Во время французской оккупации Египта в конце XVIII века египетский историк аль-Джабарти посетил библиотеку и исследовательский центр, которые французы устроили в заброшенном мамлюкском дворце в Каире. Он отметил, что они собрали большую и хорошо укомплектованную библиотеку, куда приходили читать даже простые французские солдаты, и — что ещё более примечательно — куда мусульман охотно, даже с нетерпением приглашали:

Французы бывали особенно рады, если мусульманский посетитель проявлял интерес к наукам. Они тотчас начинали разговаривать с ним и показывали всевозможные печатные книги с изображениями частей земного шара, животных и растений. Были у них и книги по древней истории …[380]

аль-Джабарти посещал библиотеку несколько раз. Ему показывали книги по исламской истории и по исламским наукам вообще, и он с изумлением обнаружил, что у французов есть собрание арабских текстов, а также множество мусульманских книг, переведённых с арабского на французский. Он заметил, что французы «прилагают огромные усилия, чтобы выучить арабский язык, как литературный, так и разговорный. В этом они трудятся день и ночь. И у них есть книги, специально посвящённые всевозможным языкам, их склонениям и спряжениям, а также их этимологии». Эти труды, замечает аль-Джабарти, «позволяют им легко и очень быстро переводить на свой язык всё, что они пожелают, с любого языка».[381]

аль-Джабарти сделал открытие — он узнал о существовании европейского востоковедения. Его удивление понятно. К концу XVIII века, когда произошло первое современное европейское вторжение на арабский Восток, европейский исследователь Ближнего Востока уже располагал обширной литературой. В Европе было напечатано около семидесяти книг по арабской грамматике, около десяти — по персидской и около пятнадцати — по турецкой. Из словарей насчитывалось десять для арабского, четыре для персидского и семь для турецкого. Многие из них были не просто учебниками и вспомогательными пособиями, основанными на местных трудах, но представляли собой оригинальный и значительный вклад в науку.

По другую сторону не было ничего сопоставимого. Для араба, перса или турка не существовало ни одной грамматики или словаря какого-либо западного языка — ни в рукописи, ни в печатном виде. Лишь значительно позже, в XIX веке, появляются первые попытки создания грамматик и словарей западных языков для ближневосточных пользователей. Когда они наконец возникают, самые ранние образцы обязаны своим появлением в основном империалистическим и миссионерским инициативам. Первый двуязычный словарь арабского и европейского языка, составленный носителем арабского, был опубликован в 1828 году. Это была работа христианина — египетского копта, — «пересмотренная и дополненная» французским ориенталистом и, согласно предисловию автора, предназначавшаяся скорее для нужд западных людей, нежели арабов.[382] Мысль о том, что арабам могут понадобиться такие словари, судя по всему, никому не приходила в голову ещё очень долго.

Европейский исследователь Ближнего Востока находился в лучшем положении, чем его ближневосточный собрат, не только в том, что касалось доступности языковых пособий. К концу XVIII века в его распоряжении уже имелась обширная литература по истории, религии и культуре мусульманских народов, включая издания и переводы текстов, а также серьёзные научные исследования. Во многих отношениях западная наука о Ближнем Востоке уже превосходила науку самих ближневосточных народов. Европейские путешественники и археологи начали процесс, которому предстояло привести к обнаружению и расшифровке памятников древнего Ближнего Востока и возвращению народам региона их великого, славного и давно забытого прошлого. Первая кафедра арабского языка в Англии была основана сэром Томасом Адамсом в Кембриджском университете в 1633 году. Там и в аналогичных центрах в других западноевропейских странах огромные усилия творческой научной работы были направлены на изучение древних и средневековых языков, литератур и культур региона; и значительно меньше — на современные и текущие вопросы. Всё это разительно контрастирует с почти полным отсутствием интереса, проявляемого жителями Ближнего Востока к языкам, культурам и религиям Европы. Лишь Османское государство, ответственное за оборону и дипломатию, а следовательно, и за отношения с государствами Европы, находило необходимым время от времени собирать и обобщать кое-какие сведения о них. Как показывает отчёт об их изысканиях, вплоть до второй половины XVIII века эти сведения были обычно поверхностны, зачастую неточны и почти всегда устаревши.

Ощущение безвременья, того, что ничто по-настоящему не меняется, является характерной чертой мусульманских сочинений о Европе — как, впрочем, и их сочинений о других временах и местах. Врач или учёный довольствуется переводом книги по медицине или науке, написанной 50 или 100 лет назад. Кятиб Челеби, пишущий о христианской религии в 1655 году, опирается на средневековые полемические сочинения, не беспокоясь о переменах, которые могли произойти в христианской религии за истёкшие полтысячелетия, и без упоминания Реформации, религиозных войн или даже раскола между Римом и Константинополем. В том же духе османский историк начала XVIII века Наима отождествляет европейские государства своего времени со средневековыми крестоносцами и отрицает необходимость их подробного обсуждения, а турецкий художник конца XVIII века, стремясь изобразить костюм европейских женщин, опирается на модели XVII века.

Чем объясняется такое различие в отношении двух обществ друг к другу? Разумеется, его нельзя приписать большей религиозной терпимости со стороны европейцев. Напротив, христианское отношение к исламу было куда более фанатичным и нетерпимым, чем отношение мусульман к христианству. Причины этой большей мусульманской терпимости отчасти богословские и исторические, а отчасти практические. Пророк Мухаммад жил примерно шестью веками позже Иисуса Христа. И для христиан, и для мусульман их собственная религия и их собственное откровение представляли собой последнее слово Бога, обращённое к человечеству. Но хронология порождала различие в их взаимном восприятии. Для мусульман Христос был предтечей; для христиан Мухаммад был самозванцем. Для мусульман христианство было ранней, неполной и устаревшей формой единственной истинной религии и, следовательно, содержало элементы истины, основанные на подлинном откровении. Поэтому христиане, как и иудеи, имели право на терпимость со стороны мусульманского государства. Для христианина, имевшего дело с последующей религией, такая позиция была богословски невозможна. Христианам было достаточно трудно терпеть иудаизм, на который они могли бы смотреть так же, как мусульмане смотрели на христианство. Терпимость к исламу означала бы для них признание откровения после Христа и писаний, появившихся позже Евангелий. На такое признание они не были готовы пойти.

Были и некоторые практические соображения. Ислам пришёл в преимущественно христианский мир, и долгое время мусульмане составляли меньшинство в странах, которыми они правили. Некоторая мера терпимости к религиям подвластного большинства была, таким образом, административной и экономической необходимостью, и и большинство мусульманских правителей мудро это понимало. Европа, в целом, не была подвержена таким ограничениям. В одной европейской стране, где возникла сходная проблема, — в Испании, — за нетерпимость Реконкисты пришлось заплатить дорогую цену: страна обеднела из-за изгнания мавров и евреев.

Между двумя цивилизациями существует и важное различие в том, насколько они были друг другу интересны и какое любопытство вызывали. По сравнению с огромным разнообразием народов и культур в исламском мире франкская Европа в Средние века, должно быть, казалась местом весьма однообразным. По сути, это был регион одной религии, одной расы и, в большинстве своём, одной культуры. Для каждого из немногих крупных общественных классов существовал один вид одежды. Всё это разительно контрастирует с калейдоскопическим многообразием рас, вероисповеданий, костюмов и культур в мире ислама. Франкский христианский мир даже дорожил своим единообразием; во всяком случае, он, по-видимому, с трудом терпел или принимал какие бы то ни было отклонения и тратил много сил на преследование еретиков, ведьм, евреев и прочих, отступавших от нормы.

Единственное, в чём Европа предлагала большее разнообразие, — это языки. В отличие от арабоязычного мира, где арабский был единственным языком религии, торговли и культуры, сокровищницей знаний прошлого и инструментом для ведения дел настоящего, Европа пользовалась множеством разных языков — как для религии и учёности, так и для повседневных нужд. Классическое наследие Европы и Священное Писание христианства существовали на трёх языках — латыни, греческом и иврите, — к которым можно добавить и четвёртый, арамейский, если учесть арамейские книги Ветхого Завета. Европейцы, таким образом, с ранних пор привыкли к необходимости изучать и осваивать трудные языки помимо собственных родных наречий и, более того, признавать, что существуют внешние источники мудрости, записанные на чужих языках, доступ к которым требовал их изучения. У арабов дело обстояло совсем иначе: для них собственный язык был одновременно языком Писания, языком классической учёности и языком повседневных дел, а потому никто не ощущал и не помышлял о необходимости учить какой-либо другой.

В Европе говорили на множестве разных языков, и полезность каждого из них была ограничена. Поэтому европеец с детства знал, что ему нужно учить языки, чтобы объясняться с соседями или путешествовать ради учёбы или торговли. Самое же главное — ему приходилось учить языки, чтобы обрести серьёзное понимание религиозного или, по сути, любого иного знания. Даже сегодня, если южный берег Средиземного моря знает лишь один письменный язык — арабский, — то на северном берегу их насчитывается почти дюжина.

В мусульманских, и особенно в арабских, землях города представляли бесконечное разнообразие типов, обогащённое возвращавшимися путешественниками, гостями, рабами и купцами, прибывавшими из далёких стран Азии, Африки и даже Европы. Появление людей в диковинных нарядах и с непривычными чертами лица не вызывало любопытства в великих метрополиях Ближнего Востока, где подобное было обычным делом. Не существовало ничего похожего на то необычайное любопытство, которое проявляли жители одноцветных столиц Европы при виде марокканских, османских, персидских и прочих экзотических гостей в своей среде.

Это жадное, часто бесцеремонное любопытство отмечали многие мусульманские гости Европы. В начале XVIII века османский посол Мехмед Эфенди был поражён странным поведением европейцев, которые преодолевали большие расстояния, часами дожидались и терпели немалые неудобства лишь ради того, чтобы удовлетворить своё любопытство зрелищем турка. Слово, переведённое как «любопытство», — хырс, значение которого точнее было бы передать как нетерпеливое желание, жадность или алчность.[383] Азми Эфенди, остановившись в Кёпенике по пути в Берлин в 1790 году, замечает: «Поскольку за тридцать лет от нашей Высокой Султанской державы в Берлин не было отправлено ни одного посла, жители Берлина не могли сдержать нетерпения до нашего прибытия в город. Невзирая на зиму и снег, и мужчины и женщины прибывали в экипажах, верхом и пешком, чтобы посмотреть на нас и разглядеть, а затем возвращались в Берлин».[384] Азми отмечает, что на всём пути от Кёпеника до Берлина толпы зевак стояли по обе стороны дороги. В столице толпа была ещё многочисленнее. Васиф описывает сходные сцены при своём въезде в Мадрид.[385] Большинство других гостей были впечатлены и немало польщены тем интересом, который побуждал людей к немалым хлопотам и даже к уплате изрядных сумм лишь ради того, чтобы поглазеть на них. Такого рода любопытство было им очевидно совершенно незнакомо и трудно поддавалось описанию.

На более ранних стадиях различие в отношении двух культур можно было бы приписать тому, что одной было чему учиться, а другой — что предложить. Но уже к концу Крестовых походов это объяснение перестаёт быть достаточным, а к концу Средневековья становится ясно, что мы имеем дело с одним из самых фундаментальных различий между двумя обществами.

Начать с того, что Европа разделяла общее отсутствие любопытства к чужеземным народам. Разумеется, были исключения. Геродот, предполагаемый Отец Истории, писал и о варварах, и о греках, и о древних, и о недавних временах. Не умея читать восточные письмена, он добывал сведения, путешествуя и расспрашивая на Востоке. Много веков спустя другой европеец, Вильгельм (ум. 1190), архиепископ Тира в Латинском королевстве Иерусалимском, написал историю соседних мусульманских монархий. Он тоже находил источники на Востоке и, зная арабский, был способен даже читать оригинальные тексты.

Но подобные исследователи чужеземной истории были редкостью. Большинство европейских историков, как древних, так и средневековых, ограничивались людьми и событиями собственных стран и, как правило, собственного времени. По‑видимому, именно этого и желали их читатели. У Геродота в классической историографии нашлось мало подражателей, и в целом его скорее осмеивали, нежели восхищались им. Историю крестоносцев на Востоке, написанную Вильгельмом Тирским, читали широко и даже перевели на французский; его история мусульман, насколько известно, не сохранилась ни в одной рукописи.

Может показаться странным, что классическая исламская цивилизация, которая на ранних этапах столь сильно подверглась греческому и азиатскому влиянию, столь решительно отвергла Запад. Но этому можно предложить возможное объяснение. Пока ислам ещё расширялся и оставался восприимчивым, Западная Европа почти ничего не могла предложить и, напротив, скорее тешила мусульманскую гордость зрелищем культуры зримо и ощутимо низшей. Более того, сам факт, что она была христианской, заранее лишал её доверия. Мусульманское учение о последовательных откровениях, кульминацией которых стала последняя миссия Мухаммада, побуждало мусульман отвергать христианство как более раннюю и несовершенную форму того, чем сами они обладают в его окончательном, совершенном виде, и, соответственно, пренебрегать христианской мыслью и христианской цивилизацией. После первоначального воздействия восточного христианства на ислам в самый ранний период христианские влияния, в том числе и со стороны высокой византийской цивилизации, были сведены к минимуму. Позднее, ко времени, когда продвижение христианского мира и отступление ислама создали новые отношения, ислам уже кристаллизовался в своих способах мышления и поведения и стал невосприимчив к внешним стимулам, особенно если они исходили от тысячелетнего противника на Западе. Отгороженные военной мощью Османской империи, всё ещё грозной преградой даже в пору упадка, народы ислама вплоть до зари современной эпохи продолжали лелеять — как кое-кто на Западе и сегодня — убежденность в неизмеримом и неизменном превосходстве собственной цивилизации над всеми прочими. Для средневекового мусульманина от Андалусии до Персии христианская Европа была отсталой страной невежественных неверных. Некогда такая точка зрения, возможно, и имела основания; к концу Средневековья она становилась опасно устаревшей.

Тем временем сама Европа коренным образом изменила своё отношение к внешнему миру. Великий расцвет европейской интеллектуальной любознательности и научного поиска был в немалой степени обязан счастливому, хотя и не случайному совпадению трёх важнейших событий. Первым было открытие целого нового мира с неведомыми народами, как варварскими, так и цивилизованными, и с культурами, не знакомыми ни Писанию, ни классическим текстам, ни памяти Европы. Подобное чудесное явление едва ли могло не пробудить хотя бы некоторого интереса. Вторым — Ренессанс, переоткрытие классической древности, давшее и пример такого любопытства, и метод его удовлетворения. Третьим — начало Реформации, ослабление церковной власти над мыслью и её выражением и освобождение человеческого ума, беспрецедентное со времён древних Афин.

У мусульманского мира были свои открытия, когда арабо-мусульманские армии принесли его к цивилизациям столь же далёким и разнообразным, как Европа, Индия и Китай. Был у него и свой ренессанс — возрождение греческой и, в меньшей степени, персидской учёности в ранние века ислама. Но эти события не совпали по времени и не сопровождались ослаблением богословских уз. Исламский ренессанс пришёлся на время, когда экспансия ислама прекратилась и началось контрнаступление христианского мира. Интеллектуальная борьба древних и новых, богословов и философов закончилась сокрушительной и прочной победой первых над вторыми. Это утвердило мусульманский мир в вере в собственную самодостаточность и превосходство как единственного хранилища истинной веры и — что для мусульман означало одно и то же — цивилизованного образа жизни. Потребовались столетия поражений и отступлений, прежде чем мусульмане оказались готовы изменить это видение мира и своего места в нём и взглянуть на христианский Запад без презрения.

Важное и уместное различие между исламом и Западом заключалось в размахе и масштабе торговли и в том влиянии, которым обладали те, кто ею занимался. Европейские купцы на Ближнем Востоке были многочисленны, нередко богаты и со временем всё чаще могли воздействовать, а иногда и управлять как политикой, так и образованием. Мусульманские купцы в Европе были немногочисленны и незначительны, а мусульманское купечество не сумело создать и удержать буржуазное общество или сколько‑нибудь серьёзно оспорить контроль военной, бюрократической и религиозной элиты над государством и школами. Это различие, последствия которого видны в каждом аспекте социальной и интеллектуальной истории мусульман.

Иногда проводят контраст между совершенно разными ответами исламского мира и Японии на вызов Запада. Их ситуации сильно различались. Помимо очевидного преимущества японцев, живших на отдалённых островах вдали от нападений или вмешательства западных держав, существовало и другое различие. Мусульманское восприятие Европы находилось под влиянием, даже господством, элемента, который почти или вовсе не действовал на японцев, — а именно религии. Как и весь остальной мир, Европа воспринималась мусульманами прежде всего в религиозных категориях, то есть не как Запад, не как Европа, не как мир белых, но как христианство, — а на Ближнем Востоке, в отличие от Дальнего, христианство было знакомо и оценивалось невысоко. Какой ценный урок можно было извлечь из последователей несовершенной и превзойдённой религии?

Что ещё хуже, эту религию считали не просто низшей, но и враждебной. С самого своего появления из Аравии в VII веке ислам пребывал в почти непрерывном конфликте с христианским миром — через первоначальные мусульманские завоевания и христианскую Реконкисту, через джихад и крестовые походы, турецкое наступление и европейскую экспансию. Хотя ислам вёл многие войны на многих рубежах, именно войны против христианского мира были самыми долгими и разрушительными и стали осознаваться мусульманами как великий джихад в собственном смысле слова. Конечно, у врага на поле боя можно было чему-то поучиться, но ценность и действенность этих уроков были ограничены, а их влияние притуплялось социальными и интеллектуальными защитными механизмами ислама.

Некоторые мусульмане, посещавшие Европу, занимались сбором полезных сведений. Поначалу они состояли почти исключительно из военной информации, способной пригодиться в случае возобновления вооруженного конфликта. Так, отчёты турецких и марокканских посольств из Европы обычно содержали довольно подробные описания путешествий посланников к месту назначения и обратно, с некоторым описанием дорог, почтовых станций и укреплений тех мест, через которые они проезжали. Со временем к ним добавили кое-какие политические сведения, признанные полезными. Но происходит это поразительно поздно. В Средние века их почти вовсе нет, и вплоть до конца XVIII века даже османские политические донесения из Европы в удивительной степени фрагментарны, рудиментарны и наивны.

К концу XVIII века мусульмане начали вглядываться в Европу с растущей озабоченностью и проявлять признаки осознания необходимости изучать это странное и теперь уже опасное общество. Впервые мусульмане были готовы путешествовать по христианской Европе и даже оставаться там на некоторое время. Были учреждены постоянные посольства, и османские чиновники разного ранга оставались в Европе, иногда годами. За ними последовали студенты, сперва немногие, а затем всё нарастающий поток, отправляемые ближневосточными правителями в Европу для приобретения искусств и навыков, необходимых для поддержания их режимов и обороны их владений. Хотя цель их всё ещё была в первую очередь военной, на сей раз последствия пошли гораздо дальше, и уроки, которые эти студенты усваивали в европейских университетах и даже в европейских военных школах, простирались за пределы желаний или намерений их имперских хозяев. Ко второй четверти XIX века число турок, арабов-мусульман или персов, способных читать на европейском языке, всё ещё было поразительно малым, и многие из них были обращёнными или детьми и внуками обращённых из христианства или иудаизма в ислам. Но они начинали образовывать важную группу, читавшую и другие вещи помимо своих учебников, и оказывали значительное влияние как толмачи и, во всё большей степени, как переводчики.

В течение XIX века темп, масштаб и охват мусульманского открытия Европы радикально преобразились — раньше в одних странах, позже в других, в зависимости от времени и интенсивности европейского воздействия — и открытие это приобрело совершенно новый характер.

Главным толчком к переменам стало теперь уже несомненное господство Европы в мире. Но процесс открытия был также чрезвычайно ускорен открытием новых каналов и, прежде всего, внедрением печатного станка и появлением газет, журналов и книгоиздания, посредством которых европейские реалии и идеи могли достигать мусульманского читателя.

Одним из наиболее действенных новых каналов стала газета. Это европейское нововведение не было совершенно неизвестно на исламском Востоке. Ещё в 1690 году марокканский посол Гассани сообщал о том, что он называл «писательной мельницей», то есть печатным станком, и упоминал информационные листки, имевшие тогда хождение в Испании.[386] Среди прочего он замечает, что «они полны сенсационной лжи». Османские наблюдатели впервые обнаруживают некоторую осведомленность о европейской прессе в восемнадцатом веке, и есть свидетельства того, что выдержки из европейских газет переводились на турецкий язык для сведения Имперского совета. То, что начиналось как нерегулярная практика, переросло в пресс-бюро, которое сохранялось османским правительством на протяжении всего девятнадцатого века и позднее. Архивы хедивского дворца в Каире свидетельствуют о подобном же внимании к западной прессе среди преемников Мухаммада Али-паши.

Первые газеты, издававшиеся в регионе, появились благодаря не местной, а иностранной инициативе. Они издавались на французском языке, под французским покровительством и являлись частью пропагандистских усилий французского революционного правительства. В 1790-х годах французы установили печатный станок в своём посольстве в Стамбуле, откуда выпускали бюллетени, коммюнике и другие объявления, а к 1795 году французский посол печатал двухнедельный информационный листок объемом от шести до восьми страниц, якобы для сведения французских подданных. Он распространялся по всем османским владениям и в следующем году превратился в газету La Gazette Française de Constantinople, первую, появившуюся на Ближнем Востоке.[387]

Вторгшись в Египет, Бонапарт положил конец изданию французской газеты в Стамбуле, но заново начал его в Каире, куда привёз два печатных станка, оснащенных арабским и греческим, а также французским шрифтами. 12 фрюктидора VI года, что соответствует 29 августа 1798 года, французы напечатали и выпустили первый номер Courier de l’Égypte, который затем выходил каждые пять дней и освещал местные, а иногда и европейские новости. Всего вышло 116 номеров.

Этот информационный листок, наряду с более амбициозным обозрением La Décade d’Égypte, издавался исключительно на французском языке. Но после убийства генерала Клебера 16 июня 1800 года его преемник, Абдулла Мену, основал первую газету на арабском языке. Озаглавленная Ат-Танбих, она просуществовала недолго.

Следующий этап в создании ближневосточной газетной прессы начался в Измире в 1824 году с основания ежемесячника. Хотя он писался по-французски и был адресован в основном иностранной общине, эта газета играла довольно важную роль в делах того времени и, при случае, навлекала на своего редактора неприятности с властями, как, например, когда он защищал дело османов против греческих повстанцев. Этот эпизод высветил два новых момента — силу прессы и опасность цензуры. Русские, раздосадованные редакционной линией газеты, попытались убедить турецкие власти закрыть её. Современный тем событиям османский историк Лютфи приводит слова русского посла:

В самом деле, во Франции и Англии журналисты могут выражаться свободно, даже против своих королей; так что несколько раз в прежние времена из-за этих журналистов вспыхивали войны между Францией и Англией. Хвала Богу, богохранимые [т. е. османские] владения были защищены от подобных вещей, пока немного времени назад этот человек не появился в Измире и не начал издавать свою газету. Было бы хорошо помешать ему…[388]

Несмотря на это страшное предупреждение, газета продолжала выходить, и со временем к ней присоединились другие издания.

Египетский шейх Рифаа, отправившийся в Париж в 1826 году, быстро распознал ценность прессы:

Люди узнаю́т о том, что происходит в умах других, из особых ежедневных листков, называемых Journal и Gazette. Из них человек может узнать о новых событиях, случающихся как внутри страны, так и за её пределами. И хотя в них можно найти больше лжи, чем можно счесть, тем не менее они содержат известия, из которых люди могут почерпнуть знание; в них обсуждаются недавно исследованные научные вопросы, либо интересные объявления, либо полезные советы, исходят ли они от великих или от простых людей — ибо порой у простых людей возникают мысли, не приходящие в голову великим… Среди преимуществ этих листков есть и такое: если человек совершит нечто доброе или злое и это важно, люди из Journal пишут об этом, дабы оно стало известно и великим, и простолюдинам, с тем чтобы снискать одобрение людям добрых дел и осуждение — людям дел злых. Равным образом, если один человек обижен другим, он пишет о своей обиде в этих листках, и все — и великие, и простолюдины — узнаю́т об этом и знают историю угнетенного и его угнетателя в точности, как она произошла, ничего не утаивая и не изменяя, так что дело достигает места правосудия и судится по установленным законам, дабы это послужило предостережением и примером для других.[389]

Первое регулярное периодическое издание на языке Ближнего Востока было основано в Египте Мухаммадом Али-пашой. Это была египетская официальная газета, первый номер которой вышел в Каире 20 ноября 1828 года. Её османский эквивалент последовал несколькими годами позже, в 1832 году. Передовая статья поясняла, что официальный вестник является естественным развитием древнего османского института имперской историографии и служит той же функции — сообщать «истинную природу событий и подлинное значение действий и указов правительства», дабы предотвратить недопонимание и упредить неосведомленную критику. Ещё одной целью, как было заявлено, являлось распространение полезных знаний о торговле, науке и искусствах. Открытие османской почтовой службы в 1834 году значительно способствовало распространению этого издания, которое оставалось единственной газетой на турецком языке до тех пор, пока первую неофициальную газету — еженедельный новостной листок — не основал в 1840 году англичанин по имени Уильям Черчилль. В Иране своего рода официальный информационный бюллетень был начат в 1835 году Мирзой Мухаммадом Салих, который был одним из первых иранских студентов в Англии.

Современному читателю эти официальные вестники из Каира, Стамбула и Тегерана кажутся бедными и сухими, представляющими ограниченный интерес и малопривлекательными. Тем не менее они, должно быть, сыграли достаточно важную роль в ознакомлении турецких, египетских и персидских читателей хотя бы с общими очертаниями внешнего мира, а также в создании новой журналистской лексики для обозначения и обсуждения дотоле неизвестных институтов и идей. Возникшая в результате лексическая революция ознаменовала собой крупный шаг вперёд в процессе открытия. Вместе с более поздними газетами и журналами она также предоставила средство и посредника для постоянно растущего объема переводов, которые несли мусульманским читателям информацию о Европе, по большей части написанную самими европейцами.

В первые десятилетия девятнадцатого века существовало два главных центра вестернизаторских реформ — в Турции и Египте. В обоих подготовке и публикации переводов западных книг придавалось центральное значение. В Египте, в частности, шла организованная, поддерживаемая государством работа переводов, не имевшая аналогов с тех дней, когда аббасидские халифы повелевали переводить на арабский язык греческие труды по философии и науке. В период с 1822 по 1842 год в Каире было напечатано 243 книги, значительно бо́льшая часть которых являлась переводами. Хотя они были напечатаны в Египте, арабоязычной стране, более половины из них были на турецком языке. В Египте Мухаммада Али-паши турецкий всё ещё оставался языком правящей элиты, и поэтому труды по военным и военно-морским предметам, включая чистую и прикладную математику, были почти все на турецком. Более половины студентов, которых паша отправлял в Европу, были туркоязычными османами из-за пределов Египта. Труды же по медицине, ветеринарии и сельскому хозяйству, напротив, были в основном на арабском, поскольку эти предметы не были закреплены за туркоязычной правящей элитой. История, временно получившая признание в качестве полезной науки, по-видимому, также была делом элиты, поскольку немногие исторические книги, напечатанные в типографии Мухаммада Али в ранний период, все были на турецком. Между 1829 и 1834 годами было переведено четыре книги исторического содержания: одна — о российской императрице Екатерине Великой, и три других — о Наполеоне и его времени. Затем последовал перерыв в несколько лет, прежде чем появился следующий исторический перевод — версия «Истории Карла XII» Вольтера, опубликованная в 1841 году. На этот раз она была не на турецком, а на арабском, как и последующие переводы исторических трудов, опубликованные в Египте.[390]

Турецкие переводы, публиковавшиеся в Египте, разумеется, читали и в Турции, а некоторые из них там перепечатывали. Однако переводческое движение в Стамбуле долгое время ограничивалось научными трудами, и лишь к середине века там начинают появляться переводы европейских книг по истории. Поворотным пунктом стала публикация в 1866 году турецкой версии английского компендиума по всемирной истории.

В Иране интерес к западной истории, по-видимому, угас после великой летописи Рашид ад-Дина. У его труда появилось много подражателей, но изложение событий в отдалённых областях стало шаблонным, и ничего нового или интересного добавлено не было. Лишь в первые годы девятнадцатого столетия мы обнаруживаем несколько сочинений, — по большей части до сих пор не изданных, — посвящённых западной истории. Примечательно, что они опираются скорее на турецкие, нежели на непосредственные западные источники информации. Одна недатированная рукопись, вероятно, начала девятнадцатого века, написанная неизвестным автором, излагает историю Англии от Юлия Цезаря до Карла I в двадцати восьми главах.[391] Если не считать этого труда, истории Западной Европы на персидском языке не появляются вплоть до второй половины девятнадцатого века. К тому времени уже существовала весьма обширная литература как на турецком, так и на арабском языках, которая, наряду с быстро растущей газетной и журнальной прессой, должно быть, преобразила картину мира, какой она представлялась мусульманским читателям.

В первой половине девятнадцатого столетия процесс открытия разросся до размеров настоящего потока. Европа более не ожидала, пока её откроет мусульманский исследователь, — она сама вторгалась в мусульманские земли и навязывала принципиально новые отношения, к которым исламский мир приспосабливался долго и которых он никогда по-настоящему не принимал.

В начале девятнадцатого века перемены можно заметить по целому ряду признаков. Один из них, уже отмеченный нами, — это отношение к иностранным, то есть к европейским, языкам. Впервые знание западного языка начинает рассматриваться как нечто допустимое, затем — желательное и, наконец, необходимое; юных мусульман стали направлять к иностранным учителям, сначала в их собственных странах, а со временем и в самой Европе. Незадолго до этого такой поступок сочли бы нелепым и немыслимым. Теперь же знание иностранных языков сделалось важным преимуществом, а языковая школа и переводческая канцелярия, наравне с армией и дворцом, стали путями к власти. Те же изменившиеся обстоятельства придали новое и важное значение христианским меньшинствам, особенно в арабских странах, где они, в гораздо большей степени, чем в Турции или Персии, разделяли язык и культуру мусульманского большинства.

Поток мусульман, посещавших Европу, нарастал: сперва дипломаты, затем студенты, а следом и многие другие, включая, по прошествии некоторого времени, даже политических беженцев. Движение знаний и идей из Европы на Ближний Восток шло по тем же и по иным каналам, ставшим теперь несравненно шире. Помимо значительно возросшего передвижения людей, появилось множество новых областей соприкосновения. Школа и полк, книга и газета, правительственная канцелярия и счетоводческая контора — всё способствовало углублению и расширению осведомленности мусульман о Европе, которая теперь всё более воспринималась как безмерно мощная и стремительно растущая сила, угрожающая самому существованию ислама и требующая, чтобы её поняли и в какой-то мере ей подражали.

Прежнее отношение пренебрежения и отсутствия интереса на какое-то время стало меняться, по крайней мере, среди некоторых представителей правящих элит. Наконец мусульмане обратились в сторону Европы, — если не с восхищением, то с уважением и, быть может, страхом, — оказывая ей высший знак признания: подражание. Начиналась новая фаза открытия, которая продолжалась едва ли не до нашего времени.