Великая эпоха классической мусульманской науки началась с переводов и адаптаций персидских, индийских и, прежде всего, греческих научных трудов. Хотя переводческое движение завершилось в XI веке, развитие исламской науки продолжалось и после этого. Мусульманские учёные внесли огромный вклад в полученный ими материал, проводя собственные исследования, практические эксперименты и наблюдения в таких разнообразных областях, как медицина, сельское хозяйство, география и военное дело. Среди внешних влияний, которые — через переводы или иным путём — способствовали развитию исламской науки, греческое было, безусловно, самым важным. Однако существовали и другие, иногда весьма существенные. Индийская математика и астрономия и, в особенности, позиционная система счисления — так называемые арабские цифры, которые на самом деле были индийскими, — имели решающее значение. Кроме того, монгольские вторжения впервые привели исламский мир в прямое соприкосновение с Китаем, и некоторые элементы дальневосточной культуры и науки также начали влиять на мусульманскую практику и, в меньшей степени, на мусульманскую мысль.

Влияние Запада в этот период было практически нулевым — возможно, по той веской причине, что Западу почти нечего было предложить. До сих пор обнаружен лишь один арабский текст научного содержания, основанный на западноевропейском оригинале. Это иудео-арабская версия — то есть на арабском языке, но записанная еврейским письмом — астрономических таблиц, показывающих движение планет, по-видимому, основанная на книге таблиц из итальянской Новары, завершенной в 1327 г. н. э.[296] Хотя она написана на арабском языке, она была бы недоступна мусульманам-арабам, не знавшим еврейского письма, и явно предназначалась для использования еврейскими учёными. Это предвосхищает собой довольно распространённое явление в позднем Средневековье и начале Нового времени, когда еврейские учёные, и в особенности еврейские врачи, образовывали, по сути, единственный канал, по которому западные научные знания проникали в исламский мир.

Сирийский писатель XII века Усама ибн Мункыз даёт нам яркое описание того впечатления, которое средневековая европейская медицинская практика произвела на мусульманский мир:

Властитель Мунайтры [соседнего баронства крестоносцев] написал моему дяде, прося его прислать врача для лечения одного из его заболевших товарищей. Дядя отправил к нему [сирийского] христианского врача по имени Сабит. Не прошло и десяти дней, как тот вернулся, и мы сказали ему: «Как быстро ты исцелил больного!» — а он ответил: «Мне привели двоих пациентов: рыцаря с нарывом на ноге и женщину, страдающую душевным расстройством. Я сделал рыцарю припарку, нарыв прорвался, и ему стало лучше. Женщину я посадил на диету и увлажнял её [телесные] соки. Затем к ним пришёл франкский врач и сказал: „Этот человек ничего не смыслит в лечении!“ — а после сказал рыцарю: „Что ты предпочтёшь: жить с одной ногой или умереть с двумя?“ — и рыцарь ответил: „Жить с одной“. Тогда врач сказал: „Приведите мне сильного рыцаря и острый топор“ — и их привели. Я тем временем стоял рядом. Затем он положил ногу больного на деревянную колоду и сказал рыцарю: „Ударь его по ноге топором и отруби одним ударом!“ — и пока я смотрел, тот ударил раз, но нога не отделилась; затем ударил второй, и костный мозг брызнул наружу, и человек тотчас умер.

Затем врач повернулся к женщине и сказал: „У этой женщины в голове дьявол, который в неё влюбился. Обрейте ей голову“. Ей обрили голову, и она снова начала есть их обычную пищу — с чесноком, горчицей и тому подобным. Её расстройство усилилось, и он сказал: „Дьявол проник ей в голову“. Тогда он взял бритву, вырезал у неё на голове крест и содрал кожу посередине, пока не показалась черепная кость; он натёр это место солью, и женщина тотчас умерла.

Тогда я спросил их: „Есть ли у вас ещё нужда во мне?“ — и они сказали нет, и я вернулся домой, узнав об их врачебном искусстве такое, чего прежде не знал».[297]

Дядя Усамы, разумеется, отправил местного христианского врача, а не просил мусульманина отдаться в руки франков. Сирийский христианин разделял то презрение, которое мусульманские последователи Галена и Гиппократа, должно быть, испытывали к отсталым и варварским методам франкских лекарей. Усама, впрочем, отметил и пару случаев, когда франкское лечение помогло. В одном из них, описывая прописанное от золотухи средство, он замечает, что франкский врач прежде всего потребовал от пациента принести христианскую клятву, что тот не станет сам прописывать это лекарство другим за деньги. В целом же его взгляд на франков на редкость негативен.

Лишь в одной области средневековые мусульмане проявляли некоторое уважение к достижениям крестоносцев — в военном искусстве. Мусульманская практика в вооружении и, ещё больше, в фортификации несёт следы франкского влияния — как через усвоение франкских образцов, так и через использование пленных франков на работах.

К османским временам необходимость овладеть франкским военным искусством стала до болезненности очевидной, особенно в артиллерии и во флоте. Хотя порох был изобретён столетиями раньше в Китае, сомнительная заслуга осознания и реализации его военного потенциала принадлежит христианской Европе. Мусульманские земли поначалу неохотно принимали это новшество. Похоже, пушки применялись при обороне Алеппо во время осады его Тамерланом, но в целом мамлюки Египта и Сирии отвергали оружие, которое считали неблагородным и которое, как они понимали, разрушительно для их общественного строя. Османы гораздо быстрее оценили достоинства огнестрельного оружия, и в значительной мере именно благодаря использованию мушкетов и пушек они смогли одержать победу над двумя своими главными мусульманскими соперниками — султаном Египта и шахом Персии. Эффективное применение пушек сыграло важную роль при завоевании Константинополя в 1453 году и в других победах османов как над европейскими, так и над мусульманскими противниками. Примечательно, что большинство их литейщиков и канониров были европейскими ренегатами или искателями приключений. Хотя османы умело применяли это новое оружие, в отношении науки и даже технологии, необходимой для его производства, они продолжали полагаться на чужеземцев. Почти то же самое можно сказать и о родственных корпусах бомбардиров и сапёров. Неизбежным результатом стало то, что с течением времени османская артиллерия неуклонно отставала от артиллерии её европейских соперников.

Османский интерес к пушкам и рудникам шёл рука об руку с их стремлением не отставать от европейского кораблестроения и навигации. Когда венецианская военная галера села на мель в турецких водах, османские корабельные инженеры с большим интересом осмотрели её и пожелали перенять некоторые особенности её конструкции и вооружения для собственных судов. Этот вопрос был задан главному муфтию столицы — дозволено ли копировать приспособления неверных в подобных делах? Последовал ответ, что ради победы над неверными подражать оружию неверных позволительно.

Поднятый вопрос весьма важен. В мусульманской традиции любое новшество, как правило, считается дурным, пока не доказано обратное. Слово бида, нововведение или новшество, означает отступление от священных предписаний и обычаев, переданных человечеству Пророком, его учениками и ранними мусульманами. Традиция блага и хранит в себе послание Бога человечеству. Отступление от традиции, следовательно, дурно, и со временем слово бида у мусульман приобрело примерно те же коннотации, что и слово «ересь» в христианском мире.

Особенно предосудительным видом бида является тот, что выражается в подражании неверным. Согласно изречению, приписываемому Пророку, «кто подражает какому-либо народу, тот становится одним из них». Это стали понимать так, что перенимание или подражание обычаям, свойственным неверным, само по себе равносильно акту неверия и, следовательно, предательству ислама. Это изречение и выражаемое им учение часто приводились мусульманскими религиозными авторитетами для противодействия и осуждения всего, что виделось им как подражание Европе и, следовательно, как компромисс с неверием. Это был мощный аргумент в руках религиозных консерваторов, и они часто использовали его, чтобы блокировать такие прозападные нововведения, как техника, книгопечатание и даже медицина европейского образца.

Однако из этого учения существовало одно важное исключение — военное дело. Джихад, священная война против неверных, был одной из основных коллективных обязанностей мусульманского государства и общины. Когда война становится оборонительной, она превращается в личную обязанность каждого мусульманина. Следовательно, укреплять оружие мусульман и делать их более действенными в ведении джихада против неверных само по себе является религиозной заслугой и, по сути, обязанностью. Чтобы сражаться с неверными, может оказаться необходимым учиться у неверных, и османские правоведы и другие авторы, пишущие на эту тему, время от времени приводят принцип, который они называют аль-мукабаля би-ль-мисль, то есть противопоставление подобного подобному, иными словами — борьба с неверными их же оружием и приспособлениями.[298] Сторонники модернизации военного дела могли найти прецеденты в священном прошлом и даже в Писании. Сам Пророк, утверждали они, и первые мусульманские воители были готовы перенимать передовую военную технику своего времени — у зороастрийцев-персов и у христиан-византийцев, — чтобы сражаться с ними более успешно. Позднее армии халифата переняли у византийцев греческий огонь, тем самым предвосхитив и оправдав последующее заимствование пороха и огнестрельного оружия, также из христианского мира. Обоснование нашлось даже в айате Корана, где верующим предписывается «сражаться с многобожниками всеми так же, как они сражаются с вами всеми».[299] Это было перетолковано как указание на то, что мусульмане должны использовать любое оружие, включая оружие неверных, дабы одолеть их.

В целом османы были готовы следовать или приспосабливать европейскую практику в военном деле, особенно в артиллерии и военно-морском деле, где религиозное противодействие было приглушенным. Они также использовали западную технику в горном деле. Османские территории в юго-восточной Европе содержали важные рудники железа и, в особенности, серебра. Разработка этих рудников в основном находилась в руках немецких специалистов, нанятых османским государством на условиях участия в прибылях. Они применяли методы горного дела, знакомые им по Германии, и даже законы, регулировавшие работу этих османских рудников, были саксонскими законами о горном деле. Они дошли до нас в турецкой версии, известной как Канун-и Сас — саксонский закон.[300]

Для этих и иных целей османы были готовы нанимать европейских специалистов в количестве, достаточном для образования признанной группы в дворцовом штате, известной как Таифе-и Эфренджиян, Корпус франков. Османские султаны и их министры прекрасно осознавали важность европейской техники и умели находить и нанимать европейцев для удовлетворения своих нужд. Но всегда существовала оппозиция со стороны религиозных консерваторов, и хотя она была недостаточно сильна, чтобы предотвратить заимствования и некоторое подражание, она была достаточно сильна, чтобы помешать появлению собственной энергичной местной техники. У султанов были власть и средства нанимать технологов из-за границы; у них не было власти создавать своих собственных технологов в образовательной системе, где главенствовали улемы.

Несмотря на все трудности, османы находились в гораздо лучшем положении, чем другие исламские государства. Османские султаны и министры, по крайней мере, сознавали важность западной техники и какое‑то время были даже способны поощрять ограниченные технические новшества. В великие столетия османы не только поспевали за самым передовым европейским оружием, но порой и совершенствовали его собственными изобретениями и улучшениями. Некоторые европейские наблюдатели XVI и XVII веков отмечают быстроту, с какой османы усваивали, а иногда и видоизменяли европейское оружие и боеприпасы. Даже во время второй турецкой осады Вены в 1683 году иные австрийские наблюдатели из современников признавали, что турецкие мушкеты не уступают австрийским, а кое в чём, например в дальности боя, даже превосходят их. Однако постоянная зависимость от чужеземных навыков и знатоков давала о себе знать. Османам становилось всё труднее угнаться за стремительно развивавшимися западными техническими новшествами, и на протяжении XVIII века Османская империя, сама намного обогнавшая остальной исламский мир, решительно отстала от Европы едва ли не во всех военных искусствах.[301]

Этапы перемен отчётливее всего видны на контрасте между мусульманским и европейским флотами. Пока османские морские действия ограничивались Средиземноморьем, они вполне успевали за европейским кораблестроением и мореплаванием. В начале XVII века, с распространением османского могущества и влияния в Западном Средиземноморье, они вошли в более прямое соприкосновение с атлантическими морскими державами. Этому немало способствовала важная перемена в Западной Европе. После смерти английской королевы Елизаветы в 1603 году новый король Яков I заключил мир с Испанией, и договор 1604 года положил конец долгой морской войне между двумя странами. Примерно в то же время завершилась борьба Испании с Нидерландами, и в 1609 году Испания признала независимость голландцев. Многочисленные английские и голландские морские разбойники, игравшие столь важную роль в борьбе обоих народов против Испании, стали теперь не только лишними, но и опасными, и английские, голландские и прочие западные правительства отказались от прежней терпимости и начали преследовать собственных пиратов со всё большей суровостью. Многие из них, обнаружив, что дома условия для занятия их промыслом стали менее благоприятными, пожертвовали верой ради ремесла и бежали на Берберийский берег, где их встретили с распростёртыми объятиями. Западноевропейские пираты, привыкшие плавать по океанам на парусных судах с прямым вооружением и расставленными вдоль бортов пушками, доставили эти суда хозяевам и обучили их постройке и использованию. Корсары, быстро поняв преимущество бортового залпа перед скудным вооружением галеры, скоро овладели искусством навигации и боя на этих новых кораблях, и вскоре североафриканские флотилии уже выходили за Гибралтарский пролив и опустошали берега вплоть до Мадейры, Британских островов и дальше.

Какое‑то время мусульманские флоты не уступали христианским или даже превосходили их. Но преимущество было постепенно утрачено, и без постоянного притока беглецов и ренегатов, пополнявших и поддерживавших их уровень, они начали отставать. Османское и североафриканское кораблестроение не поспевало за важнейшими переменами, происходившими в Европе в XVII и XVIII веках, и к концу XVIII века османы, столь долго обеспечивавшие себя вооружением самостоятельно, оказались вынуждены размещать заказы на суда на иностранных верфях. Это была многозначительная перемена.

Помимо оружия и мореплавания, существовало ещё одно полезное искусство, в котором Европа, как виделось, могла внести некоторый вклад. То была медицинская наука. К XV и XVI векам положение изменилось чрезвычайно сильно по сравнению с теми днями, когда крестоносцы искали помощи у мусульманских либо восточнохристианских и еврейских врачей. Теперь наступала Европа, а ислам отступал. Интимный и личный характер услуг, оказываемых врачами, придавал медицинским новшествам привлекательность, какой были лишены более публичные и безличные отрасли европейской науки и техники. В медицине на кону стояло личное благополучие, а быть может, и само выживание больного. Как и в другие времена и в других местах, в поиске лучших доступных врачей своекорыстие способно было восторжествовать даже над самой крайней нетерпимостью. Однако сопротивление всё же существовало, и более консервативные приверженцы традиционной медицины давали отпор.

Поначалу проникновение европейской медицины в османские владения происходило главным образом, если не исключительно, благодаря немусульманам — в основном евреям и изредка христианам. В XV веке Мехмед Завоеватель пользовался услугами еврейского врача из Италии, Джакомо ди Гаэта, который позже, приняв ислам, стал Якубом-пашой. К XVI веку еврейские врачи, в большинстве испанского, португальского и итальянского происхождения, были обычным явлением в Османской империи. Не только султаны, но и многие их подданные прибегали к помощи этих врачей, признавая за ними более высокий уровень медицинских знаний. Временные гости из христианского Запада отмечают, обычно с неодобрением, роль, какую играли эти еврейские врачи, и особенно их влияние при османском дворе. Одни из этих визитёров высмеивают еврейских докторов за плохое знание латыни и греческого и за неспособность следить за быстро развивавшейся западной медицинской наукой.[302] Другие замечают, что среди них встречаются люди, «сведущие в теории и опытные на практике»[303] и знакомые с важнейшей медицинской и смежной литературой на греческом, а также на арабском и иврите.

Некоторые из этих еврейских врачей шли даже на то, чтобы готовить трактаты, которые писали или переводили на турецкий для своих августейших и прочих пациентов. Одно такое сочинение, озаглавленное Аса‑и пиран («Посох старцев»), рассказывает о недугах, которым подвержены старики, и даёт советы по их предупреждению и лечению. Автором, по‑видимому, был некий Мануэл Брудо, иногда называемый Brudus Lusitanus, то есть Брудо Португальский, — скрытый иудей, покинувший Португалию в 1530‑х годах. Сперва он направился в Лондон, затем переселился в Антверпен, потом в Италию и наконец обосновался в Турции, где открыто вернулся к иудаизму. Помимо врачебных советов, книга содержит ряд наблюдений, почёрпнутых автором из опыта жизни в разных европейских странах. Он, например, замечает, как англичане готовят яйца и рыбу и какие дрова лондонцы жгут зимой, чтобы избавиться от сырости. Он обсуждает английскую и немецкую привычку есть на завтрак свежее масло и яйца и обычай подавать перед едой варёный чернослив как слабительное. Он не одобряет христианскую практику обедать в полдень и хвалит мусульманское благоразумие, состоящее в том, чтобы есть рано утром. Книга его, по‑видимому, была написана для Сулеймана Великолепного.[304]

Мануэль Брудо был одним из ряда еврейских врачей европейского происхождения, поступивших на службу к султану. Эти врачи приобрели такое значение, что османские дворцовые архивы указывают на существование двух отдельных корпусов придворных лекарей: одного мусульманского, другого — еврейского. Можно предположить, что мусульмане продолжали практиковать согласно медицинским традициям средневекового ислама, тогда как евреи в большей или меньшей степени следовали европейской практике, вероятно, со всё возрастающим отставанием по мере утраты связей со странами своего происхождения и с европейской наукой. К другим сочинениям еврейских авторов этого времени относится краткий турецкий трактат по зубоврачеванию, написанный Моисеем Хамоном, евреем андалусского происхождения, назначенным главным еврейским врачом при султане Сулеймане Великолепном.[305] Это, по-видимому, первый турецкий труд по зубоврачеванию и, вероятно, один из первых опубликованных где бы то ни было. Ещё одна книга этого периода — краткий трактат о фармацевтических составах, написанный врачом, который скромно называет себя Муса Джалинус аль-Исраили, то есть Моисей, еврейский Гален. Автор указывает, что его трактат опирается на мусульманские, франкские, греческие и еврейские сочинения.

Некоторые из этих еврейских врачей играли довольно важную политическую роль. Доступ к особам султанов и визирей, с одной стороны, и знание европейских языков и условий — с другой, делали их полезными и турецким правителям, и иностранным посланникам и позволяли некоторым из них достигать власти и влияния. Некоторых даже отправляли с дипломатическими миссиями за границу.

В следующем столетии у османских врачей появилась новая и болезненная причина обращать внимание на европейское врачебное искусство. Это был неведомый прежде недуг, пришедший к ним с Запада и получивший название, которое он до сих пор сохраняет в большинстве мусульманских стран, — френги, франкская болезнь. Первый турецкий трактат о сифилисе, часть собрания медицинских сочинений, преподнесённого султану Мехмеду IV в 1655 году, основан главным образом на знаменитом труде Джироламо Фракасторо из Вероны (1483–1553), а также содержит заимствования из Жана Фернеля (ум. 1558) о лечении этой болезни. В других частях этого труда, посвящённых иным заболеваниям, упоминаются имена нескольких известных европейских врачей XVI века. Книга свидетельствует о некотором знакомстве с европейской медициной, и не исключено даже, что автор умел читать по-латыни или, по крайней мере, имел в своём распоряжении кого-то, кто оказывал ему эту услугу. Однако разница в подходе уже заметна. Хотя собрание было преподнесено султану в 1655 году, все цитируемые в нём европейские труды относятся к XVI веку.[306] Еврейские врачи, прибывшие из Европы в XVI веке, представляли высочайший уровень европейской медицины XVI века. Османские еврейские врачи XVII века всё ещё представляли высочайший уровень европейской медицины — но XVI века. Возобновление контактов через обучение османских греческих врачей в итальянских школах с середины XVII века, по-видимому, не привело к коренным изменениям в этом соотношении. Неторопливый темп и вневременнáя структура османской научной литературы уже породили серьёзный временной разрыв между западной и османской наукой. Ему предстояло стать ещё более значительным.

Из этих эпизодических османских упоминаний западной науки ясно, что они не мыслили в категориях прогресса исследований, трансформации идей, постепенного приращения знания. Основные представления о выдвижении, проверке и, при необходимости, отбрасывании гипотез оставались чужды обществу, в котором знание понималось как свод вечных истин, которые можно приобретать, накапливать, передавать, толковать и применять, но не изменять или преобразовывать. Их труды по медицине и другим наукам состоят большей частью из компиляций, переложений и толкований корпуса классической исламской учёности, сохранённого на персидском и, особенно, на арабском языках, иногда дополненного материалом из западных научных сочинений, но трактуемого так же. Здесь нет попытки следить за новыми открытиями и почти нет осознания самого существования такого процесса. Совершавшиеся в то время великие перемены в анатомии и физиологии проходят незамеченными и неведомыми.

Согласно мусульманскому вероучению, в первые времена ислама существовало правило, называемое иджтихад, — самостоятельное суждение, посредством которого мусульманские учёные, богословы и правоведы могли разрешать вопросы богословия и права, на которые Писание и предание не давали прямого ответа. Так возникла значительная часть корпуса мусульманского богословия и юриспруденции. Со временем этот процесс завершился, когда все вопросы получили ответы; согласно традиционной формуле, «врата иджтихада закрылись», и отныне никакое дальнейшее самостоятельное суждение не требовалось и не допускалось. Все ответы уже были даны, и всё, что требовалось, — это следовать им и повиноваться. Возникает соблазн искать параллель в развитии мусульманской науки, где самостоятельное суждение на раннем этапе породило богатый расцвет научной деятельности и открытий, но где также впоследствии врата иджтихада закрылись и наступил долгий период, в течение которого мусульманская наука почти целиком состояла из компиляции и повторения.

Какое-то время казалось, что еврейские беженцы из Европы вот-вот откроют новый этап в османской медицине. Но на деле всё, что они принесли, — это несколько новых деталей, новые сведения, которые следовало добавить к своду, а со временем, по мере утраты связей с Европой и превращения в часть ближневосточного общества, османские евреи перестали сколько-нибудь существенно отличаться от своих мусульманских соседей.

В известной мере их сменили османские греки, вступавшие в ту пору в полосу роста и развития. Панайотис Никусиас был одним из первых османских греков, изучавших медицину в Падуанском университете, где он получил квалификацию около 1650 года. Вернувшись в Стамбул, он добился такого успеха как практикующий врач, что великий визирь Мехмед Кёпрюлю назначил его своим личным доктором. Как ранее, в предыдущем столетии, с врачами-евреями, великий визирь стал полагаться на своего получившего западное образование греческого врача в том, что касалось знания европейских дел. Никусиас стал великим драгоманом Порты, вероятно, первым обладателем этой важной должности. После его смерти в 1673 году ему наследовал другой греческий врач из Падуи, хиосец Александр Маврокордато, опубликовавший диссертацию о функции легких в кровообращении. Опубликовал он её, впрочем, на латыни, и его работа принадлежит истории европейской, а не османской медицины. Своё место в османской истории он заслужил именно как великий драгоман Высокой Порты.

Начало XVIII века принесло некоторые перемены. В 1704 году врач по имени Омер Шифаи написал небольшую книгу о применении химии в медицинском лечении, которую он представил как перевод с Парацельса. Примерно в то же время другой османский врач, критский грек, принявший ислам, по имени Нух ибн Абдулменнан, перевёл ещё одну книгу о лечении. Третий врач того времени, Шабан Шифаи, преподаватель медицинской школы при мечети Сулеймание, написал трактат, посвященный зачатию и рождению, а также дородовому и послеродовому уходу. Все эти труды отражают новый тип медицинской науки, равно как и новый подход к медицинской практике.

Подобные новшества неизбежно вызывали сильное сопротивление, и в 1704 году новый указ запретил практику «новой медицины (тибб-и джедид) некоторыми несведущими врачевателями». В указе говорится о «неких лжеврачевателях из франкской общины, которые отошли от пути старых врачей и применяли некие снадобья, известные под названием новой медицины…». Указ требовал, чтобы турецкие врачи прошли проверку, и запрещал иностранным врачам практиковать. Это не помешало Омеру Шифаи продолжить свою работу и написать трактат в восьми томах о так называемой новой медицине. Хотя официальное османское руководство по-прежнему поддерживало медицину Галена и Авиценны, последователи Парацельса начинали набирать силу.[307]

Некоторые из послов, посещавших европейские страны, проявляют известный интерес к науке и чуть больший — к технике. Мехмед Эфенди неоднократно и благожелательно отзывался о французской системе путей сообщения, о шлюзах, каналах, дорогах, мостах и туннелях, по которым он проезжал на пути с южного побережья в Париж. Его водили в Обсерваторию, где на него произвели сильное впечатление разнообразные астрономические и иные приборы, которые он там увидел и назначение которых, по-видимому, хорошо понял. Он говорит о «бесчисленных машинах» для наблюдения звезд, «для поднятия больших тяжестей с легкостью, для узнавания, когда новая луна, для поднятия вод снизу вверх и о других восхитительных и дивных вещах». Он также видел вогнутые зажигательные зеркала «величиной с один из наших больших обеденных подносов дамасской чеканки», где выделялось достаточно тепла, чтобы сжигать куски дерева и плавить свинец. Он довольно подробно описывает астрономические инструменты и, в особенности, телескоп, который привёл его в восхищение.[308]

Другие проявляли меньший интерес. Пример иного отношения к науке и к порождаемым ею диковинкам можно найти в посольском донесении Мустафы Хатти-эфенди, который ездил с миссией в Вену в 1748 году. Пока он там находился, его и его спутников пригласили в Обсерваторию, дабы показать им чудеса тогдашней науки. Он не был впечатлён:

По велению императора нас пригласили в Обсерваторию, чтобы увидеть некоторые из хранящихся там диковинных устройств и удивительных предметов. Несколько дней спустя мы приняли приглашение и отправились в семи- или восьмиэтажное здание. На верхнем этаже, с пробитым потолком, мы увидели астрономические инструменты и большие и малые подзорные трубы для наблюдения солнца, луны и звезд.

Одно из показанных нам устройств было устроено так. Имелись две смежные комнаты. В одной находилось колесо, а на нём — два больших шарообразных хрустальных шара. К ним была прикреплена полая трубка не толще тростинки, от которой длинная цепь протягивалась в другую комнату. Когда колесо вращали, по цепи в ту комнату устремлялся огненный ветер, бивший из пола, и стоило кому-нибудь к нему прикоснуться, как ветер ударял его по пальцу и сотрясал всё тело. Ещё удивительнее то, что, если коснувшийся брал за руку другого, тот — третьего, и так составляли круг из двадцати или тридцати человек, каждый из них ощущал в пальце и во всём теле такой же удар, что и первый. Мы испытали это на себе. Поскольку на наши вопросы они не дали вразумительного ответа, а сама вещь — всего лишь забава, мы не сочли нужным разузнавать о ней подробнее.

Другое показанное нам устройство состояло из двух медных чаш, поставленных на стулья примерно в трёх локтях одна от другой. Когда в одной из них разводили огонь, это так действовало на другую, что, несмотря на расстояние, она взрывалась, словно разом выстрелили семь или восемь мушкетов.

Третье устройство представляло собой маленькие стеклянные склянки, которые, как мы видели, они били о камень и дерево, но те не разбивались. Затем они клали в склянки осколки кремня, после чего эти склянки толщиной в палец, выдержавшие удар камня, рассыпались, точно мука. Когда мы спросили, что это значит, они ответили, что стекло становится таким, если его прямо из огня опустить в холодную воду. Мы приписываем этот нелепый ответ их франкскому плутовству.

Ещё одно устройство состояло из ящика с зеркалом внутри и двумя деревянными рукоятками снаружи. Когда рукоятки поворачивали, в ящике поэтапно разворачивались бумажные свитки, на каждом из которых были нарисованы разнообразные сады, дворцы и прочие фантазии.

После того как нам показали эти игрушки, астроному пожаловали почётную одежду, а служителям обсерватории выдали деньги.[309]

Можно задаться вопросом, оказались бы европейские джентльмены и дипломаты XVIII столетия более восприимчивы к чудесам науки, нежели их турецкий коллега. Существенная разница состоит в том, что последний выражал отношение своего общества, тогда как они — нет.

Османы, не менее других мусульманских народов, презирали варварских неверных к западу от них, но были готовы изучать и заимствовать некоторые изобретения изобретательных варваров, которые могли служить их целям, не угрожая их образу жизни. Эту мысль хорошо выразил Гислен де Бусбек, посол Священной Римской империи в Стамбуле, в письме, датированном 1560 годом:

… Никакой другой народ не проявлял такой готовности перенимать полезные изобретения других; например, они присвоили для своего употребления большие и малые пушки и многие другие наши открытия. Однако им так никогда и не удалось заставить себя печатать книги и устанавливать общественные часы. Они полагают, что их Писания, то есть их священные книги, перестали бы быть Писаниями, если бы их напечатали; а если бы они установили общественные часы, то думают, что авторитет их муэдзинов и их древние обряды понесли бы ущерб.[310]

Со временем османы уступили по этим двум пунктам. Книгопечатание, как уже говорилось, было введено для турецкого и арабского языков в XVIII веке, а часы начали ввозить гораздо раньше и в конце концов установили даже в больших имперских мечетях.

Использование устройств для измерения течения времени отнюдь не было новшеством в исламе. Напротив, начав с двух унаследованных от античности методов — солнечных и водяных часов, — мусульмане сумели создать свой собственный сложный набор приборов. Османский интерес к европейским механическим часам, производство которых на Западе началось в XIV веке, прослеживается с довольно раннего времени. К XVI веку европейские часы и хронометры широко использовались в Османской империи и даже нашли местных подражателей. Одним из самых заметных был сириец по имени Таки ад-Дин (1525–1585), чей трактат о часах с гиревым и пружинным механизмом, написанный в середине столетия, имеет первостепенное значение в истории этой науки.

Далеко не все часы, использовавшиеся в Османской империи, ввозились из Европы. Примерно с 1630 по 1700 год в стамбульском квартале Галата существовала гильдия часовщиков, чьи изделия не уступали стандартам швейцарских и английских мастеров этого ремесла. Однако это были европейские эмигранты, а не местные мусульмане, и к концу XVII века даже они не могли более удерживать свои позиции. Их упадку способствовало несколько факторов. Один из них — растущая трудность получения необходимых материалов, усугублявшаяся меркантилистской политикой западных правительств и производителей, которые теперь изготавливали часы, рассчитанные на турецкий вкус и турецкий рынок. Суть их практики заключалась в экспорте готовых часов; они больше не желали поставлять механизмы или запасные части для местных часовщиков, как делали прежде. Другой причиной, несомненно, было постоянное совершенствование маятниковых и пружинных часов в Европе, за которым стамбульские часовщики не могли поспевать. К началу XVIII века часовое производство в Турции практически прекратилось. Одним из последних западных часовых мастеров, отправившихся в Турцию, был Исаак Руссо, отец философа Жан-Жака Руссо, который замечает в своей «Исповеди»: «Отец мой, после рождения моего единственного брата, уехал в Константинополь, куда был назначен часовщиком сераля».

По странному совпадению, Вольтер также имел отношение к турецкому рынку часов. Будучи помещиком в Ферне, он прилагал усилия, чтобы помочь жителям своего имения, в том числе группе из примерно пятидесяти религиозных беженцев из Женевы. Случилось так, что это были часовщики, и Вольтер принялся искать для них новые рынки сбыта. В письме Фридриху Великому, написанном в 1771 году, Вольтер замечает, что Турция была идеальным рынком: «Вот уже шестьдесят лет, как они ввозят часы из Женевы, и они всё ещё не в состоянии ни сделать одни, ни даже отрегулировать их»[311].

Помимо часов, существовало ещё одно европейское приспособление, которое некоторые жители Ближнего Востока сочли полезным. Ещё в 1480 году поэт, сетуя на наступление старости, упоминает среди прочих немощей, живший далеко на востоке, в Иране, что:

Мои два глаза теперь вовсе бесполезны,

и лишь с помощью франкских очков (Фиранги шиша) их становится четыре.

Ввоз очков, изготовленных в Европе, по-видимому, продолжался в небольших масштабах, и время от времени встречаются упоминания об их покупке и использовании.[312]

Система фильтрации, призванная не допускать тот импорт, который мог бы угрожать традиционному укладу жизни, оставалась эффективной против более опасного проникновения идей — западных концепций исследования и открытия, эксперимента и изменения, которые лежали в основе как науки Запада, так и порожденной ею технологии. Продукты западной технологии могли, после должного рассмотрения, быть допущены; знания, добытые западной наукой, могли в определенных случаях применяться; но это был предел их принятия.

Вопрос вновь встал в острой форме в восемнадцатом веке, когда ряд поражений на поле боя убедил османскую правящую элиту в том, что христианские враги империи каким-то образом сумели достичь превосходства в военном искусстве и что для восстановления османского могущества необходимы перемены. Их чувства хорошо выражены в меморандуме, написанном неким Джаникли Али-пашой после сокрушительного поражения османов от русских в 1774 году. Али-паша обращается к двум вопросам, которые, по его словам, глубоко занимали его мысли. Почему империя, некогда столь сильная, стала столь слабой? И что следует сделать, чтобы вернуть ей былую силу? Турецкий солдат, говорил он, не менее храбр, чем прежде, народу не меньше, территории не меньше, а ресурсы империи всё так же велики. Однако там, где раньше армии ислама неизменно обращали неверных в бегство, теперь сами мусульмане обращаются в бегство неверными.[313]

Средство, предложенное Джаникли Али-пашой, было сугубо консервативным — возвращение к добрым старым обычаям. Однако находились и те, кто видел проблему в военном превосходстве Запада, а решение — в военной реформе. Важным аспектом этой реформы стало создание учебных центров современного военного дела.

Новые школы военного и военно-морского инженерного дела, созданные в XVIII веке, дали свежий импульс к восприятию и усвоению по меньшей мере некоторых сторон западной науки. Одним из преподавателей инженерной школы в Ускюдаре, основанной в 1734 году, был некий Мехмед Саид, сын анатолийского муфтия; сообщается, что он изобрел двухчастный квадрант для артиллеристов и написал трактат, иллюстрированный географическими чертежами. От этого периода сохранились и другие сочинения, в том числе турецкий трактат по тригонометрии, очевидно, основанный на западных источниках, перевод знаменитого труда по военной науке, принадлежащего перу великого итальянского военачальника графа Монтекукколи, и несколько медицинских работ.[314]

Против этой первой школы и одновременно учрежденного корпуса военных инженеров яростно выступили янычары, со временем вынудившие закрыть их. Однако цель модернизации вооружённых сил оставлена не была, и в 1773 году с открытием военно-морской инженерной школы было положено новое начало. Среди преподавателей этой новой школы было несколько европейцев. Учащиеся, по-видимому, первоначально состояли из уцелевших воспитанников прежних школ и некоторого числа строевых офицеров. Один из западных артиллерийских офицеров, помогавших основать школу, говорит о своих «седобородых капитанах» и «шестидесятилетних учениках».[315]

На этот раз силам реакции не удалось добиться закрытия школы; напротив, она росла и послужила образцом для других школ военного инженерного дела, медицины и тому подобных учреждений, созданных султаном Селимом III и его преемниками. Венецианский священник Джанбатиста Тодерини, посетивший Стамбул между 1781 и 1786 годами, довольно подробно описал эту школу. Он обнаружил там изрядное количество навигационных приборов, а также атласы и европейские морские карты, турецкий перевод «Малого атласа», небесный глобус с изображением созвездий, знаков и надписей на турецком языке (работу одного из профессоров школы), «металлическую армиллярную сферу, изготовленную в Париже, несколько арабских астролябий, турецкие и франкские солнечные часы, превосходный английский октант работы Джона Хэдли, различные турецкие компасы с поправкой» и другие навигационные устройства.

Во второй комнате Тодерини показали «географическую карту Азии», отпечатанную на шёлке, с «длинной турецкой легендой», гласящей, что она была переведена Ибрахимом Мютеферрикой в 1141 году хиджры, т. е. в 1728–1729 годах, три земных глобуса разной величины, довольно изящный теодолит из Парижа, старинные и современные приборы для измерения расстояний, телескопический квадрант и различные тригонометрические таблицы. Тодерини отмечает, что он не увидел модели машины для установки и снятия мачт на судах, введенной Тоттом. Среди множества европейских книг он обнаружил астрономические таблицы господина де Лаланда с турецким переводом. Он указал своему проводнику, что они не новые, и посоветовал приобрести последнее издание. Проводник также показал ему турецкие таблицы по баллистике, переведенные с европейских книг, и кодексы по астролябии, солнечным часам, компасу и геометрии, которые он использовал при обучении своих учеников.

Проводником Тодерини был главный преподаватель школы, зрелый алжирец — «un Algerino uomo maturo» — который говорил по-итальянски, по-французски и по-испански; он рассказал, что прибыл в Стамбул, проплавав по Средиземному морю, Атлантическому океану, вдоль берегов Индий и даже добравшись до Америки. Он был опытным рулевым и лоцманом и выражал предпочтение английским приборам и французским картам.

Учеников в школе, по словам алжирского профессора, переданным венецианскому священнику, было более пятидесяти — «сыновья морских капитанов и турецких господ», но лишь немногие были усердны и внимательны в занятиях.[316]

Они стали внимательнее после того, как Россия аннексировала Крым в 1783 году, что с новой остротой дало османам почувствовать характер нависшей над ними угрозы. В 1784 году по инициативе великого визиря Халила Хамида-паши и при содействии французского посольства была начата новая программа обучения, в которой два французских офицера-инженера вели занятия с помощью армянских переводчиков. Но и это начинание прервалось, когда в 1787 году вспыхнула война Османской империи с Австрией и Россией. Присутствие французских инструкторов было сочтено нарушением нейтралитета, и их отозвали. Отъезд наставников и напряжение самой войны затормозили прогресс, пока заключение мира с северными соседями империи в 1792 году не позволило новому султану Селиму III начать заново. Султан снова обратился к Франции и осенью 1793 года послал в Париж список требований — перечень офицеров и техников, которых он желал нанять. В 1795 году реис-эфенди Ратиб отправил сходный, но более длинный список в Комитет общественного спасения в Париже. То, что запросы направлялись уже не к королю Франции, а к республике и что офицеры назначались ею же, султана, по‑видимому, нисколько не смущало. В 1796 году новый французский посол, генерал Обер дю Байе, ветеран американской и французской революций, прибыл в Стамбул с целой группой военных специалистов.[317] На этот раз было открыто несколько училищ — для армейских и для морских офицеров, где преподавали артиллерийское дело, фортификацию, навигацию и вспомогательные науки. Французским офицерам предложили стать инструкторами, а знание французского языка сделали обязательным для учащихся. Библиотека для слушателей насчитывала около 400 европейских книг, преимущественно французских. Среди них был и комплект Большой энциклопедии.

В ходе потрясений революционных и наполеоновских войн эти школы опять столкнулись с трудностями, и некоторые были закрыты под давлением реакционных сил. Когда Махмуд II начал свои реформы в 1826 году, осталось лишь две из них: военно-инженерная и военно-морская инженерная школы. Их возобновили и добавили к ним новые, в частности Медицинскую школу в 1827 году и Школу военных наук в 1834 году, которая должна была стать Сандхерстом или Сен-Сиром османских армий. Во всех этих школах среди учителей было много иностранцев, а знание иностранного языка, как правило французского, являлось обязательным для учащихся.

И в самом деле, мусульманам, владевшим западными языками, предстояла безотлагательная работа: изучать науки Запада, переводить или писать учебники на турецком языке и — в качестве необходимого условия — наделить турецкий язык современной технической и научной лексикой, которой ему недоставало и без которой нельзя было обойтись.

Двое сыграли в этом деле выдающуюся роль. Один из них — Атауллах Мехмед, известный как Шанизаде (1769–1826), придворный историограф с 1819 года до своей смерти. По происхождению и образованию он принадлежал к сословию улемов, однако, по‑видимому, выучил хотя бы один западный язык и изучил европейскую медицину и другие науки. Главным его трудом, помимо истории империи за годы его службы, стал турецкий перевод австрийского медицинского учебника, выполненный, вероятно, с итальянской версии. Шанизаде присовокупил собственный объяснительный трактат по физиологии и анатомии, а позже — ещё один перевод австрийской работы, на сей раз о вакцинации. Появление этого учебника на турецком языке обозначает конец одной эпохи и начало другой в турецкой медицине. До тех пор, несмотря на отдельные заимствования знаний или методов с Запада, османская врачебная практика оставалась в основном верной эллинистической и классической исламской традиции, медицине Галена и Авиценны — точно так же, как османская философия и наука держались Аристотеля, Птолемея и их комментаторов, а османская религия — Пророка, Корана и предания. Открытия Парацельса и Коперника, Кеплера и Галилея были столь же чуждыми и безразличными османам, как и доводы Лютера и Кальвина.

Теперь, впервые, Шанизаде создал современную медицинскую лексику на турецком языке (она оставалась в употреблении вплоть до недавних языковых реформ) и снабдил турецких студентов-медиков всеобъемлющим учебником современной медицины, который послужил отправной точкой для совершенно новой медицинской литературы и практики.

Что Шанизаде сделал для медицины, то Ходжа Исхак Эфенди (ум. 1834) сделал для математики и физики. Еврей по рождению и уроженец Греции, Исхак Эфенди на каком-то этапе принял ислам и был назначен преподавателем Инженерной школы, где со временем стал главным наставником. Утверждают, что он знал французский, латынь, греческий и иврит, а также турецкий и два классических языка ислама — персидский и арабский. Ходжа Исхак Эфенди создал ряд сочинений, по большей части переводных, и важнейшим из них стал четырехтомный свод математических и физических наук, впервые давший турецкому учащемуся обзор этих наук в том виде, в каком они практиковались и понимались на Западе. Подобно Шанизаде, Ходже Исхаку Эфенди пришлось создавать собственную лексику, и именно он стал творцом большей части научной терминологии, употреблявшейся в Турции в XIX столетии и, по сути, вплоть до языковых реформ, предпринятых при Республике. Поскольку османские учёные того времени, создавая новые термины, обращались к арабскому и, в меньшей степени, к персидскому — точно так же, как европейские авторы черпали из латыни и греческого, — часть этой новой лексики до сих пор используется в арабских странах. Другие труды Ходжи Исхака Эфенди посвящены главным образом военным наукам и инженерному делу.[318]

С публикацией трудов этих двух людей, созданием новых школ, в которых их сочинения использовались в качестве учебников, и — что в конечном счёте оказалось самым важным — с ростом числа студентов, отправляемых изучать науки в Европу, старые науки — медицина, математика, физика и химия — пришли к концу. Прежние науки ещё некоторое время сохранялись в отдаленнейших землях ислама, но с этого времени наука означает современную западную науку. Другой не существует.