала путь нейтралитета, она не удерживалась от изъявлений дружбы и доброй воли и вела себя таким образом, что фактически оказывала помощь Французской Республике, доходя до того, что вызывала неоднократные протесты прочих держав. Во времена, когда Франция находилась в тяжких затруднениях и страдала от недорода и голода, империя дозволила вывоз обильных припасов из богохранимых пределов и перевозку их во французские порты и тем спасла их от мук голода. В возмещение же Французская Республика и её генералы словом и делом не переставали пытаться совратить подданных империи. В особенности, во время раздела Венеции, они захватили острова и четыре города на материке близ Арты, именуемые Бутринто, Парга, Превеза и Вонитца; их действия по возрождению образа правления древних греков и установлению в этих местах режима свободы являют, безо всякой нужды в комментариях и объяснениях, злой умысел их сердец.[37]

И здесь уязвимыми сочли греческих и прочих христианских подданных империи, а не самих мусульман. Но 1 июля 1798 года экспедиция Бонапарта высадилась в Александрии и открыла новую эру в исламской истории.

То, насколько мусульмане того времени не сознавали происходящего и не верили в него, отразилось в рассказе, который даёт египетский историк аль-Джабарти в своей повседневной хронике этих беспрецедентных событий:

В воскресенье, 19-го числа священного месяца рамадана сего года (1213/1798), прибыли в [Каир] с посыльными из портового города Александрии письма. Содержание их было таково: в четверг, 8-го числа того месяца, к порту прибыли десять английских кораблей и остановились на рейде в виду горожан, а по кратком времени прибыло ещё пятнадцать кораблей. Жители порта стали дожидаться, чего те хотят, и к берегу подошла малая лодка, в коей находилось десять человек. Они высадились и встретились с нотаблями города и начальником (раис), облечённым званием от правителя, ас-Сайидом Мухаммадом Каримом…. У них спросили об их цели, и они ответили, что они англичане и что они пришли в поисках французов, которые вышли с весьма крупными силами и направились в неведомом направлении. «Мы не знаем, — сказали они, — какова их цель, и опасаемся, как бы они не напали на вас и вы не смогли бы защититься от них и помешать им высадиться».

Ас-Саййид Мухаммад Карим не принял этого заявления и заподозрил ловушку. Он ответил им резко. На что посланцы англичан сказали: «Мы будем ждать на наших кораблях в море и наблюдать за портом. Мы не попросим у вас ничего, кроме помощи водой и провизией, за которую заплатим». Но им было отказано с ответом: «Это земли султана, и ни французам, ни кому-либо другому здесь нечего делать. Поэтому уходите от нас». Тогда английские посланцы вернулись и отплыли, чтобы искать провизию в каком-нибудь другом месте, помимо Александрии, и дабы Господь свершил предначертанное Им… В среду 20-го числа того же месяца прибыли сообщения из портового города Александрии, а также из Розетты и Даманхура о том, что в понедельник 18-го числа французские корабли явились в великом множестве… Они высадились на берег с боевым оружием и солдатами, незаметно для жителей порта, и к следующему утру распространились вокруг города, словно саранча.[38]

аль-Джабарти и его современники в Египте, довольно подробно обсуждая прибытие, деятельность и, наконец, уход экспедиции Бонапарта из Египта, не проявляют никакого интереса или озабоченности внутренней историей Франции, и уж тем более остальной Европой. Французы пришли, пробыли некоторое время, совершили разные действия и ушли. Никто не потрудился спросить, не говоря уже о том, чтобы выяснить, зачем они пришли и почему ушли. Пришествие неверных было воспринято как своего рода природное бедствие, столь же неподвластное контролю, сколь и не нуждающееся в объяснении. Лишь один из них, ливанский христианин, известный как Никола Турк, предпринял попытку очень краткого описания Французской революции — несомненно, первого на арабском языке — в качестве введения к своей истории Египта с 1789 по 1804 год:

Мы начинаем с истории появления Французской Республики в мире после того, как они убили своего короля, и было это в начале 1792 года христианской эры, соответствующем 1207 году исламской хиджры. В этом году народ королевства Франции поднялся в полном составе против короля, принцев и дворян, требуя нового порядка и нового устройства, в противовес существующему порядку, бывшему во времена короля. Они утверждали и настаивали, что единовластие короля принесло этому королевству великое разорение, и что принцы и дворяне наслаждались всеми благами этого королевства, в то время как остальной его народ пребывал в нищете и унижении. Из-за этого все они поднялись в едином порыве и сказали: «Не будет нам покоя иначе как через отречение короля и установление Республики.» И был великий день в городе Париже, и убоялись король и прочие люди его правительства, принцы и дворяне, и народ пришёл к королю и известил его о своём намерении…[39]

Никола продолжает достаточно точным отчетом о последовавших событиях во Франции и в остальной Европе.

Проникновение французов в самое сердце мусульманского Ближнего Востока и появление британцев как единственной державы, достаточно сильной, чтобы бросить им вызов, нанесло грубый удар по мусульманскому самодовольству. Это было не единственным потрясением. Пока британцы и французы распространяли свои действия на Восточное Средиземноморье, русские продолжали своё продвижение по суше на юг. Новая фаза началась в 1783 году с аннексией Крыма. Оттуда русские быстро продвинулись в обоих направлениях вдоль северного побережья Чёрного моря, подчиняя и заселяя земли, которыми ранее правили и на которых жили турки, татары и другие мусульманские народы. Это привело к очередной войне с Турцией, по окончании которой в 1792 году османы были вынуждены признать российскую аннексию татарских ханств и принять реку Кубань в Черкесии в качестве границы между Российской и Османской империями. Русские положили конец многовековому мусульманскому господству на Черном море и угрожали границам Османской империи как на востоке, так и на западе. Они также угрожали Ирану, где недавно утвердившаяся династия Каджаров попыталась вернуть кавказские земли, утраченные в пользу России, и потерпела неудачу. Перед лицом персидского вторжения некоторые жители древнего христианского царства Грузии обратились за российским покровительством, и царь ответил, провозгласив в январе 1801 года аннексию Грузии Российской империей. За этим последовала в 1802 году реорганизация Дагестана, земель между Грузией и Каспием, в российский протекторат, а вскоре после этого — поглощение ещё одного небольшого закавказского царства. Путь для нападения на Иран, начавшегося в 1804 году и приведшего к российской аннексии Армении и северного Азербайджана, теперь был открыт.

К этому времени французы покинули Египет, но были широко распространены опасения, что они могут вернуться. Конкурирующее британское присутствие давало мало утешения. Хроника Николы ясно отражает мусульманское дурное предчувствие в отношении этой двойной угрозы из Западной и Восточной Европы:

В этом месяце (февраль 1804 г.) в нашу страну дошли из других краёв известия, что французы послали в Средиземное море большое войско со множеством кораблей и бесчисленными солдатами, направляясь на Восток… Жители Востока были в великом страхе от этого, и ходили слухи, что англичане также идут с кораблями и людьми к Александрии… дабы охранять землю Египетскую от французов… Слухи эти множились, и умы египтян были в смятении относительно этих европейских держав, ибо они были свидетелями их воинского искусства и доблести. Люди говорили, что тот или иной из франкских королей непременно захватит землю Египетскую, потому что видят они упадок силы людей ислама в войне и правильных сражениях и недостаток стойкости…

В то же время ходили слухи и о султане Константине, брате султана Александра, султана русского, известного как аль-Мускуб, что он захватил царство Грузинское и завладел персидскими землями и спешит на Багдад. Османское государство было в великом страхе перед этим султаном, коего прозывали «Жёлтой скалой» или «Жёлтым варваром». Государство московитов вело многие войны и битвы с Османским государством, от времени султана Ахмеда, вступившего на престол в 1115 году [1703], до времени султана Селима, вступившего в 1203 году [1789]. Эта империя росла и расширялась безостановочно, сокрушая народы, захватывая земли и выигрывая сражения вплоть до сего 1218 года [1804]. Стала она могущественной — и сколь могущественной! И времена для них благоприятны, и захватило то государство земли татар, и грузин, и персов. Начало оно расширяться и расти, и продолжится это, доколе будет угодно Богу.[40]

В действительности французы не вернулись. По мирному договору 1802 года они ушли как из Египта, так и с Ионических островов. Перестав быть соседом Турции, Франция смогла лучше передавать туркам свои идеи. Письма Халета Эфенди, турецкого посла в Париже с 1803 по 1806 год, весьма показательны:

Прошу вас молиться о моём благополучном возвращении из этой земли неверных, ибо я добрался до самого Парижа, но ещё не видел того Франкистана, о котором иные говорят и который превозносят. В какой Европе водятся сии чудесные вещи и сии мудрые франки, мне неведомо…

Слава Богу, уму и вере этих людей! Странное дело: этот Франкистан, похвалами которому нам столь долго терзали слух, оказался, как мы увидели, не только непохож на то, что о нём рассказывали, но и совершенно противоположен…

Ежели кто с намерением запугать вас или сбить с пути начнёт превозносить Франкистан, спросите его: «А бывал ли ты в Европе?» И если он ответит: «Да, я там был и вкушал там радости», — то он, несомненно, приспешник и соглядатай франков. Если же он скажет: «Нет, я там не был, а ведаю о том из исторических книг», — то он либо осёл, принимающий на веру писания франков, либо же превозносит он франков из собственного религиозного изуверства.[41]

Допущение, заключённое в последней фразе, состоит в том, что всякий, кто хвалит франков, сам является христианином — вероятнее всего, османским христианином, — восхваляющим своих европейских единоверцев.

Халет-эфенди был убеждённым реакционером и ненавистником всего западного, однако его письма показывают, сколь мощным стало французское влияние. О распространении французских идей даже в Стамбуле свидетельствует императорский историограф Ахмед Асим-эфенди, составивший хронику 1791–1808 годов и кое-что сообщающий о деятельности французов в Турции. Французы выставляли себя друзьями и вели усиленную пропаганду. Они смутили умы не только великих сановников государства, но и простого народа. Дабы распространять свои пагубные идеи, они искали общества мусульман, завлекая их заверениями в дружбе и доброй воле, и таким образом, через близкое и тесное общение, обрели множество жертв.

Некие сластолюбцы, лишённые одеяния верности, время от времени обучались у них политике. Иные, желая изучить их язык, брали учителей-французов, перенимали их наречие и кичились… своей неотёсанной речью. Таким путём французы сумели внушить франкские обычаи сердцам и сдружить свой образ мыслей с умами иных людей слабого ума и поверхностной веры. Трезвомыслящие и дальновидные люди и послы других государств видели всю опасность положения. Исполненные тревоги и неодобрения, они поносили и осуждали эти вещи и прямо, и косвенно, и предостерегали о пагубных последствиях, к которым должна была привести их деятельность. Сия зловредная шайка и мерзостная банда, исполненная коварства, сперва сеяла семена своей политики в почве сердец великих сановников государства, а затем, путём подстрекательства и совращения в свой образ мыслей, подтачивала — да сохранит нас Господь — устои Священного Закона.[42]

Воздействие Запада на Ближний Восток вступило в новую, жестокую фазу.