Великий английский востоковед сэр Уильям Джонс (1746–1794), сетуя на плачевное состояние османских штудий в Европе, замечал:

Как правило, случалось так, что люди, подолгу жившие среди турок и в силу своего знания восточных наречий наилучшим образом способные представить нам точное описание этого народа, либо принадлежали к низшим слоям общества, либо руководствовались корыстными побуждениями и были мало склонны к изящной словесности или философии; те же, кто благодаря своему высокому положению и утонченному литературному вкусу обладал и возможностью, и желанием проникнуть в тайны турецкой политики, совершенно не знали языка, употребляемого в Константинополе, и, следовательно, были лишены единственного средства, с помощью которого могли бы с какой-либо степенью достоверности узнать чувства и предрассудки столь своеобразного народа. Что до переводчиков в целом, то нельзя ожидать от людей их звания ни глубины суждений, ни остроты наблюдений; если единственное их ремесло — слова, то на одни лишь слова и простирается их знание.[355]

Вполне обоснованное объяснение сэра Уильяма, касающееся плачевного состояния османских штудий в Европе, с ещё большей силой приложимо к ещё более плачевному состоянию изучения Запада в Турции. Общее число мусульманских путешественников, посетивших христианскую Европу в период от возникновения ислама до Французской революции, было чрезвычайно мало. Даже из этих немногих подавляющее большинство не имело ни малейшего представления о европейских языках и не испытывало ни желания, ни нужды их учить. Их контакты ограничивались политическими или торговыми целями, ради которых они путешествовали, а их общение фильтровалось через переводчиков и драгоманов. Возможности наблюдать и комментировать европейскую жизнь были у них, следовательно, весьма ограничены. Это ограничение тревожило их тем меньше, что ни они сами, ни их читатели не видели ничего интересного или ценного в землях неверных за пределами границы.

Хотя мусульманские авторы, писавшие о Европе, не руководствовались ни антропологическим, ни историческим любопытством, существовал всё же ещё один мотив, порождавший порой интересные замечания, — вкус к странному и чудесному. Цивилизация, создавшая такой шедевр, как «Тысяча и одна ночь», питала изрядный аппетит к диковинам и чудесам, и ради его утоления возникла обширная литература.

Европа не испытывала недостатка в подходящем сыром материале, и мусульманские путешественники находили там много такого, что казалось им по меньшей мере странным, а часто и поразительным. Примером может служить европейский обычай бриться. Для мусульман, как и для многих других народов, борода была гордостью и славой мужественности, а впоследствии — зримым знаком мудрости и опыта. Харун ибн Яхья, араб, находившийся в плену в Риме около 886 года, отыскал объяснение этому любопытному обычаю.

Жители Рима, молодые и старые, сбривают свои бороды начисто, не оставляя ни единого волоска. Я спросил их о причине бритья бород и сказал им: «Краса мужчин — в их бородах; что же вы с собой делаете?» Они отвечали: «Всякий, кто не сбривает бороды, — не истинный христианин. Ибо когда к нам пришли Симон и апостолы, они не имели ни посоха, ни сумы [ср. Матф. X, 10], но были бедны и слабы, мы же в то время были царями, облаченными в парчу и восседающими на золотых престолах. Они призвали нас к христианской вере, но мы не ответили им; мы схватили их, и мучили их, и обрили им макушки и бороды. А затем, когда правдивость их слов открылась нам, мы стали брить наши бороды во искупление греха нашего — бритья их бород».[356]

Более поздний автор, возможно, Ибрахим ибн Якуб, также отмечает франкский обычай бритья, равно как и иные их грязные привычки.

Ты не увидишь людей грязнее их. Это народ коварный и низменной натуры. Они моются не чаще одного-двух раз в год, и то холодной водой, а одежд своих не стирают с тех пор, как наденут, пока они не истлеют. Они сбривают бороды, а после бритья у них прорастает лишь отвратительная щетина. Как-то одного из них спросили о бритьё бороды, и он ответил: «Волосы — это излишек. Вы удаляете их со своих срамных мест, так отчего же нам оставлять их на лице?»[357]

Грязные привычки западных людей продолжали вызывать у мусульман отвращение. Даже в конце XVIII века индийский путешественник-мусульманин Абу Талиб-хан отмечает, что в Дублине было всего две бани, обе маленькие и плохо оборудованные. По необходимости он сходил в одну из них, но удовольствия не получил. Летом, замечает он, жители Дублина омывают свои тела в море; зимой же не моются вовсе. Две бани предназначены для больных и используются лишь теми, кто действительно серьёзно болен. Когда Абу Талиб пришёл в баню, он не нашёл там ни цирюльника, ни брадобрея, ни какого бы то ни было служителя. Взамен массажиста ему предложили щетку из конского волоса, какими чистят туфли или сапоги. «Каждый счищает собственную грязь своей собственной рукой».[358]

Европейская одежда изредка привлекает внимание мусульманских путешественников. Эвлия Челеби делится кое-какими наблюдениями о дамах и прочих женщинах Вены:

Как и мужчины, женщины носят здесь верхнюю одежду — стёганые безрукавные куртки из чёрного сукна разных сортов. Под ними, однако, они надевают платья из парчи, шёлка, златотканой материи и прочих драгоценных и затканных золотом тканей; платья эти не короткие и не скудные, как женские платья в других землях неверных, но пышные и обильные, так что они волочат за собою по земле целые локти ткани, точно развевающиеся юбки дервишей-мевлеви. Нижних штанов они не носят вовсе. Обувь носят всех цветов, а пояса у них обыкновенно усыпаны самоцветами. В отличие от юных девиц, замужние дамы ходят здесь с открытой грудью, сияющей белизной, как снег. Они не подхватывают платье на талии поясами, как женщины Венгрии, Валахии и Молдавии, но повязывают вокруг стана кушаки, широкие, как обод сита. Это уродливое одеяние придаёт им вид горбуний. На головах они носят белые кисейные чепцы, украшенные тонким кружевом и вышивкой, а поверх них — капюшоны с каменьями, жемчугом и лентами. Божьим промыслом, груди женщин этой страны не громадны, как бурдюки для воды, каковы они у женщин турецких, а невелики, с апельсин. При этом они по большей части вскармливают детей собственным молоком.[359]

Шейх Рифаа отметил другую удивительную черту европейской одежды — странную привычку время от времени менять её фасон:

Одна из отличительных черт французов — их жадное любопытство ко всему новому и любовь к переменам и разнообразию во всех вещах, в особенности же в одежде. Она у них никогда не бывает постоянной, и ни одна мода или украшение не сохраняются доныне. Это не значит, что они меняют одежду целиком; это значит, что они её разнообразят. Так, например, они не перестанут носить шляпу и не заменят её тюрбаном, но иногда носят шляпу одного рода, а затем, спустя некоторое время, сменяют её шляпой другого рода, будь то по форме, цвету или тому подобному.[360]

Абу Талиб счёл замысловатую одежду европейцев нелепой тратой времени. В пространном обсуждении слабостей и недостатков англичан шестым пунктом он перечисляет «то, что они тратят много времени на сон и одевание, на убирание волос и бритьё бород и тому подобное…»[361] Ради того чтобы следовать моде, они носят на себе от шляпы до башмаков не менее двадцати пяти предметов одежды. Мало того, у них есть разные наряды для утра и вечера, так что всё дело одевания и раздевания проделывается дважды на дню. Два часа они тратят на одевание, убирание волос и бритьё, по меньшей мере час — на завтрак, три часа — на обед, три часа — в обществе дам, или слушая музыку, или играя в азартные игры, и девять часов — на сон; таким образом, на ведение дел остаётся не более шести часов, а у знати — не более четырёх. Холодная погода, говорит Абу Талиб, не оправдывает столь многочисленных одежд. Можно было бы сократить их число наполовину и всё равно оставаться в тепле, и можно было бы сберечь много времени, уменьшив бритьё, укладывание волос и тому подобное.

Некоторые из этих мусульманских гостей обладали достаточной долей воображения, чтобы понимать, что они представляют собою для жителей Запада столь же странное зрелище, сколь и те для них самих.

Подобно другим османским путешественникам в Европу, Васиф не без удовлетворения замечает, какое впечатление он производил и какие толпы собирались поглазеть на него. Началось это ещё в карантине, когда жители окрестностей приходили глазеть на него с другой стороны ограды.

Позднее, когда он совершал церемониальный въезд в Мадрид, «число зрителей не поддавалось описанию. На балконах домов, выходящих на улицу, зрители теснились в пять-шесть рядов. Хотя улица была достаточно широка, чтобы пять экипажей ехали в ряд, толпа стояла так плотно, что даже всадник на лошади мог пробраться лишь с трудом. Нам сказали, что окна сдавали по 100 пиастров за каждое».[362]

Персидский сановник, присутствовавший при открытии железной дороги Лондон — Кройдон в 1839 году, замечает о толпе в тридцать или сорок тысяч человек, собравшихся там:

Едва они заметили нас, как начали кричать и вопить от изумления и насмешки. Но Аджюдан-баши взял на себя почин, первым вежливо их поприветствовав, и они ответили тем, что поснимали шляпы, так что всё обошлось благополучно. Однако при малейшей неосторожности дело могло обернуться худо. В сущности, у них были некоторые основания, ибо наш внешний вид, в одежде и во всём прочем, должно быть, казался им весьма странным — особенно моя борода, подобная коей по всей стране франков встречается редко.[363]

Именно в одежде и в той вестиментарной революции, которая началась в начале девятнадцатого века, яснее всего можно увидеть перемену в восприятии мусульманскими правителями состояния исламского мира и его отношений с внешним миром европейского христианства. Перемена началась с принятия некоторых предметов европейской одежды монархом и военной элитой, затем всё более широкой частью чиновничества и, наконец, населением в целом.

Такое уже случалось однажды. В тринадцатом веке исламский халифат был низвергнут, и значительная часть мусульманского мира была завоевана язычниками-монголами с Дальнего Востока. Мусульмане, потрясенные и сбитые с толку, по крайней мере на высших военных уровнях, отказались от своего традиционного стиля одежды и приняли одеяния новых властелинов мира. Даже в Египте, который монголы так и не завоевали, в конце столетия мамлюкский султан Калаун ввел новый свод предписаний, регулирующих одежду, которую носили эмиры ближнего круга. Им надлежало носить амуницию монгольского образца и, вместо того чтобы коротко стричь волосы по мусульманскому обычаю, позволять своим локонам расти и свободно ниспадать. В том же духе османский султан-реформатор Махмуд II предстал перед своим народом в 1826 году в брюках и мундире и проследил за тем, чтобы всё большая часть его армии одевалась так же. Мундиры в армии, сюртуки в чиновничьей среде и брюки у тех и у других были введены приказом. От них эта мода более широко распространилась среди грамотных городских классов. Сначала в Турции, затем в некоторых арабских странах и, наконец, в Иране, европейская одежда стала общепринятой. Долгое время вестернизация одежды ограничивалась мужчинами и притом лишь начиная с шеи и ниже. Головные уборы, всегда имевшие значительную символическую важность в исламском мире и, более того, непосредственно связанные с совершением мусульманской молитвы, оставались самобытными. В двадцатом веке уступка была сделана и в этом пункте, по крайней мере военными, и кепи с козырьками и околышами европейского образца были повсеместно приняты офицерами даже самых воинственно-исламских государств.

В начале XIV века, когда сами монголы уже принимали ислам и ассимилировались в ближневосточном обществе, монгольский стиль был официально оставлен, и другой мамлюкский султан Египта, Мухаммад, сын Калауна, возвращаясь из паломничества в Мекку, решил вернуться к мусульманскому стилю. Он и все его эмиры и мамлюки сбросили свои монгольские кафтаны и остригли длинные локоны. Шляпы, сюртуки и панталоны Европы всё ещё сохраняются, но всё чаще оспариваются — как по социальным, так и по религиозным причинам, как с аристократических, так и с популистских позиций.

Вестернизация женской одежды пришла значительно позже и не зашла столь далеко. Этот контраст, возможно, связан с фундаментальными культурными различиями.

Мусульманские путешественники, оставившие записи о своих поездках в Европу, вплоть до XIX века были исключительно мужчинами. Однако большинство из них находили что сказать о женщинах и их месте в обществе. Для искателей странных и удивительных рассказов это была одна из самых благодатных тем. Христианский институт моногамного брака, относительная свобода женщин от социальных ограничений и уважение, оказываемое им даже высокопоставленными особами, неизменно вызывали у посетителей из земель ислама изумление, хотя и редко — восхищение.

Одно из самых ранних впечатлений о европейских сексуальных нравах оставил арабский посол аль-Газаль, посетивший двор викингов около 845 года н. э. Согласно его собственному свидетельству, во время пребывания у викингов он наслаждался лёгким флиртом с королевой викингов.

И вот, когда жена конунга викингов услышала об аль-Газале, она послала за ним, чтобы увидеть его. Когда он вошёл к ней, он приветствовал её, а затем долго смотрел на неё, разглядывая её, словно поражённый изумлением. Она сказала своему переводчику: «Спроси его, отчего он так разглядывает меня. Оттого ли, что находит меня весьма красивой, или же напротив?»

Он ответил: «Истинно потому, что я не предполагал, что в мире может существовать столь прекрасное зрелище. Я видел во дворцах нашего царя женщин, отобранных для него из всех народов, но никогда не видал среди них красоты, подобной этой».

Она сказала переводчику: «Спроси его, всерьёз ли он говорит или шутит?» И он ответил: «Совершенно всерьёз». Тогда она сказала ему: «Разве в твоей стране нет красивых женщин?» Аль-Газаль ответил: «Покажи мне своих женщин, чтобы я мог сравнить их с нашими».

Тогда королева велела позвать женщин, славившихся красотой, и они пришли. Он оглядел их с головы до ног и сказал: «Они красивы, но их красота не похожа на красоту королевы, ибо её красоту и достоинства не всякий способен оценить и лишь поэт сумел бы выразить. Если королева желает, чтобы я описал её красоту, достоинства и мудрость в стихах, которые прозвучат по всей нашей стране, я это сделаю».

Королева была весьма обрадована и польщена и велела принести ему подарок. Аль-Газаль отказался принять его, сказав: «Я не приму». Тогда она спросила переводчика: «Спроси его, почему он не принимает мой дар. Неужели ему не по душе мой подарок или я сама?»

Тот спросил — и аль-Газаль ответил: «Воистину, её дар великолепен, и принять его из её рук — великая честь, ибо она королева и дочь короля. Но для меня достаточно дара — видеть её и быть ею принятым. Лишь этого дара я и желаю. Я хочу одного: чтобы она и впредь меня принимала».

И когда переводчик изъяснил ей эти слова, её радость и восхищение им сделались ещё больше, и она сказала: «Пусть подарок отнесут в его жилище; и когда бы он ни пожелал навестить меня, дверь да не будет закрыта перед ним, ибо я всегда окажу ему почётный приём». Аль-Газаль поблагодарил её, пожелал ей благополучия и удалился.

В этом месте рассказчик истории, Таммам ибн Алькама, вставляет замечание:

Я слышал, как аль-Газаль рассказывал эту историю, и спросил его: «И вправду ли она была столь хороша собой, как ты описывал?» А он ответил: «Клянусь твоим отцом, некоторое очарование в ней было; но, говоря так, я снискал её расположение и получил от неё больше, чем желал».

Таммам ибн Алкама также сказал:

Один из его спутников рассказывал мне: «Жена конунга викингов была увлечена аль-Газалем и не могла прожить и дня без того, чтобы не послать за ним. Он оставался у неё и рассказывал ей о жизни мусульман, об их истории, о странах их и соседних с ними народах. И редко когда он покидал её без того, чтобы она не отослала ему вслед какого-нибудь дара в знак своего благоволения — одеяния, еды или благовоний, так что их отношения стали известны всем, и его спутники отнеслись к этому с осуждением. Аль-Газаля предупредили об этом, он стал осторожнее и навещал её лишь через день. Она спросила его о причине этого, и он рассказал ей о сделанном ему предупреждении.

Тогда она рассмеялась и сказала ему: „У нас, в нашей вере, такого нет, и нет у нас ревности. Наши женщины живут с нашими мужчинами лишь по собственному выбору. Женщина остаётся со своим мужем до тех пор, пока ей это угодно, и покидает его, когда это ей перестаёт быть угодным“. Таков был обычай викингов до того, как пришла к ним вера римлян: ни одна женщина не отказывала ни одному мужчине, за исключением того, что если знатная женщина принимала мужчину низкого звания, её порицали за это, и семья разлучала их.

Услышав от неё эти слова, аль-Газаль успокоился и вернулся к прежней близости».[364]

Рассказчик продолжает описывать отношения аль-Газаля с королевой викингов, для которой он слагал арабские стихи, должным образом объяснявшиеся ей переводчиком. Эта последняя подробность придаёт всей истории оттенок неправдоподобия.

Независимость западных женщин часто вызывает комментарии; так, Ибрахим ибн Якуб, говоря о жителях Шлезвига, замечает:

Среди них женщины имеют право на развод. Женщина может сама инициировать развод, когда ей заблагорассудится.

Тот же автор рассказывает ещё более странную историю об острове в западном море, известном как Город женщин:

Его обитательницы — женщины, над которыми мужчины не имеют власти. Они ездят верхом и сами ведут войну, и обладают великой отвагой в бою. У них есть рабы-мужчины, и каждый раб по очереди отправляется ночью к своей госпоже. Он остаётся с ней всю ночь, а на рассвете встает и тайно уходит на заре. Если одна из них рожает мальчика, она тотчас убивает его, но если рожает девочку, то оставляет её в живых.

Несомненно, понимая, что его версия древней истории об амазонках может не убедить читателя, Ибрахим ибн Якуб добавляет:

Город женщин — это достоверный факт, в коем нет сомнений… Мне рассказал о нём Оттон, король римлян.[365]

То, что не могло не бросаться в глаза мусульманскому наблюдателю и в средневековые, и в более поздние времена — это казавшаяся ему разнузданная свобода женщин и поразительное отсутствие у мужчин того, что он счёл бы естественной мужской ревностью, связанной с понятиями чести. Усама, сирийский сосед крестоносцев, приводит несколько историй на эту тему:

У франков и в помине нет ни ревности, ни понятия о чести. Бывает, идёт кто-то из них с женой по улице, встречает другого мужчину, и тот отводит его жену в сторонку и беседует с ней наедине, а муж стоит поодаль, дожидаясь, пока она закончит разговор; если же беседа затягивается, он просто оставляет её наедине с собеседником и уходит.

Вот случай, коему я сам был свидетелем. Когда я бывал в Набулусе, я обыкновенно останавливался в доме одного человека по имени Муизз. Его дом служил постоялым двором для мусульман, и окна его выходили на дорогу. Напротив, на другой стороне улицы, стоял дом одного франка, торговавшего вином для купцов. Он, бывало, брал бутылку вина и ходил повсюду с криками: «Такой-то купец только что откупорил бочку этого вина. Кому угодно купить, найдёт его там-то». Платой за его глашатайство и служила та самая бутылка вина.

Однажды он воротился домой и застал у себя в постели с женой какого-то мужчину. «Что привело тебя сюда, к моей жене?» — спросил он. Тот ответил: «Я устал, вот и зашёл передохнуть».

— А как ты оказался в моей постели?

— Увидел, что постель застелена, ну и прилёг на неё.

— Но ведь женщина спала с тобой.

— Это была её постель. Разве мог я не пустить её в собственную постель?

— Клянусь верой, — сказал муж, — если ты сделаешь это ещё раз, мы с тобой поссоримся.

Вот и всё его неодобрение и вся его ревность.[366]

Рассказ Усамы обладает всеми чертами этнического анекдота, но тем не менее живо показывает, какими христианские брачные обычаи должны были казаться мусульманским наблюдателям того времени.

Внешность этих христианских дам, однако, отнюдь не была неприятной. Ибн Джубайр, испанский мусульманин, посетивший Сирию и Палестину под властью крестоносцев, имел счастье присутствовать на христианской свадьбе.

Среди прекраснейших зрелищ этого мира была свадебная процессия, которую мы однажды видели в Тире, близ порта. Все христиане, мужчины и женщины, собрались по этому случаю и выстроились в два ряда перед дверью дома невесты, которую предстояло отдать. Они играли на флейтах и рогах и всевозможных музыкальных инструментах, пока она не вышла вперёд, ведомая двумя мужчинами, державшими её за руки слева и справа и, по-видимому, приходившимися ей близкими родственниками. Она была прекрасно одета и великолепно убрана, в платье из златотканого шёлка, и волочила за собою шлейф, как у них принято. На голове у неё была золотая повязка, поверх которой была наброшена сетка из пряденого золота, а на груди — подобное украшение, со вкусом расположенное… Позади неё шли мужчины-христиане, самые знатные из её семьи, облачённые в самые пышные из своих великолепных нарядов и волочившие за собой плащи, а за ними — равные ей по положению подруги из христианских женщин, в тончайших одеждах и украшенные драгоценностями, и всё это время играла музыка…[367]

Спустя столетия Эвлия Челеби восхищался обликом венских дам.

Поскольку вода и воздух в той стране столь хороши, все женщины там прекрасны, хорошего роста и тонкого стана, чертами подобны пери. И повсюду там — бессчётное множество девушек, сладостных, грациозных и прекрасных, словно сверкающее золотое солнце, которые чаруют мужа каждым жестом и каждым движением, каждым словом и каждым поступком…

Одна черта христианского общества неизменно поражала мусульманских гостей — публичные знаки почтения, оказываемые женщинам. Эвлия замечает:

Я видел в этой стране вещь весьма необычайную. Если император встречает на улице женщину, то, будучи верхом, он останавливает коня и пропускает женщину вперёд. Если же император пеш и встречает женщину, он останавливается в учтивой позе. Затем женщина приветствует императора, а тот снимает шляпу с головы и выказывает женщине почтение, и лишь когда она прошла, продолжает свой путь. Это зрелище из ряда вон выходящее. В этой стране, да и в других краях неверных, главное слово принадлежит женщинам, и они окружены почётом и уважением ради матушки Марии.[368]

Неудивительно, что в Турции Эвлию считали лжецом, когда он рассказывал столь необыкновенные истории.

Даже в Испании аль-Газаль, марокканский посол, путешествовавший в 1766 году, был потрясен свободой женщин. Как и другие мусульманские гости, он приходит в ужас от того, что кажется ему сексуальной распущенностью европейских — даже испанских — женщин. Его потрясение началось, когда он пересек границу в Сеуте, испанском порту на северном побережье Марокко.

Их жилища имеют окна, выходящие на улицу, где женщины сидят целыми днями, приветствуя прохожих. Мужья обращаются с ними с величайшей учтивостью. Женщины весьма пристрастны к беседам и приятельству с мужчинами, помимо своих мужей, как в компании, так и наедине. Им не возбраняется ходить туда, куда они сочтут нужным. Часто случается, что христианин возвращается домой и застает свою жену, дочь или сестру в обществе другого христианина, чужого человека, пьющих вместе и склоняющихся друг к другу. Он рад этому и, как мне говорили, почитает за одолжение со стороны того христианина, что находится в обществе его жены или любой другой женщины из его домочадцев…

Сообщения аль-Газаля об увиденном в Сеуте и его толкование этого представляются несколько лихорадочными. Едва ли удивительно, что его глубоко шокировали — как и других мусульманских гостей до него — танцующие пары на балах и приемах, устроенных в его честь. Столь же шокирующими для него были бесстыдные наряды и самопоказ девушек из хороших семей, а также попустительство или даже одобрение со стороны мужчин, которым следовало бы быть стражами их чести. Вернувшись с одного из таких приемов, аль-Газаль замечает:

Когда общество разошлось, мы вернулись в своё жилище и вознесли молитву Богу, дабы Он избавил нас от жалкого состояния этих неверных, лишённых мужской ревности и погрязших в неверии, и умоляли Всевышнего не взыскать с нас за прегрешение, состоявшее в том, что мы вели с ними беседы, как того требовали обстоятельства…[369]

Мехмед Эфенди был схожим образом впечатлён независимостью и властью женщин во Франции:

Во Франции женщины поставлены выше мужчин, так что делают всё, что пожелают, и ходят куда им угодно; и величайший господин выказывает почтение и учтивость сверх всяких пределов самой скромной из женщин. В этой стране их повелениям повинуются. Говорят, что Франция — это рай для женщин, где у них нет ни забот, ни хлопот и где всё, чего они желают, достается им без усилий.[370]

Однако Абу Талиб-хан, посетивший Англию в конце восемнадцатого века, заметил другую сторону дела, которую прежние визитёры упускали из виду, и в целом счёл, что англичанкам живется хуже, чем их мусульманским сестрам. Их занимают разнообразными работами в лавках и других местах — это положение Абу Талиб приписывает мудрости английских законодателей и философов, нашедших наилучший способ уберечь женщин от беды, — и, сверх того, подвергают множеству ограничений. Например, они не выходят из дому после наступления темноты и не проводят ночь ни в каком доме, кроме собственного, если их не сопровождают мужья. Выйдя замуж, они не имеют никаких имущественных прав и полностью зависят от милости мужей, которые могут обирать их по своему усмотрению. Мусульманские женщины, напротив, находятся в куда лучшем положении. Их правовой статус и имущественные права, в том числе и по отношению к мужьям, установлены и защищены законом. И у них есть и другие преимущества. Скрытые за покрывалом, замечает он с некоторой тревогой, они могут предаваться всевозможным шалостям и порокам, простор для которых весьма велик. Они могут выходить из дому, когда им вздумается, навещать отцов, или родственников, или даже подруг, и отсутствовать по нескольку дней и ночей кряду. Абу Талиб явно относится с подозрением к возможностям, которые предоставляют эти свободы.[371]

Из Англии Абу Талиб отправился во Францию, где, в поразительном противоречии с общепринятыми представлениями, ни кухня, ни женщины не пришлись ему по вкусу так, как в Англии. Абу Талиб предпочитал простую английскую еду замысловатым французским блюдам и придерживается сходных взглядов относительно дам обеих стран. «Француженки, — говорит он, — выше, полнее и круглее англичанок, но далеко не столь красивы, возможно, потому, что им недостаёт девичьей простоты и скромности и грациозной осанки английских девушек». Абу Талиба сильно оттолкнула французская манера укладывать волосы, которая неприятно напомнила ему облик обычных проституток в Индии. Француженки, с их румянами, драгоценностями и почти обнаженной грудью, показались ему распутными с виду. Вдобавок, они были «развязны, болтливы, крикливы и остры на язык». Их платья с завышенной талией были скорее смехотворны, нежели привлекательны. В заключение Абу Талиб замечает, что, хотя по своему темпераменту он легко поддается воздействию красоты, в чём имел случай убедиться, посещая различные зрелища в Лондоне, ничего подобного с ним не случилось в Париже. В Пале-Рояле днём и ночью он оказывался лицом к лицу с тысячами женщин, но ни одна из них ни в малейшей степени его не взволновала.[372]

Французские крестьянки, да и вообще все в деревнях, обстояло ещё хуже. Деревни были очень неприятны и совсем не похожи на города. Женщины были столь грубы, что вид их вызывал лишь отвращение, а одежда их была такова, что деревенские девушки в Индии показались бы рядом с ними обитательницами рая.[373]

Турецкий поэт той же эпохи выражается более откровенно в сексуальном плане. Фазыл-бей, известный также как Фазыл-и Эндеруни (1757–1810), был внуком знаменитого палестинского арабского вождя, поднявшего мятеж против османов в 70-х годах восемнадцатого века. Воспитанный в Стамбуле, он прославился своими эротическими поэмами и, в особенности, двумя пространными поэмами — одной о девушках, другой о юношах, — где описывает их по национальностям, перечисляя хорошие и дурные качества, с точки зрения интересовавших Фазыл-бея целей, для различных национальных групп. В них входят, помимо разных этнических групп внутри и вблизи Османской империи, стамбульские франки, обитатели дунайских земель, французы, поляки, немцы, испанцы, англичане, русские, голландцы и даже американцы, под каковым словом Фазыл-бей явно подразумевает краснокожих индейцев. Нет свидетельств того, что Фазыл-бей когда-либо выезжал за границу, но, как человек, выросший и живший в императорском дворце в Стамбуле, он имел широкую возможность встречать молодых женщин и мужчин многих национальностей. Его описания юношей обычно довольно туманны и сдержанны. Трактовка же девушек гораздо более откровенна и насыщена множеством подчас клинических подробностей. Однако он иногда придаёт значение культурному контексту. Француженок он упрекает в отвратительном, на взгляд Фазыл-бея, обычае лелеять маленьких собачек и прижимать их к груди. Он также осведомлён о том, что испанские дамы поют и играют на гитаре, и отмечает, что они попадают в Стамбул через Марокко. Англичанки целомудренны, румяны и являются совладелицами Индии. Голландки говорят на трудном языке — трудно понять, каким образом Фазыл-бей сумел прийти к такому заключению, — но не вызывают полового влечения.[374]

Халет-эфенди, живший в Париже с 1803 по 1806 год и в целом старавшийся рисовать насколько возможно отрицательную картину, описывает ещё один аспект европейских сексуальных нравов. Он начинает с того, что с негодованием цитирует обвинение, выдвигаемое против мусульман их хулителями:

Говорят они: знайте, что, по общему правилу, сколько бы ни было на свете армян и греков, мусульмане — все мужеложцы. Это постыдное дело. Во Франгистане, упаси Боже, ничего подобного случиться не может, а если случится, то жестоко карают, и выходит большой скандал, и так далее — так что, слушая это, можно подумать, будто все мы предаемся этому пороку, словно у нас иной заботы нет.

В Париже есть некое подобие рынка, называемое Пале-Рояль, где со всех четырёх сторон находятся лавки с разнообразными товарами, а над ними — комнаты, в которых помещаются 1500 женщин и 1500 мальчиков, занятых исключительно содомией. Посещать это место ночью постыдно, но поскольку ходить туда днём не возбраняется, я отправился поглядеть на сие особое зрелище. Едва входишь, как со всех четырёх сторон мужчины и женщины вручают каждому пришедшему напечатанные карточки, на которых значится: «У меня столько-то женщин, комната моя в таком-то месте, цена такая-то» или «У меня столько-то мальчиков, возраст их такой-то, положенная цена такая-то», — и всё это на особых печатных карточках. А если кто-то из этих мальчиков или женщин заболевает сифилисом, к ним приставлены врачи, назначенные правительством. Женщины и мальчики обступают человека со всех сторон, прохаживаются вокруг и спрашивают: «Кто из нас тебе люб?» Более того, здешние знатные люди с гордостью вопрошают: «Посетили ли вы наш Пале-Рояль? И понравились ли вам женщины и мальчики?»

Слава Богу, в землях ислама нет такого множества мальчиков и катамитов.[375]

Более поздний посетитель Парижа, египетский шейх Рифаа, излагает несколько иной взгляд на вопрос гомосексуальности. Он с интересом и одобрением отмечает, что во Франции к гомосексуализму относятся с ужасом и отвращением, до такой степени, что французские учёные, переводя с арабского любовные стихи гомоэротического содержания, меняют мужской род на женский.

Гораздо менее благоприятное впечатление произвели на него французские дамы. Он нашёл, что парижанке недостаёт скромности, а мужчине — мужественности:

Мужчины у них — рабы женщин и подчиняются их повелениям, будь те красивы или нет. Один из них сказал… женщины у народов Востока — что домашняя утварь, тогда как у франков они — избалованные дети. Франки не питают дурных мыслей о своих женщинах, хотя прегрешения этих женщин весьма многочисленны.

Рифаа далее поясняет, что, даже если недостойное поведение жены становится мужчине очевидным, подтверждено и доказано свидетелями, он прогоняет её из дома и они живут раздельно некоторое время, ему всё равно необходимо обратиться в суд и представить убедительные доказательства её проступка, чтобы получить развод.

К числу их дурных качеств относится недостаток добродетели у многих их женщин, как сказано выше, и отсутствие мужской ревности у их мужчин в тех обстоятельствах, которые вызвали бы мужскую ревность у мусульман, как, например, при общении, близости и флирте… Прелюбодеяние среди них — грех скорее второстепенный, нежели тяжкий, особенно если речь идёт о незамужних.

Шейх, тем не менее, признается, что внешность, манера держаться и даже беседа француженок произвели на него впечатление:

Француженки превосходят всех красотой, грацией, умением вести беседу и учтивостью. Они всегда выставляют напоказ свои наряды и смешиваются с мужчинами в увеселительных местах.

Шейх, как и другие мусульманские путешественники, побывал на балу и его должным образом поразили странные обычаи западного мира. Как и его предшественники, он нашёл там много странного и удивительного, но был потрясен меньше, чем они. «На балу, — поясняет он, — всегда присутствуют как мужчины, так и женщины; зажигают множество огней и расставляют стулья. Стулья предназначены в основном для того, чтобы женщины сидели, и ни один мужчина не смеет сесть, пока не сядут все женщины. Если входит дама, а свободных стульев нет, то один из мужчин встает и уступает ей место. Ни одна женщина не встанет, чтобы уступить место ей». «С женщинами, — с изумлением отмечает он, — на этих собраниях всегда обходятся более предупредительно, чем с мужчинами».

Была и ещё одна странная особенность этих западных балов. «Танец у них считается искусством… и практикуется всеми… будучи присущ элегантному мужчине и благородному человеку, и он не безнравствен, поскольку никогда не преступает границ приличий».

Шейх часто сравнивает западные явления с их египетскими соответствиями, и нередко в пользу первых. Он сравнивает актрис французской сцены с танцовщицами Египта, а театр — с мусульманским театром теней, хотя и замечает в обоих случаях, что западная форма превосходнее. Его замечания о танце весьма поучительны.

В Египте танец используют только женщины, чтобы возбуждать желание. В Париже, напротив, танец — это просто что-то вроде прыганья, без малейшего намека на безнравственность.

Это наблюдение тем более примечательно, что шейха Рифаа, как и более ранних мусульманских исследователей европейских бальных залов, поразил любопытный обычай менять партнёров.

Каждый мужчина приглашает женщину на танец, и когда танец окончен, другой мужчина приглашает её на следующий танец, и так далее. Есть особый вид танца, в котором мужчина кладет руку на талию своей партнерши и обычно придерживает её ладонью. Вообще прикосновение к женщине в любой части верхней половины тела у этих христиан не считается проступком. Чем больше мужчина преуспевает в беседах с женщинами и лести им, тем более он считается благовоспитанным.[376]

И последний комментарий от перса, отплывшего из Измира в 1838 году, о некоторых попутчиках.

На борт поднялись четыре английские девицы, весьма образованные и разумные, но безобразные и с дурными лицами. Поскольку на родине им, по-видимому, не удалось найти подходящих покупателей, они были вынуждены отправиться за границу и некоторое время путешествовали в надежде обрести мужей. Однако цели своей они не достигли и теперь возвращались домой.

В воскресенье около полудня мы высадились на острове Пире [? Сира], первой греческой земле, которой достигли. Нас продержали там двадцать дней в их карантине, который мог бы послужить образчиком преисподней. Четыре девы (как они утверждали) были нашими товарками по карантинным строениям, где Аджюдан-баши оплачивал их проживание. Одной из них повезло, и она нашла дюжего молодого грека, нашего попутчика на корабле, с которым до того обменивалась тайными знаками и сигналами. Теперь они сблизились и стали жить вместе.[377]

Некоторые из дипломатических гостей высказываются о посещённых ими городах и иногда сравнивают их со своими. Мехмед Эфенди замечает:

Париж не так велик, как Стамбул, но здания здесь в три, четыре, а то и в семь этажей, и на каждом этаже живёт целая семья. На улицах видно великое множество людей, потому что женщины всё время переходят из одного дома в другой и никогда не сидят дома. Из-за этого смешения мужчин и женщин внутренний город кажется более многолюдным, чем на самом деле. Женщины сидят в лавках и ведут дела.[378]

Мусульманские путешественники из Северной Африки, Индии, а также с Ближнего Востока отмечают роль женщин как лавочниц в западных городах и их повсеместное присутствие.

В целом эти мусульманские путешественники, даже в конце XVIII и начале XIX века, не проявляют большого интереса к внутренним делам Европы. Даже Азми, посетивший Пруссию в 1790 г., мало любопытствовал о предметах, выходящих за рамки его миссии, и с раздражением замечает об «одной из необычайных практик Европы» — стараться показывать гостям из других стран замечательные достопримечательности своих городов, тем самым отвлекая и задерживая их и заставляя тратить деньги на бесполезное продление своего пребывания. Из мусульманских гостей, путешествовавших на Запад вплоть до начала XIX века, лишь один, Мирза Абу Талиб-хан, сколько-нибудь подробно вникал в эти предметы.[379] Примечательно, что он происходил из страны, испытавшей прямое воздействие Запада. В течение XIX века мусульманские гости из ближневосточных стран также находили причины продлить своё пребывание и расширить круг своих интересов.