В IX веке один багдадский автор написал небольшой трактат под названием «Ясный взгляд на торговлю», в котором рассматриваются различные товары, составляющие основу торговли, их виды и свойства, а также места происхождения. Один раздел посвящён перечню товаров и изделий, ввозимых в Ирак из «других стран». Почти все эти «другие страны» — различные провинции обширной мусульманской империи в Азии и Африке. Лишь четыре упомянутые территории находятся за пределами мусульманских владений: земли хазар — тюркского царства в евразийской степи; Индия; Китай; и Византия. От хазар поступали «рабы, рабыни, доспехи, шлемы и кольчужные капюшоны»; из Индии — «тигры, леопарды, слоны, леопардовые шкуры, красные рубины, белый сандал, чёрное дерево и кокосовые орехи»; из Китая — «ароматические вещества, шёлк, фарфор, бумагу, тушь, павлинов, горячих коней, сёдла, войлок, корицу и чистый ревень», а из Византии — «серебряные и золотые сосуды, чистые имперские динары, лекарственные травы, вышитые ткани, парчу, горячих коней, рабынь, редкие изделия из красной меди, крепкие замки, лиры, гидравликов, специалистов по пахоте и земледелию, мраморщиков и евнухов». О Европе не упоминается вовсе — её экспорт был слишком незначителен, чтобы заслуживать внимания, хотя не исключено, что некоторые европейские товары были включены в византийский перечень.[239]

Сведения средневековых мусульманских географов о товарах, поступавших из Западной Европы, не впечатляют. Импорт из Скандинавии через Русь, по-видимому, имел значительно большее значение. Помимо литературных упоминаний, эта торговля оставила после себя весомое материальное свидетельство — крупные клады мусульманских монет, главным образом центральноазиатской чеканки, найденные в скандинавских, особенно шведских, кладах.

Средневековые авторы всё же сообщают несколько отрывочных сведений об экономическом положении на Западе.

Ибн Якуб, говоря об Утрехте, замечает:

Это большой город в земле франков с обширными угодьями. Почва там засолена, и никакие семена или растения не могут на ней расти. Люди добывают себе пропитание от скота, его молока и шерсти. В их стране нет дров, чтобы сжигать их для своих нужд, но у них есть своего рода грязь, которую они используют как топливо. Происходит это так: летом, когда вода высыхает, они отправляются на свои поля и вырубают грязь топорами, придавая ей форму кирпичей. Каждый вырубает столько, сколько ему нужно, и раскладывает на солнце для просушки. Она становится очень лёгкой, и если её поднести к пламени, она загорается. Огонь охватывает её так же, как охватывает дерево, и она даёт сильное пламя с большим жаром, подобное пламени кузнечных мехов стеклодувов. Когда кусок её сгорает, от него остаётся зола, но не угли.

Ибн Якуб делает сходные наблюдения и о других городах, которые он посетил или о которых слышал. Бордо, говорит он, «богат водой, деревьями, плодами и зерном. У берегов этого города находят превосходный янтарь». Руан — это город…

…выстроенный из симметрично уложенных камней на реке Сене. Виноградные лозы и деревья там вовсе не растут, зато в изобилии пшеница и полба. В реке ловят рыбу, которую они называют «лососем», и другую мелкую рыбёшку, что на вкус и запах напоминает огурец… Зимой в Руане, когда стоят сильные холода, появляется некий вид белых гусей с красными лапами и клювом… этот вид выводит птенцов только на необитаемом острове. Иногда, когда корабли терпят крушение в море, те, кто добирается до этого острова, могут прокормиться яйцами и птенцами этой птицы месяц или два.

О Шлезвиге он замечает:

В городе мало добра или благ. Их пища состоит в основном из рыбы, которой там изобилие. Когда у кого-либо из них рождаются дети, он бросает их в море, чтобы сберечь расходы.

Гораздо сильнее его впечатлил Майнц:

Очень большой город; часть его заселена, а остальное засеяно. Находится он в земле франков, у реки, именуемой Рейн. Богат он пшеницей, ячменем, полбой, лаймами и фруктами. Там в ходу дирхамы, отчеканенные в Самарканде в 301–302 годах [934 и 935 гг.], с именем правителя и датой выпуска… Удивительно то, что, хотя город этот лежит на крайнем западе, у них есть пряности, которые добывают лишь на крайнем востоке: перец, имбирь, гвоздика, нард, костус и калган; их привозят из Индии, где они имеются в изобилии.[240]

В позднем Средневековье мусульманские авторы осведомлены несколько лучше, и аль-Идриси, например, даёт довольно подробные сведения. Начинает упоминаться даже такое удаленное место, как Англия. Так, Ибн Саид отмечает как особенность Англии следующее:

На этом острове выпадает лишь дождевая вода, и именно дождевой влагой они взращивают свои посевы… На этом острове есть рудники золота, серебра, меди и олова. Виноградников у них нет из-за сильных холодов. Люди перевозят добытое в этих рудниках в землю Франции и обменивают на вино. Вот почему у правителя Франции так много золота и серебра…[241]

Персидский историк Рашид ад-Дин был также поражён богатством Англии, которая «содержит бесчисленные рудники золота, серебра, меди, олова и железа, а также великое множество плодов…». Рашид ад-Дин также отмечает, что существовали франкские купцы, которые отправлялись в Египет, Сирию, Северную Африку, Анатолию и Тебриз и которые грузились на корабли в Генуе.[242]

Из товаров, производившихся в Центральной и Западной Европе, лишь три привлекали внимание мусульманских писателей: славянские рабы, франкское оружие и английская шерсть. Поскольку исламское право запрещает обращать в рабство любого свободного мусульманина или любого свободного немусульманина, являющегося законным, платящим подати подданным исламской империи, рабское население исламских земель могло пополняться только двумя путями: через рождение (дети раба, независимо от веры, были рабами) или извне. Естественный прирост вскоре оказался совершенно недостаточным источником дополнительной рабочей силы из рабов. Мусульманская империя, в отличие от Римской и других древних империй, не могла увеличивать своё рабское население за счёт обращения в рабство преступников и должников или продажи в кабалу свободных, но обедневших людей. Поэтому новые рабы должны были поступать из-за пределов исламских границ и могли приобретаться в качестве дани, путём захвата или просто покупки.

Это породило существенное различие между исламской и более ранними империями. В античности, за исключением периодов после успешных кампаний или подавления восстаний, большинство рабов были местного происхождения. В исламской империи, напротив, большинство невольников поступало из-за пределов земель ислама, и со временем это привело к значительному развитию работорговли во всех странах, граничащих с исламским миром, ради удовлетворения его постоянно растущих потребностей.

Двумя главными источниками пополнения невольничьего населения ислама были евразийские степи на севере, откуда ввозили белых рабов, главным образом тюрок, и использовали их преимущественно в военных целях, и тропическая Африка на юге, откуда чернокожих рабов захватывали или покупали для домашних и иных работ. Существовали, однако, и второстепенные районы вербовки, и Европа была одним из них. Вполне естественно, что невольники европейского происхождения были более заметны в западных землях ислама, особенно в мусульманской Испании. Как и на других рубежах, поначалу их поставляла главным образом война. Вражеские неверные, захваченные на поле боя, законно обращались в рабство, и какое-то время этого хватало для поддержания притока.

С остановкой исламского продвижения, за которой последовал период застоя, а затем постепенное отступление ислама, поступление военнопленных стало недостаточным, а тех, кого захватывали, можно было с большей выгодой обменять или вернуть за выкуп. Тогда рабов стали приобретать путём покупки, и развилась процветающая торговля европейскими невольниками, как мужчинами, так и женщинами, для удовлетворения домашних и иных потребностей мусульманской Испании и Северной Африки. Эти белые рабы на мусульманском западе собирательно именуются сакалиба — арабское множественное число от саклаби или славянин; как и в языках Европы, термин «славянин», «раб», по-видимому, соединил этническое содержание с социальным. В сочинениях географов термин сакалиба относится к различным славянским народам Центральной и Восточной Европы. В хрониках мусульманской Испании он становится техническим термином для рабов-преторианцев Омейядских халифов Кордовы, соответствуя, таким образом, тюркским мамлюкам в восточном халифате. Первые сакалиба в Испании, по-видимому, были пленниками, захваченными германцами во время их набегов на Восточную Европу и проданными мусульманам Испании. Со временем значение термина расширилось и стало охватывать практически всех чужеземных белых рабов, служивших в армии или в домашнем хозяйстве. Арабский автор X века Ибн Хаукаль, путешественник с востока, посетивший мусульманскую Испанию, замечает, что встреченные им там европейские невольники происходили не только из Восточной Европы, но также были уроженцами Франции, Италии и Северной Испании. Некоторых всё ещё поставляли путём захвата — но уже не военными экспедициями за рубеж, а главным образом набегами с моря. Коммерческий ввоз рабов продолжался по суше из Франции, где, если позаимствовать выражение голландского историка Рейнхарта Дози, находилась важная «мануфактура евнухов» в Вердене.[243]

Своеобразный уклад мусульманского общества, позволявший рабам занимать положения, дававшие большое влияние и власть, позволил сакалиба в мусульманской Испании стать весьма важным элементом испано-арабского общества. Мы видим их служащими военачальниками и министрами, обладающими огромными богатствами, а иногда владеющими поместьями и собственными рабами. Усвоив арабский язык, они даже дали такое множество и столь значительных учёных, поэтов и естествоиспытателей, что один из них в правление Хишама II (976–1013) составил целую книгу о достоинствах и достижениях славян Андалусии. Ни одного экземпляра, по-видимому, не сохранилось.

Когда Фатимиды основали свой халифат в Тунисе в начале X века и примерно пятьдесят лет спустя двинулись на восток, на завоевание Египта, рабы-славяне сыграли немаловажную роль в их успехах. Джаухар, командовавший армиями, которые завоевали Египет, и почитаемый одним из основателей Каира, возможно, был славянином.[244]

Вывозом рабов в мусульманский мир занимались многие европейцы. Среди них были христиане и евреи, граждане великих торговых городов Италии и Франции, а также греческие работорговцы, действовавшие в Восточном Средиземноморье. Важную роль играли венецианцы, которые уже в VIII веке начали соперничать с греками в этой торговле.

Европейцы, судя по всему, без зазрения совести продавали рабов-христиан мусульманам в Испанию, Северную Африку и даже в далекий Египет, хотя эта торговля была запрещена ещё Карлом Великим, а после него — папами Захарием и Адрианом I, пытавшимися положить ей конец. Венецианцев это не смутило; они дошли до того, что покупали рабов обоего пола прямо в городе Риме.[245] Венеция была также главным поставщиком евнухов как для исламских, так и для византийского дворов. Торговля достигла таких размеров, что стала публичным скандалом и время от времени запрещалась, по-видимому, не слишком эффективно, самими венецианскими дожами.

Все эти запреты и осуждения не могли остановить столь прибыльное дело. Географическое положение Венеции — на краю славянских земель и в удобном морском сообщении с мусульманскими государствами — давало венецианским купцам конкурентное преимущество, а адриатический остров Пола, бывший тогда венецианским владением, превратился в крупный невольничий рынок.

Существовали и другие источники поставок. Мусульманские корсары из Испании, Сицилии и Северной Африки совершали набеги на христианские побережья Средиземноморья, особенно в X, XI и XII веках, и уводили множество пленников. Говорят, что в 928 году всего одна экспедиция в Адриатику вернулась в порт аль-Махдийя в Тунисе с 12 000 пленников. Командовал ею некий Сабир, вольноотпущенный раб славянского происхождения, принадлежавший губернатору Сицилии и часто нападавший на италийское и далматинское побережья.

Эта торговля продолжалась на протяжении всех Средних веков и начала сходить на нет только в XV столетии. Одной из причин перемен стало то, что мусульманские купцы в поисках славянских рабов, подобно западным европейцам в поисках пряностей, получили теперь прямой доступ к источникам сырья. Средиземноморский посредник был обойден с обеих сторон. Пока португальцы, плывя вокруг Африки, везли пряности прямо из Индии и Ост-Индии, турки, наступая на Балканах и в Причерноморье, смогли получать рабов напрямую от населения Центральной и Восточной Европы и тем самым избавились от услуг, в основном, европейских посредников, прежде переправлявших славянских невольников из Европы на Ближний Восток и в Северную Африку. На протяжении XV и XVI столетий главный источник располагался в Юго-Восточной Европе, где продвижение османского джихада обеспечивало постоянный и обильный приток албанских, славянских, валашских, венгерских и иных христианских рабов. Часть из них набиралась путём знаменитого девширме — принудительного набора христианских мальчиков из подвластного империи населения; другие попадали в плен в сражениях. В XVII веке от девширме постепенно отказались. Одновременно с этим паритет в войнах между Османами и Габсбургами означал, что завоевания больше не давали достаточного притока рабов для удовлетворения потребностей османского общества.

Замена была найдена. Татарские ханы Крыма — автономная мусульманская династия, признававшая номинальный сюзеренитет Османов, — создали обширный механизм работорговли и набегов за рабами. Татарские налетчики захватывали невольников из числа русского, польского и украинского населения Восточной Европы и доставляли их в Крым, где тех продавали и морем отправляли в Стамбул для дальнейшего распределения по невольничьим рынкам Османской империи. «Жатва в степях», как татары называли свою деятельность, обеспечивала постоянный и обширный приток рабов и рабынь, продолжавшийся вплоть до второй половины XVIII века, когда татарским разбоям был окончательно положен конец с присоединением Крыма к России.[246]

Роль, которую сыграли балканские мальчики-христиане, рекрутированные на османскую службу через девширме, хорошо известна. Множество их влилось в османский военный и бюрократический аппарат, который на какое-то время оказался под доминированием этих новых рекрутов османского государства и мусульманской веры. Это восхождение балканских европейцев в османскую властную структуру не прошло незамеченным, и существует немало жалоб со стороны других элементов, иногда — от кавказских рабов, их основных конкурентов, а громче всего — от старых, свободных мусульман, уязвленных предпочтением, которое отдавалось новообращенным невольникам. Поэт Вейси, писавший в начале XVII века о бедах, постигших империю, и их причинах, среди прочих обид отмечает: «Сколь удивительно, что те, кто обладает чинами и властью, — сплошь албанцы и боснийцы, тогда как народ Пророка Божьего [т. е. старые мусульмане или, возможно, арабы] пребывает в унижении».[247]

Влияние рекрутов, набранных по системе девширме, и впрямь было огромным. Многие из них достигали высших должностей в Османском государстве; другие добивались известности как учёные, поэты и даже как мусульманские правоведы и богословы. Роль восточноевропейских крестьян, захваченных татарскими набегами и переправленных через Чёрное море, известна хуже и, по-видимому, была менее завидной. В отличие от рекрутов девширме, они редко проникали в османскую правящую элиту, а служили в более низких и часто черновых должностях. Они не ограничивались привычными формами службы в домашнем хозяйстве и гареме. Вопреки широко распространённому мнению, рабов часто использовали и в экономических целях. Применение рабов на плантациях и в рудниках засвидетельствовано уже в Средние века, хотя, по-видимому, ни там, ни там это не было самой распространенной формой производства. Однако к османским временам появляются обширные сведения об использовании рабского труда на крупных плантациях, в основном, хотя и не исключительно, находившихся в собственности и под управлением государства.

Некоторое представление об относительной важности различных этнических групп рабов можно почерпнуть из мусульманской литературы на эту тему. В нашем распоряжении имеется ряд текстов, написанных на арабском, персидском и турецком языках, охватывающих период от раннего Средневековья до XVIII века и описывающих свойства разных рас рабов и цели, для которых они наилучшим образом подходили. В более ранних сочинениях речь идёт почти исключительно о рабах азиатского и, особенно, африканского происхождения. Османские труды на эту тему уделяют некоторое внимание славянским и другим восточноевропейским рабам, но, за редким исключением, не обсуждают западноевропейцев.[248]

В более поздние времена практически единственным источником западноевропейских рабов в исламском мире были варварийские корсары, которые продолжали захватывать суда в море и время от времени совершали набеги на побережья христианского мира. Их деятельность вступила в новый период интенсивности в начале XVII века, когда они доплывали до Британских островов и Исландии. Однако их пленников брали в основном ради выкупа, а не для использования, и они перестали быть сколько-нибудь значимым товаром.

Некоторые из них, впрочем, добровольно или вынужденно оставались среди своих мусульманских хозяев. Первую группу, преимущественно мужскую, составляли европейцы, принявшие ислам и сделавшие карьеру на службе у корсаров. Эти люди, подобно бывшим европейским пиратам, которые в начале XVII века продолжили свою карьеру в качестве каперов под знаменем Полумесяца, несомненно, принесли своим новым хозяевам полезные навыки в кораблестроении, артиллерийском деле и навигации. Они также в ряде случаев указывали им путь к некоторым из самых отдалённых и слабо защищенных побережий Западной Европы, где находили богатую добычу. Нет никаких свидетельств того, что эти авантюристы оказали на принявшие их страны хоть сколько-нибудь значительное влияние, выходящее за самые узкие рамки.

Была и другая группа пленников, захваченных мусульманскими корсарами, чьё пребывание в мусульманских землях было невольным, но постоянным. Это были женщины, которых из-за их красоты оставляли в качестве наложниц или отправляли — путём продажи или в дар — в гаремы Ближнего Востока. Самые отборные из них часто попадали в султанский Сераль в Стамбуле, становясь наложницами султанов или других сановников. Отцы османских султанов знамениты и хорошо задокументированы, но об их матерях известно мало. Большинство из них были невольницами гарема, чьи личности, происхождение и даже имена скрыты от истории благоразумной сдержанностью мусульманского домашнего уклада. Это породило ряд предположений о происхождении некоторых из этих дам, которые попадали во дворец ничтожными рабынями и достигали положения огромной власти и достоинства в качестве матерей правящего султана. Существует множество историй о матерях султанов, некоторым из которых приписывается европейское происхождение. Самая известная из них — Накшидиль, имя, данное в гареме матери великого султана-реформатора Махмуда II. Согласно широко распространенной легенде, она была Эме дю Бюк де Ривери, француженкой с Мартиники и кузиной Жозефины де Богарне, но никаких достоверных подтверждений этой истории нет. Более веские доказательства имеются в случае Нур Бану, наложницы Селима II и матери его преемника Мурада III. Венецианская дама патрицианского происхождения, она, по некоторым сведениям, была Чечилией Веньер-Баффо, дочерью венецианского губернатора Корфу. Захваченная в возрасте двенадцати лет турецким пиратом, она была отправлена в дар султану Сулейману Великолепному, который передал её своему сыну Селиму. Позже она и её преемница Сафие, мать Мехмеда III, вступили в переписку с Венецией и даже Англией.[249]

Маловероятно, чтобы эти дамы могли внести большой вклад в мусульманское знание о Европе или даже в знание о ней своих сыновей, будь то царственных или нет. По самой своей природе они попадали в гарем в очень раннем возрасте; по самой природе мусульманского общества их воздействие и влияние за пределами гарема были минимальны.

Торговля оружием, в отличие от работорговли, обнаруживает непрерывный рост. Ещё до Крестовых походов в арабских текстах встречаются упоминания, превозносящие высокое качество франкских и иных европейских мечей. Ко времени Крестовых походов это превратилось в важную статью экспорта, помогавшую выправить в остальном неблагоприятный торговый баланс между Европой и землями ислама. Вывоз оружия мусульманам, даже в большей степени, чем вывоз христианских рабов, вызывал гнев церковных, а иногда и королевских властей, но производил мало впечатления.

Мусульмане находили полезными не только франкское оружие, но и людей, которые его изготавливали и применяли. Египетский хронист сообщает о франках, нанятых в качестве ремесленников для изготовления оружия для флота и иных служб в Каире при Фатимидах.[250] Франкские солдаты удачи появляются в армиях мусульманских правителей от Испании до Леванта и Малой Азии. Сообщается, что некоторые из ранних тюркских властителей Анатолии нанимали тысячи христианских наёмников, в том числе западноевропейцев. Мы также слышим о генуэзских и других европейских моряках на службе у ближневосточных правителей и, в особенности, у монголов.[251]

К османским временам торговля оружием приобрела весьма широкий размах и включала жизненно важное сырьё. Папская булла, изданная Климентом VII в 1527 году, провозглашала отлучение и анафему «всем тем, кто везёт сарацинам, туркам и иным врагам христианского имени лошадей, оружие, железо, железную проволоку, олово, медь, бандараспату, латунь, серу, селитру и всё прочее, пригодное для изготовления артиллерии, а также инструменты, оружие и машины для нападения, коими они сражаются против христиан, равно как и канаты, и лес, и иные корабельные припасы, и иные запрещённые товары…» Сто лет спустя сходная булла папы Урбана VIII включает чуть более длинный список запрещённых военных материалов; она, кроме того, отлучает и предаёт анафеме тех, кто прямо или косвенно оказывает помощь, поддержку или предоставляет сведения туркам и иным врагам христианской веры.[252]

Не только Ватикан был обеспокоен этой торговлей. Сохранились многочисленные жалобы европейских правительств на поставку военных материалов и военных знаний туркам соперничающими европейскими державами. В конце XVI и начале XVII века католические державы часто обвиняют протестантов, и особенно англичан, в поставках широкого ассортимента военных материалов, в особенности олова. «Турки также жаждут дружбы с англичанами из-за олова, которое ввозится туда последние несколько лет и которое представляет для них величайшую ценность, ибо без него они не могут отливать свои пушки, тогда как англичане извлекают из этого товара громадную прибыль, посредством каковой одной они и поддерживают торговлю с Левантом». Английский корабль, захваченный у Мелоса с грузом товаров, направлявшихся в Турцию, содержал, как выяснилось, «200 тюков кирзейного сукна, английских шерстяных тканей, 700 бочек пороха, 1000 аркебузных стволов, 500 готовых аркебуз, 2000 мечей, бочку, полную слитков чистого золота, 20 000 цехинов, множество крупных талеров и иные ценные вещи. Кроме того, была найдена записка, писанная турецкими письменами на пергаменте, выданная по султанскому указу».[253]

Однако указы об отлучении и угрозы мирского наказания не смогли удержать тех, кто занимался этими в высшей степени прибыльными ремёслами. Поставки оружия и военных материалов христианскими державами османам и другим мусульманским государствам неуклонно росли и со временем достигли колоссальных размеров.

Помимо рабов и военных материалов, Европа, по-видимому, мало что могла предложить такого, что заинтересовало бы мусульманского покупателя. Был, однако, ещё один товар, который несколько раз упоминается мусульманскими авторами; это английское сукно, прославившееся в западном мире уже в эпоху Высокого Средневековья. Ибн Якуб, путешественник X века, посетивший Запад, замечает, говоря об острове Шашин, предположительно англосаксонской Англии:

Есть там один род шерсти редкостной красоты, подобной которой не сыскать ни в одной другой стране. Говорят, что причина тому — их женщины смазывают шерсть свиным жиром, отчего качество её улучшается. Цвет её — белый или бирюзовый, и она чрезвычайно красива.[254]

Более поздний писатель, географ Ибн Сад, сообщает несколько больше сведений:

Там [в Англии] выделывают тонкий алый цвет (ишкарлат). На этом острове водятся овцы с шерстью, мягкой, как шёлк. Своих овец они покрывают попонами, чтобы защитить их от дождя, солнца и пыли.[255]

Этот отрывок из Ибн Сада цитируют и более поздние географы.

Независимое упоминание встречается в описании франкской Европы у Рашид ад-Дина, который замечает:

На обоих островах [Ирландия и Англия] есть овцы, из руна которых изготовляют шерстяную ткань и тонкий алый цвет.[256]

Слово «скарлат» имеет спорное происхождение, хотя, по-видимому, арабская и персидская формы происходят с Запада, а не наоборот. Много обсуждалось, обозначало ли это слово в XIII веке цвет или определённое качество ткани. Последнее кажется более вероятным. Скарлат, чем бы он ни был, являлся одним из главных продуктов Англии в XIII веке, и эти отдалённые восточные отголоски английской торговли представляют некоторый интерес. Три процитированных выше источника указывают, что этот скарлат был чем-то известным лишь понаслышке и встречался только в далекой Европе. Однако к XV веку османские документы содержат прямые упоминания об английском сукне как о товаре, ввозимом в османские владения.[257]

К концу XVIII века баланс торговли решительно изменился в пользу Европы и против исламских земель Ближнего Востока и Северной Африки. Этот процесс был инициирован великим расцветом европейской промышленности и торговли в позднем Средневековье и раннее Новое время. Открытие и развитие океанических путей обошло Ближний Восток стороной, и даже персидская торговля шелком, которая некогда была важна как источник сырья, а также налоговых поступлений для Турции, теперь была перенаправлена и в значительной мере контролировалась западноевропейскими купцами. Создание европейских колоний в Новом Свете и торговых факторий на Востоке, вкупе с новым промышленным потенциалом самой Европы, наконец дало европейским купцам нечто существенное, чтобы предложить ближневосточным потребителям.

В подлинном смысле структура торговли между миром ислама и христианским миром менялась на противоположную. Там, где некогда Европа ввозила ткани с Ближнего Востока, теперь она продавала ткани и ввозила сырьё. Меняющиеся торговые отношения ярко иллюстрируются привычным ближневосточным удовольствием — чашкой кофе. И кофе, и сахар, которым его подслащивают, были впервые привезены в Европу с Ближнего Востока. Кофе, первоначально попадавший с южной оконечности Красного моря, вероятно, из Эфиопии, был завезен в восточное Средиземноморье в XVI веке и оттуда распространился в Европу. До последней четверти XVII века кофе был важной статьей экспорта из стран Ближнего Востока в Европу. Ко второму десятилетию XVIII века голландцы выращивали кофе на Яве для европейского рынка, а французы даже экспортировали кофе, выращенный в их вест-индских колониях, в Турцию. К 1739 году вест-индский кофе упоминается так далеко на востоке, как Эрзурум в восточной Турции. Колониальный кофе, привозимый западными купцами, был дешевле кофе из района Красного моря и значительно сократил его долю рынка.

Сахар также был первоначально восточным новшеством. Впервые очищенный в Индии и Иране, он импортировался Европой из Египта, Сирии и Северной Африки и был пересажен арабами на Сицилию и в Испанию. Оттуда он был доставлен на среднеатлантические острова, а затем в Новый Свет. И здесь вест-индские колонии предоставили возможность, которой не преминули воспользоваться. В 1671 г. французы построили в Марселе сахарный завод, с которого экспортировали колониальный сахар в Турцию. Потребление там чрезвычайно возросло, когда турки стали подслащивать свой кофе, возможно, из-за более горького вкуса вест-индского зерна. До тех пор они полагались главным образом на египетский сахар. Вест-индский сахар был дешевле и вскоре занял господствующее положение на ближневосточном рынке. К концу XVIII века, когда турок или араб пил чашку кофе, и кофе, и сахар были выращены в Центральной Америке и ввезены французскими или английскими купцами. Местного происхождения была только горячая вода.

Другим важным товаром в этой новой торговле был табак. Это было совершенно новым для исламского мира, и его завезли английские купцы из американских колоний. Историк Печеви, писавший около 1635 года, так говорит о том, что он называет «появлением зловонного и тошнотворного табачного дыма»: «Английские неверные, — говорит он, — завезли его в 1009 году [1601 г. н. э.] и продавали как средство от некоторых болезней влажности». Однако его употребление быстро вышло за пределы якобы лечебных целей. Им завладели «искатели удовольствий и сластолюбцы» и даже «многие из великих улемов и власть имущих». В ярком отрывке Печеви описывает немедленную популярность этого нового порока и его последствия. «От беспрестанного курения кофейного отребья кофейни наполнялись синим дымом до такой степени, что находившиеся в них не могли видеть друг друга». Даже в общественных местах пристрастившиеся отравляли воздух. «Их трубки никогда не покидали их рук. Дымя в лицо и глаза друг другу, они заставляли улицы и базары смердеть». Несмотря на эти и многие другие дурные последствия, «к началу 1045 года [1635–36 гг. н. э.] его распространение и слава были таковы, что не поддаются ни описанию, ни выражению».[258]

К концу XVIII века экономическая слабость Ближнего Востока по сравнению с Европой была подавляющей и способствовала подготовке почвы для политического и военного господства в следующем столетии. Однако мусульманские писатели обнаруживают мало осведомленности об этом. Экономическая литература Запада оставалась совершенно неизвестной мусульманским читателям. Ни одно произведение экономического содержания не было переведено на арабский, персидский или турецкий языки вплоть до XIX века. Даже те ограниченные описания Европы, которые имеются, касаются в основном политических и военных вопросов и почти ничего не говорят об экономике европейских наций. Пожалуй, единственным исключением является марокканский посол Гассани, посетивший Мадрид в 1690–1691 гг. Его замечания о последствиях испанской экспансии в Америке демонстрируют некоторую проницательность и отголосок социальной философии Ибн Хальдуна:

Испанцы всё ещё владеют многими провинциями и обширными территориями в Индиях, и то, что они каждый год привозят оттуда, обогащает их. Благодаря завоеванию и эксплуатации индейских земель и огромным богатствам, которые они из них извлекают, испанская нация сегодня обладает величайшим богатством и самым большим доходом среди всех христиан. Но любовь к роскоши и удобствам цивилизации овладела ими, и редко встретишь человека из этого народа, который занимался бы торговлей или ездил за границу ради коммерции, как это делают другие христианские народы, такие как голландцы, англичане, французы, генуэзцы и им подобные. Точно так же ремёсла, которыми занимаются низшие классы и простой народ, презираются этим народом, который считает себя выше других христианских народов. Большинство занимающихся этими ремёслами в Испании — французы, потому что их собственная страна даёт им лишь скудные средства к существованию; они стекаются в Испанию в поисках работы и заработка. За короткое время они сколачивают большие состояния….[259]

Османский посол Васиф, находившийся в Испании в 1787–1788 годах, также отмечает некоторые экономические последствия американского серебра: «каждые три года, — замечает он, — испанцы посылают около пяти-шести тысяч рабочих в рудники Нового Света. Это стало государственной необходимостью, так как большинство рудокопов не могут приспособиться к климату и умирают. Золото и серебро поступают на монетные дворы Мадрида, но население малочисленно, а земледелие в упадке, что вынуждает испанцев ввозить продовольствие из Марокко. Вот почему они ищут благосклонности марокканского правителя. Тот продаёт им припасы по высокой цене за нечеканное золото и серебро, которые затем для него чеканят в Мадриде, используя поставленные им матрицы, с его собственными надписями».[260]

Вазир аль-Гассани ещё многое сообщает об экономических вопросах. Мехмед Эфенди также рассказывает — и был особенно впечатлён — фабриками по производству гобеленов и стеклянных изделий, которые он посетил.[261]

К последней трети XVIII века такие посланники, как Ресми и Азми, часто упоминают торговлю и производство в странах, которые они посетили. Ресми, отправившийся в Берлин в 1777 году, проезжая через Румынию и Польшу, делает ряд замечаний. «В Польском королевстве, — отмечает он, — помимо поляков, есть ещё две национальности — русские и евреи. Первые занимаются земледелием и прочим тяжёлым трудом, тогда как евреи в городах ведут всю торговлю зерном и другими товарами, а также прибыльные предприятия по купле-продаже; но самая большая прибыль остаётся в руках и без того очень состоятельного поляка, который носит расшитый золотом широкорукавный кафтан и лёгкую мерлушковую шапку». В Пруссии он видел сахарные и суконные фабрики и отметил, что машины, используемые на этих фабриках, также изготавливаются в самом городе Берлине. Ресми отмечает пристрастие пруссаков к фарфору, который прежде ввозили из Китая и Индии, пока они не научились делать его сами — сначала в Саксонии, а позже и в Берлине.[262] Его преемник Азми, отправившийся в Берлин в 1790 году, больше занимался военными и политическими вопросами, но также высказывается об успешных усилиях Пруссии по созданию промышленности и о силе, которую это даёт стране.[263]

Упоминания Европы в османской изящной словесности до XIX века исключительно редки. Один пример встречается в литературном произведении, написанном поэтом Хашметом по случаю восшествия на престол султана Мустафы III в 1757 году. В этом сочинении поэт, чтобы почтить нового султана и прославить его воцарение, прибегает к распространённому литературному приёму — сновидению — и к хорошо известному мусульманскому сюжету о земных царях, прибывающих засвидетельствовать почтение владыке ислама. В своём видении поэт видит, как цари торжественно прибывают, чтобы принести присягу новому султану и испросить милости служить при его дворе. Цари подходят один за другим к поэту, излагают свои намерения и просят его содействия в получении искомых должностей. Каждый монарх описывает особое изделие своей страны и просит соответствующей должности при дворе нового султана. Император Китая просит поручить ему хранение дворцового фарфора, имам Йемена желает стать главным приготовителем кофе. Затем следуют шесть европейских правителей, перечисляемых в таком порядке: русский царь, просящий должности главного скорняка; австрийский император, гордящийся искусством своей страны в выделке стекла, хрусталя и зеркал и добивающийся поста главного стекольщика; «глава Венецианской республики», говорящий о давнем мастерстве своего народа в обработке драгоценных металлов и желающий получить место главного пробирщика; король Англии, указывающий на производство в его стране пороха и оружия и желающий быть назначенным заведовать пороховым складом; «король» Голландии, с гордостью рассказывающий о тюльпанах и других цветах и испрашивающий должность садовника; и, наконец, король Франции, описывающий производство в его стране тонкого сукна, атласа и прочих тканей и просящий назначения на должность хранителя гардероба. Никакой другой европейский правитель не упомянут.[264]

Видéние Хашмета, возможно, имеет малую ценность как экономическая история, но оно служит любопытным свидетельством того, как в середине XVIII века османский наблюдатель воспринимал государства Европы и их товары.

Абу Талиб Хан, посетивший Англию в конце XVIII века, посвящает в своей книге целую главу зачаткам промышленности, которые он мог там наблюдать. В количестве и совершенстве машин он увидел главную причину английского богатства и величия. Именно это позволило англичанам распространить свою власть на столь отдалённые земли; это же сделало невозможным для их соседей, французов, несмотря на всю их силу и отвагу, добиться против них хоть чего-нибудь. Абу Талиб описывает несколько типов машин, начиная с самых простых — мельниц для помола зерна, и продолжая большими чугунолитейными заводами, «приводимыми в движение паром». Он рассказывает об изготовлении пушек, плоского металлического листа и иголок и восхищается скоростью и эффективностью прядильной машины. Он описывает её работу и замечает, что с помощью этого устройства можно производить ткань гораздо быстрее и с куда меньшим числом рабочих рук. Однако качество его впечатлило меньше — он нашёл его уступающим индийским тканям ручной выделки. Абу Талиб посетил также пивоварню, бумажную фабрику и другие заведения и много говорит о гидравлическом насосе, используемом для водоснабжения Лондона. Он слышал даже о машинах, изобретенных для кухни. «Люди этого королевства, — замечает он, — крайне нетерпеливы и питают отвращение к пустяковой и отнимающей время работе», и потому изобрели кухонные машины, выполняющие такие задачи, как жарка цыплят, рубка мяса и шинковка лука.[265]

Абу Талиб, по-видимому, посетил ряд фабрик в разных частях страны. Увиденное произвело на него должное впечатление, и он даже останавливается в своих вступительных замечаниях на экономических основаниях военной и политической мощи. Эту связь ещё яснее разглядел и ещё отчётливее обсудил посетивший Европу несколько позже Халет Эфенди, османский посол в Париже с 1803 по 1806 год. Халет Эфенди был убеждённым реакционером, презирал французов и прочих европейцев и противился самой мысли о том, чтобы хоть в чём-то серьёзном им подражать. Для него лекарство было ясным и простым:

Видит Бог, я держусь того мнения, что, если в качестве чрезвычайной меры раз в три или четыре года откладывать по 25 000 кошельков асперов и учредить пять фабрик — нюхательного табака, бумаги, хрусталя, тканей и фарфора, а также школу языков и географии, то через пять лет им почти не на что будет опереться, ибо вся их нынешняя торговля зиждется на этих пяти товарах. Да ниспошлет Господь усердие нашим повелителям, аминь.[266]

Упор Халета на необходимость улучшения образования был предвосхищен реформаторами XVIII века. Его же указание на мануфактуры как на один из источников европейской мощи, пусть и выраженное столь упрощенно, поставило перед жителями Ближнего Востока новую и важную задачу. На протяжении XIX столетия это вошло в общепринятый круг представлений, и правители-реформаторы в Турции, Египте, Иране и других странах видели в науке и промышленности волшебные талисманы, с помощью которых можно вызвать к жизни великолепные сокровища загадочного Запада.