В 1655 году османский географ и энциклопедист Кятиб Челеби счёл нужным написать небольшую книгу под названием «Руководство для растерянных по истории греков, римлян и христиан».[154] В предисловии он объясняет причины, побудившие его взяться за этот труд. Христиане стали весьма многочисленны и более не ограничивались той частью обитаемого мира, где жили прежде. Хотя христианские секты составляли один миллет, они распространились и умножились настолько, что проникли во многие края земли. На своих кораблях они пересекли восточные и западные моря и овладели целым рядом стран. Вторгнуться в Османскую империю им не удалось, однако они одержали победы в Новом Свете и взяли верх в портах Индии, установив над ними свой контроль. Тем самым они приближались к османским владениям. Перед лицом этой растущей угрозы всё, что могли предложить исламские исторические сочинения об этих людях, было явной ложью и нелепыми баснями. Поэтому следовало предоставить более достоверные сведения, чтобы народ ислама больше не пребывал в полном неведении о делах этих адских людей, не оставался бы безразличным и несведущим относительно враждебных соседей, но, напротив, пробудился от нерадивого сна, который уже позволил этим проклятым людям отнять у мусульман некоторые страны и обратить мусульманские земли в Обитель неверия.

Для получения этих сведений, сообщает Кятиб Челеби, он опирался на франкский «Atlas Minor» и другие сочинения, которые он велел перевести.

Первая часть книги носит вводный характер и состоит из двух разделов. Один из них представляет собой очерк христианской религии, основанный на сочинениях, написанных по-арабски средневековыми выкрестами из христианства в ислам, — откровенно враждебных по тону и полемических по замыслу. Во втором разделе введения читателю даётся обзор европейских систем правления. Он подан в виде ряда определений с пояснениями к целому набору европейских политических терминов, таких как император (imperator), король (kiral) и т. д., за которыми следуют различные чины церковной и государственной иерархии, между которыми Кятиб Челеби тщательно разграничивает. Среди них — папа, кардинал и патриарх, а также граф и другие светские титулы. Вводная часть завершается кратким замечанием о языках, используемых «этой нечестивой шайкой». Кятиб Челеби отмечает многочисленность языков, на которых говорят в Европе, и их взаимную непонятность.

Оставшаяся часть книги состоит из девяти глав, посвящённых Папству, Империи, Франции, Испании, Дании, Трансильвании, Венгрии, Венеции и Молдавии — по-видимому, именно эти страны Европы Кятиб Челеби счёл нужным осветить. Приводимые сведения сводятся к немногим более чем пронумерованным перечням пап или правителей, перемежаемым отдельными обрывками информации из разных источников. Единственная система управления, разбираемая сколько-нибудь подробно, — венецианская. О двух странах, Франции и Испании, он смог дать также некоторый, весьма ограниченный, объём исторических и географических сведений.

Кятиб Челеби действовал из лучших побуждений. Его труды по географии и картографии свидетельствуют об этом и показывают, какие усилия он прилагал, чтобы добыть сведения у доступных ему информаторов. Он, несомненно, прав в своей оценке более ранней литературы, по сравнению с которой его собственные описания Европы действительно представляют собой значительный шаг вперёд. Разумеется, ничего сопоставимого не найти в арабской или персидской литературе вплоть до XIX века. И всё же его изложение европейской истории и текущих событий, написанное в 1655 году, кажется наивным и поверхностным в сравнении с европейским представлением об османах. Более чем за столетие до того, как Кятиб Челеби написал свой трактат, европейский читатель уже располагал широким кругом подробных и хорошо осведомлённых описаний османской истории и государственного устройства, включая переводы, сделанные с рукописей некоторых из главных ранних османских хроник. Европейский интерес не ограничивался и османскими турками, ставившими перед ними насущные текущие проблемы. Уже некоторое время европейцы интересовались также ранней историей и культурой ислама и успели создать обширную литературу, включавшую издания и переводы арабских текстов, а также исследования по мусульманской истории, мысли и словесности. Ко времени Кятиба Челеби в ряде западноевропейских университетов уже существовали кафедры арабского языка, а такие учёные, как Якоб Голиус в Голландии и Эдвард Покок в Англии, закладывали основания классического востоковедения. Когда ближе к концу XVII века француз Бартелеми д’Эрбело готовил свою «Bibliothèque orientale» — алфавитный словарь восточной цивилизации, — он имел возможность опереться на солидный корпус опубликованной научной литературы на латыни, а также на нескольких европейских народных языках. Часть сведений поступала от бежавших или выкупленных пленников, часть — от дипломатических и торговых путешественников. Но всё больше информации черпалось у новой породы учёных, применявших к языкам и литературам ислама те методы, которые Европа отточила для восстановления и изучения классических и библейских текстов. Ничего даже отдалённо сопоставимого не было у мусульман, чья наука, будь то филологическая или иная, ограничивалась памятниками их собственной веры, права и литературы.

Кое-что, однако, о Западе было известно, и, возможно, будет небесполезно взглянуть на источники и содержание тех «лжи и басен», которые Кятиб Челеби столь бесцеремонно и столь справедливо осуждает.

Первые дошедшие до нас серьёзные сообщения на арабском языке о Западной Европе появились в IX веке. Они восходят главным образом к греческим источникам и особенно к географии Птолемея. Её, по-видимому, несколько раз переводили на арабский. Сохранившийся текст представляет собой переработку, выполненную в начале IX века знаменитым среднеазиатским математиком и философом Мухаммадом ибн Мусой аль-Хорезми.[155] Именно он дал своё имя «алгоризму» — средневековому европейскому термину для десятичного счисления. Аль-Хорезми не удовольствовался простым переводом Птолемея, но включил в свою версию ряд исправлений и дополнений, основанных на географических сведениях, доступных персам и арабам. Это справедливо даже для краткого описания Западной Европы, хотя и в гораздо меньшей степени, чем для других частей света. К сожалению, европейские топонимы сильно искажены в единственной уцелевшей рукописи — до такой степени, что некоторые из них невозможно опознать.

Из этого и, возможно, из некоторых других переводных сочинений, включавших как сирийские, так и греческие труды, мусульманские учёные могли составить некоторое представление о географических очертаниях Западной Европы и даже о нескольких географических названиях. Вскоре они начали создавать собственные географические труды, которые, хоть и уделяют обычно мало места столь отдалённой и малозначительной области, как Западная Европа, тем не менее отражают постепенное расширение знаний.[156]

Первым мусульманским географом, чей труд дошёл до нас, был некий Ибн Хуррадазбих, перс, писавший по-арабски в середине IX века. Он был высокопоставленным чиновником государственной почтовой службы, отвечавшим за курьеров, станции смены лошадей и разведку, и его книга, как и значительная часть географической литературы средневекового ислама, была, по крайней мере отчасти, порождена нуждами этой службы и основана на её архивах. Основное внимание в ней, естественно, уделяется территориям под исламским правлением. Однако она уделяет некоторое внимание и Византийской империи, чья почтовая служба была связана с халифской, и даже даёт краткое описание более отдалённых частей Европы.

«Обитаемый мир, — говорит Ибн Хордадбех, — делится на четыре части: Европу, Ливию, Эфиопию и Скифию». Эта классификация встречается в очень немногих других ранних арабских текстах со ссылкой на греческие источники и вскоре полностью исчезает из исламской географической литературы. Европа у Ибн Хордадбеха, записанная как «Уруфа», состоит, как ни странно, из «аль-Андалуса [то есть мусульманской Испании], земель славян, римлян и франков, а также страны от Танжера до границы Египта».[157]

О мусульманской Испании, части мира ислама, Ибн Хордадбех осведомлён довольно хорошо. О странах за мусульманской границей он сообщает следующее:

К северу от аль-Андалуса лежат Рим, Бурджан [Бургундия] и земли славян и аваров.

Из западного Моря привозят славянских, греческих, франкских и ломбардских рабов, греческих и андалусских рабынь, бобровые шкуры и другие меха, благовония, стиракс, а из лекарственных средств — мастику. Со дна того моря, близ берегов земли франков, добывают буссад, который простой народ называет кораллом [марджан]. На море, что за землёй славян, находится город Тулийя [Туле]. Ни один корабль или лодка туда не заходят, и оттуда ничего не привозят.[158]

Есть еврейские купцы … которые говорят на арабском, персидском, греческом, франкском, андалусском и славянском языках. Они путешествуют с запада на восток и с востока на запад, по суше и по морю. С запада они везут евнухов, рабынь и мальчиков, парчу, бобровые шкуры, клей, соболей и мечи.[159]

Еврейские купцы Ибн Хордадбеха породили обширную научную литературу, и было предпринято множество попыток идентифицировать и локализовать их, а также оценить их значение. По всей видимости, они были ближневосточного, а не западного происхождения.

Сходные пассажи можно найти в трудах двух других мусульманских географов того времени. Один из них, Ибн аль-Факих (ум. в 903 г.), следует своему предшественнику, но добавляет вот что:

В шестом климате находятся страна франков и другие народы. Там есть женщины, у которых в обычае отрезать себе груди и прижигать их, пока они ещё малы, чтобы не дать им вырасти большими.[160]

Другой, Ибн Русте (ум. в 910 г.), рассказывает примерно ту же историю, но прибавляет новую любопытную подробность:

В северной части океана есть двенадцать островов, называемые островами Баратиния. После этого уходишь от обитаемой земли, и никому не ведомо, как там обстоят дела.[161]

Все трое упоминают Рим, о котором у них есть для рассказа несколько довольно странных историй.

К десятому веку мусульманским читателям была доступна уже более полная информация. Безусловно величайшим географом своего времени был аль-Масуди (ум. в 956 г.). В его замечаниях о народах Европы слышны отзвуки греческих географических представлений, но с интересными дополнениями:

Что касается народа северной четверти, то это те, у кого солнце далеко от зенита и кто проникает на север, как славяне, франки и соседствующие с ними народы. Сила солнца у них слаба, ибо оно от них удалено; в их краях господствуют холод и сырость, а снег и лёд сменяют друг друга бесконечной чередой. Тёплого гумору у них недостаёт; тела их крупны, естество грубо, нравы суровы, разум туп, а языки тяжелы. Цвет их кожи столь чрезмерно бел, что отливает синевой; кожа у них тонка, а плоть груба. Глаза их, подобно цвету лица, тоже голубые; волосы прямые и рыжеватые из-за влажных туманов. Их религиозные верования лишены твёрдости, и это объясняется природой холода и недостатком тепла. Чем дальше они на север, тем они глупее, грубее и скотоподобнее. Эти качества у них возрастают по мере продвижения в северные широты… Те, кто живёт на шестьдесят с лишним миль дальше этой широты, суть Гог и Магог. Они находятся в шестом климате и причисляются к зверям.[162]

Тот же автор в другом сочинении замечает:

Франки, славяне, лангобарды, испанцы, Гог, Магог, турки, хазары, булгары, аланы, галисийцы и другие народы, которых мы упомянули как занимающих область Козерога, то есть север, согласно единодушному мнению людей авторитетных и понимающих из числа знатоков божественного закона, все происходят от Иафета, сына Ноя… Франки — самые отважные из этих народов, наилучшим образом защищённые, прекрасно снаряжённые, с самыми обширными землями и многочисленными городами, наилучшим образом организованные и наиболее покорные и послушные своим королям, — вот только галисийцы ещё отважнее и свирепее франков, ибо один галисиец может противостоять нескольким франкам.

Все франки подчиняются одному королю, и в этом вопросе у них нет ни споров, ни раздоров. Их столица в настоящее время называется Бариза; это большой город. У них около ста пятидесяти городов, не считая деревушек и селений.[163]

По этим и другим арабским и персидским географическим сочинениям того времени можно восстановить некоторое представление о картине Европы, какой она виделась мусульманскому взору. К северу от цивилизованных земель мусульманской Андалусии, в горах северной Испании и предгорьях Пиренеев, обитали дикие и примитивные христианские народы, именуемые галисийцами и басками. В Италии, к северу от областей под властью мусульман, находилась земля Рима, управляемая жрецом-царём, которого называли папой. В стране за нею лежала область дикого народа, называемого лангобардами. На восточном краю Средиземноморья, к северу от мусульманских границ, было царство Рум, греческая христианская империя, а за нею — обширные земли славян, великое племя, разделённое на множество народов, некоторые из которых были довольно хорошо известны мусульманским купцам и путешественникам. К западу от славян, простираясь до северных предгорий Альп и Пиренеев, лежало обширное королевство Франджа, страна франков. Среди них некоторые авторитеты, хотя и не все, выделяют ещё один народ, называемый бурджанами, или бургундами. Ещё дальше к северу, за франками, обитали огнепоклонники маджусы, или маги, — именование и определение, которые арабы совершенно произвольно перенесли с древних персов на норманнов.[164] Некоторые названия этих более отдалённых северных земель появляются в исламских сочинениях — Британия, иногда Ирландия и даже Скандинавия.

Иногда мусульманские авторы использовали термин Рум даже для Центральной и Западной Европы, делая его примерно равнозначным христианскому миру. Однако чаще западные европейцы известны под другими наименованиями. Самое распространённое из них — Ифрандж или Фирандж, арабская форма названия франки. Это название, вероятно, пришло к мусульманам через Византию и первоначально применялось ими к жителям Западной империи Карла Великого. Позднее оно было распространено на европейцев в целом. В средневековом словоупотреблении его обычно не применяли к испанским христианам, славянам или норманнским народам, но в остальном употребляли в широком и общем смысле для континентальной Европы и Британских островов. Земля франков была известна по-арабски как Франджа или Ифранджа, по-персидски и позже по-турецки как Франгистан.

Термин, который иногда встречается в средневековых текстах для обозначения народов Европы, — Бану-ль-Асфар, что может означать «сыны жёлтого». Первоначально применявшийся древними арабами к грекам и римлянам, позже он был распространён на жителей Испании, а затем и на европейцев в целом. Мусульманские генеалоги обычно выводят этот термин от личного имени — Асфар, внука Исава и отца Румиля, предка греков и римлян (Рум). Некоторые учёные объясняли его как указание на более светлый цвет кожи европейцев, воспринимаемый как жёлтый, то есть светлый, в отличие от коричневого и чёрного цвета кожи жителей Азии и Африки. Это предположение маловероятно. Арабские и персидские авторы обычно называют белых белыми, а не жёлтыми. Более того, они редко говорят о европейцах в терминах расы или цвета кожи. Ясно осознавая, иногда в резкой форме, разницу между собой и своими более темнокожими соседями к югу и востоку, они придают гораздо меньше значения несколько более светлому цвету лица своих соседей на севере. Редкие упоминания, обычно уничижительные, о бледной или проказной окраске северных народов относились к славянам, тюркам и другим степным народам, а также — и даже чаще — к франкам. В османские времена термин «Бану-ль-Асфар» иногда употребляется для обозначения славянских народов Центральной и Восточной Европы, но в особенности русских, чей царь иногда именуется аль-Малик аль-Асфар, жёлтый король.[165]

Каковы же были источники мусульманских сведений о Европе? Литературные источники, которыми они пользовались, были главным образом греческими, с некоторыми незначительными добавлениями из сирийских и персидских книг. Из западных книг они, несомненно, почти ничего не почерпнули. Насколько нам известно, лишь одна западная книга была фактически переведена на арабский язык в Средние века.

Ещё одна-две книги могли стать известны косвенным путём. Так, аль-Масуди, излагая краткий рассказ о королях франков от Хлодвига до Людовика IV, ссылается, по его словам, на книгу, написанную франкским епископом в 939 году для сведения аль-Хакама, эмира Кордовы:

В Фустате в Египте в 336 году [947] я наткнулся на книгу, сочиненную Годмаром, епископом города Жероны, одного из городов франков, в 328 году для аль-Хакама ибн Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада, наследного принца его отца, Абд ар-Рахмана, государя Андалуса в это время… Согласно этой книге, первым царём франков был Клудие. Он был язычником, и его жена, которую звали Гартала, обратила его в христианство. После него пришёл его сын Лудрик, затем его сын Дакоширт, затем его сын Лудрик, затем его брат Картан, затем его сын Карла, затем его сын Тебин, затем его сын Карла. Он правил двадцать шесть лет, и это было во время аль-Хакама, государя Андалуса. Его сыновья сражались после него, и среди них возникли такие раздоры, что франки уничтожали себя из-за них. Затем Лудрик, сын Карлы, стал их государем и правил двадцать восемь лет и шесть месяцев. Именно он выступил против Тортосы и осадил её. После него пришёл Карла, а затем сын Лудрика, и именно он послал дары Мухаммаду ибн Абд ар-Рахману ибн аль-Хакаму, которого титуловали аль-Имамом. Он правил тридцать девять лет и шесть месяцев, и после него его сын Лудрик правил шесть лет. Затем против него восстал франкский граф Нуса, который захватил царство франков и правил там восемь лет. Именно он откупился от норманнов за семь лет ценой в 700 ратлей золота и 600 ратлей серебра, выплаченных им царём франков. После него правил Карла, сын Таквиры, четыре года; затем другой Карла, который оставался тридцать один год и три месяца; затем Лудрик, сын Карлы, и он — царь франков в настоящее время, то есть в 336 году. Он правит ими сейчас уже десять лет, по дошедшим до нас сведениям.[166]

Из шестнадцати имён в списке аль-Масуди последние десять, от Карла Мартелла до Людовика IV, могут быть идентифицированы с достаточной уверенностью. Что касается первых шести имён, Хлодвиг, его жена Клотильда и его праправнук Дагоберт не представляют трудностей; остальные же невозможно отождествить среди множества меровингских и каролингских монархов.

Однако интерес этого отрывка заключается не в самом перечне имён, изобилующем, как это и есть, искажениями, ошибками и пропусками. Его важность — в самом его существовании. Классическая историография исламского мира огромна по объёму, вероятно, превосходит совокупную историографию всех государств средневековой Европы и находится на гораздо более высоком уровне утончённости. Тем более примечательно, что, несмотря на длительное противостояние ислама и христианского мира в Средиземноморье — от Испании через Сицилию до Леванта, — среди мусульманских учёных царило столь полное отсутствие интереса и любопытства к тому, что происходит за пределами мусульманских границ в Европе. За первое тысячелетие ислама сохранилось лишь три сочинения, которые предлагают мусульманскому читателю какие-либо сведения по истории Западной Европы. Список аль-Масуди — первое из них.

Если история Западной Европы была почти полностью забыта, её география продолжала привлекать некоторое внимание. Мусульманская учёность уделяла большое внимание географии и создала обширную и разветвлённую литературу по этому предмету. Начавшись с адаптаций и дополнений греческих трудов, она обогатилась рядом книг о путешествиях, и в конце концов мусульманские учёные создали более систематические своды знаний: одни в форме трактатов по географии, другие — в виде алфавитных географических словарей. В них часто встречаются некоторые европейские названия.

Могучее имя Рима было, разумеется, известно в исламском мире, где его, однако, обычно путали с Византией, к которой чаще применяли термин «Рум». Некоторые учёные, впрочем, знали и о Риме в Италии. Ранний арабский автор приводит пространную цитату из Харуна ибн Яхьи, арабского военнопленного, который, по-видимому, провёл некоторое время в Риме около 886 года. Харун описывает город и церкви в несколько фантастических выражениях и продолжает:

Из этого города вы садитесь на корабль и плывёте три месяца, пока не достигнете земли короля бурджан [вероятно, бургундцев]. Оттуда вы путешествуете по горам и долинам месяц, пока не достигнете земли Франджа (франков), а оттуда отправляетесь дальше и путешествуете ещё четыре месяца, пока не достигнете города Баратиния [Британия]. Это великий город на берегу Западного моря, и им правят семь королей. У ворот города стоит идол, и когда чужеземец пытается войти, он засыпает и не может войти, пока жители города не схватят его и не выяснят его намерения и цель входа в город. Это христианский народ, и это последняя из земель Рума. За ними нет обитаемого места.[167]

Ясно, что Харун не отважился заходить далеко за пределы Рима. Интересно, что он слышал о Британии и об англосаксонской гептархии и даже смог дать, вероятно, первое описание англосаксонских иммиграционных процедур. Однако его сведения несколько устарели, поскольку гептархия перестала править примерно за тридцать лет до того.

Значительная часть сведений Харуна о Риме явно происходила из собраний чудесных рассказов о Риме, образцы которых были распространены в средневековой литературе. Некоторые из них собрал Ибн аль-Факих, и их цитирует Якут, один из величайших мусульманских географов, умерший в 1229 году. Якут испытывает серьёзные сомнения относительно некоторых историй, которые он повторяет. В его географическом словаре статья о Риме начинается так:

Румия. Это произношение, установленное авторитетными источниками. Аль-Асмаи [известный филолог] говорит: «Имя это образовано по тому же образцу, что и Антакия [Антиохия] и Афамия и Никия [Никея] и Салукия [Селевкия] и Малатия. Таких имён много в языке и в стране Рума».

Есть два Рима: один — в Руме, а другой — в Мадаине, оба построены и названы в честь одного царя. Что касается того, что находится в стране Рум, то это средоточие их владычества и их учёности… Название на языке румов — Romanus. Затем это название обрело арабскую форму, и живущих там стали называть румы.

Город лежит к северо-западу от Константинополя, на расстоянии пятидесяти или более дней пути. Ныне он находится в руках франков, а его король зовётся королём Альмана. В нём живёт папа….

Рим — одно из чудес света по своим постройкам, размерам и численности жителей. Что касается меня, то, прежде чем начать говорить о нём, я слагаю с себя ответственность перед всяким, кто заглянет в мою книгу, за то, что намерен сообщить об этом городе, ибо он поистине велик необычайно и не имеет себе равных. Но я видел многих из тех, кто стяжал известность передачей знаний, и они рассказали то, что я поведаю. Следую им в том, что они говорят, а Аллах лучше знает, где истина.[168]

После этого тщательного и, можно сказать, учёного предуведомления Якут дальше обильно цитирует средневековые повествования — большинство из которых, вероятно, европейского происхождения — о чудесах и диковинах Рима, а затем заключает:

Всё, что я сказал здесь об этом городе, взято из книги Ахмада ибн Мухаммада аль-Хамадани, известного как Ибн аль-Факих. Самое трудное в этом повествовании — то, что город столь огромен, что его окрестности на расстоянии нескольких месяцев пути не производят достаточно пищи, чтобы прокормить его жителей. Многие, однако, сообщают о Багдаде, что по размерам, протяжённости, многолюдству и числу бань он прежде был таким же, но подобные вещи трудно принять тому, кто лишь читал о них и никогда не видел ничего подобного, а Аллах лучше знает, где истина. Что до меня, то вот моё оправдание: я не переписал всё сказанное, а кое-что сократил.[169]

Точку зрения Якута нетрудно понять.

Большинство средневековых исламских описаний Западной Европы прямо или косвенно восходят к рассказу, оставленному послом Ибрахимом ибн Якубом в середине десятого века. Двух образцов описаний Ибн Якуба будет достаточно:

Ирландия: остров на северо-западе шестого климата… нигде в мире у викингов нет более прочной базы, чем этот остров. Окружность его составляет 1000 миль, а жители его — викинги по обычаям и одежде. Они носят бурнусы, каждый из которых стоит 100 динаров, а их знать носит бурнусы, расшитые жемчугом. Говорят, что на своих берегах они охотятся на детенышей кита [бальна], то есть очень большой рыбы; детенышей её они ловят и едят как лакомство. Говорят, что эти детеныши рождаются в сентябре, а ловят их в октябре, ноябре, декабре и январе. После этого мясо их становится жестким и непригодным в пищу. Что касается способа охоты на них … охотники собираются на кораблях, взяв с собой большой железный крюк с острыми зубьями. На крюке имеется большое прочное кольцо, а в кольце — толстый канат. Завидев молодого кита, они хлопают в ладоши и кричат. Хлопанье отвлекает детеныша, и он приближается к кораблям, держась дружелюбно и общительно. Тогда один из моряков прыгает на него и с силой чешет ему лоб. Это доставляет удовольствие молодому киту. Затем моряк вонзает крюк в середину головы кита, берет тяжелый железный молот и наносит им по крюку три удара с величайшей силой. Кит не чувствует первого удара, но от второго и третьего приходит в сильное возбуждение и иногда бьет хвостом по кораблям, разбивая их. Он продолжает биться, пока не лишится сил от изнеможения. Тогда люди на кораблях помогают друг другу тащить его, пока не достигнут берега. Случается, что мать молодого кита замечает его мучения и следует за ним. На этот случай они заготавливают большое количество толченого чеснока и мешают его с водой. Учуяв запах чеснока, она чувствует к нему отвращение, разворачивается и уходит. Затем они разделывают тушу молодого кита и засаливают её. Мясо его бело, как снег, а кожа черна, как чернила.[170]

Рассказ Ибн Якуба о китобойном промысле в Ирландском море, очевидно, имеет под собой фактическую основу и свидетельствует о знании того, что у китов есть матери и что их ловят гарпунами. Сомнительно, однако, ступала ли его нога на землю Ирландии, и его рассказ, вероятно, получен из вторых рук. Описание же им Богемии, напротив, несомненно основано на личном опыте:

Богемия: Это земля короля Бойслава. Протяженность её от города Праги до города Кракова составляет три недели пути, и граничит она на всем своём протяжении с землёй турок. Город Прага построен из камня и извести и является богатейшим по торговле из всех этих земель. Русы и славяне привозят туда товары из Кракова; мусульмане, евреи и турки из земли турок также привозят товары и торговые гири; а увозят они рабов, олово и различные меха. Их страна — лучшая из всех земель северных народов и самая богатая провизией. За один пенни там продают столько пшеничной муки, что её хватит человеку на месяц, и за ту же цену — столько ячменя, что хватит прокормить верховое животное в течение сорока ночей; десять кур продаются там за один пенни.

В городе Праге делают седла, уздечки и те непрочные кожаные щиты, что в ходу в этих краях. А в земле Богемии делают легкие, тонкие платки, похожие на сетки, расшитые полумесяцами, которые ни для чего не пригодны. Цена им там во всякое время — десять платков за пенни. Ими они торгуют и рассчитываются друг с другом, и есть у них целые связки их. Их они принимают как деньги, и за них покупают самые дорогие вещи — пшеницу, рабов, лошадей, золото, серебро и всё прочее. Достойно примечания, что жители Богемии смуглы и черноволосы; белокурые среди них редки…[171]

Реконкиста и Крестовые походы привели мусульман и западных христиан к более тесному соприкосновению, как в мире, так и на войне. Можно было бы ожидать, что в этот период мусульмане будут располагать более подробными и более точными сведениями о своих европейских христианских соседях — более основательными познаниями, нежели смутные донесения, слухи и домыслы прежних времён. Безусловно, мусульмане двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого веков знали о Западе больше, чем их предшественники в период до Крестовых походов, однако мы не можем не изумляться тому, сколь мало они в действительности знали и, более того, сколь мало их это заботило.

Один из величайших географов того времени, перс Закария ибн Мухаммад аль-Казвини (ум. 1283), в своём описании Европы опирается в основном на Ибн Якуба, и именно отчасти благодаря ему рассказ Ибн Якуба дошёл до нас. О франках он говорит лишь следующее:

Франкландия: могучая земля и обширное царство в пределах христианских владений. Холод там очень силен, и воздух густ от чрезмерной стужи. Она полна всякого добра, плодов и урожаев, богата реками, изобильна припасами, обладает пашнями и скотом, деревьями и медом. Дичи там великое разнообразие, и мечи Франкландии острее мечей Индии.

Народ её — христиане, и есть у них царь, обладающий отвагой, многочисленностью и силой править. Ему принадлежат два или три города на нашем берегу моря, посреди земель ислама, и он защищает их со своей стороны. Когда мусульмане посылают против них войска, он посылает свои войска для их защиты, и его воины исполнены великой отваги и в час битвы даже не помышляют о бегстве, предпочитая смерть.[172]

Часть этого, несомненно, восходит к более раннему автору, возможно, даже к Ибн Якубу, но последняя часть, с упоминанием франкских владений «посреди земель ислама» и невольным свидетельством силы франкского оружия, по-видимому, относится ко времени Крестовых походов. Наблюдения Казвини по крайней мере передают впечатления, полученные от непосредственного контакта — нечто совсем иное, чем рассказы путешественников, старинные легенды и переработанные обрывки греческой учёности, из которых состоит большая часть ранних описаний Запада.

Несколько лучшие сведения имелись на исламском Западе, в Северной Африке и Испании, где продвижение христианской Реконкисты привело мусульман в более тесное, хотя и нежеланное, соприкосновение с Европой. Географ XII века по имени Зухри, писавший, вероятно, в Испании, говорит о Венеции, Амальфи, Пизе и Генуе, сообщая кое-что об их купцах и товарах. О Генуе он замечает, что это «один из величайших городов румов и франков, а жители её — курайшиты румов». Поскольку курайшиты, мекканское племя, к которому принадлежал Пророк, — благороднейшие из арабов, это непомерный комплимент. И это ещё не все: говорят, продолжает Зухри, что генуэзцы происходят от обращенного в христианство арабского племени Гассан, жившего на сирийско-аравийском пограничье до возникновения ислама. «Они не похожи на румов обличьем. Большинство румов светлокожи, а эти люди смуглы, курчавы и горбоносы. Потому и говорят, что они арабского происхождения».[173]

Между тем другой мусульманин-западник, живший под христианским владычеством в норманнской Сицилии, создал труд, который знаменует собою высший взлет средневекового мусульманского географического знания о Европе, равно как и обо всём остальном мире. Абу Абдаллах Мухаммад аш-Шариф аль-Идриси, отпрыск древнего марокканского правящего дома, родился в Сеуте, в Марокко, в 1099 году. После учёбы в Кордове и обширных путешествий по Африке и Ближнему Востоку он принял приглашение норманнского короля Сицилии Рожера II и поселился в Палермо. Там, на основании собственных странствий и сведений, собранных от других, неизвестных нам информаторов, он составил свой великий географический шедевр, известный под названием Книга Рожера. Труд был завершен в 1154 году. Как и следовало ожидать, он содержит множество сведений об Италии, а также подробные описания большей части Западной Европы. В этих главах Идриси лишь в малой степени опирается на более ранние мусульманские географические сочинения и, по-видимому, пользуется непосредственно сведениями западных христианских осведомителей и, возможно, западными картами. В норманнской Сицилии они были ему легкодоступны. Вот как Идриси начинает описание Британских островов:

Первая часть седьмого климата целиком состоит из океана, и острова его пустынны и необитаемы….

Второй раздел седьмого климата содержит часть океана, в которой находится остров Англетер [Англия]. Это большой остров, по форме напоминающий голову страуса; на нём есть многолюдные города, высокие горы, текущие реки и ровные земли. Он весьма плодороден, а народ его крепок, решителен и деятелен. Зима там стоит постоянно. Ближайшая к нему земля — Виссан в стране Франция, и между этим островом и материком есть пролив шириной в двенадцать миль….[174]

Затем аль-Идриси кратко описывает Дорчестер, Уэрем, Дартмут и «узкую часть острова, называемую Корнуолл, которая похожа на птичий клюв», Солсбери, Саутгемптон, Уинчестер, Шорэм, Гастингс — «город значительных размеров и многочисленный по населению, цветущий и великолепный, с рынками, ремесленниками и преуспевающими купцами», — Дувр, Лондон, Линкольн и Дарем. За ними лежит Шотландия, о которой аль-Идриси замечает:

Она примыкает к острову Англия и представляет собой длинный полуостров к северу от большего острова. Она необитаема, и в ней нет ни городов, ни деревень. Её длина составляет сто пятьдесят миль….[175]

Аль-Идриси слышал о месте ещё более отдалённом:

От оконечности пустынного полуострова Шотландия до оконечности острова Ирландия — два дня плавания на запад… автор «Книги чудес» [более раннего восточного сочинения] говорит, что там есть три города и что некогда они были обитаемы, и что туда заходили и приставали корабли, покупая у местных жителей янтарь и цветные камни. Затем один из них попытался сделаться над ними правителем и пошёл на них войной со своими людьми, а те дали ему отпор. Потом среди них возникла вражда, они истребили друг друга, и часть их переселилась на материк. Так города их пришли в запустение, и жителей в них не осталось.[176]

Сведения Идриси о Британских островах скудны; для сравнения, он куда лучше осведомлён о европейском континенте, даже о его северных и восточных окраинах. Его описание островов — формой напоминающих голову страуса, птичий клюв — ясно указывает на то, что он рассматривал карты. Вероятно, из них же он почерпнул и многочисленные упоминаемые им топонимы.

Примеру Идриси последовали — и его материалом воспользовались — позднейшие арабские географы. Ибн Абд аль-Муним, автор неопределённой даты откуда-то с исламского запада, составил географический словарь, включающий части Европы; Ибн Саид (1214–1274), уроженец Алькала-ла-Реаль близ Гранады, написал «Всемирную географию», которую широко цитировали позднейшие мусульманские авторы и на Западе, и на Востоке.

В рассказе Ибн Саида о Западе содержится ряд любопытных новшеств. Говоря об Англии, он замечает, что «правитель этого острова зовётся аль-Инкитар в истории Саладина и войнах за Акру».[177] Правитель, упоминаемый в истории Саладина, — это, разумеется, Ричард Львиное Сердце, который под любопытным именем аль-Инкитар, очевидно, от l’Angleterre, фигурирует во всех мусульманских рассказах о Третьем крестовом походе. Мусульманские хронисты довольно много говорят о военной и политической деятельности крестоносцев на Востоке; однако они проявляют поразительно мало интереса к внутренним делам государств крестоносцев, ещё меньше — к различиям между отдельными национальными отрядами, и вовсе никакого — к странам их происхождения. Поэтому отождествление Ибн Саидом этих далёких и таинственных островитян с фигурой из сиро-палестинской истории является необычным. Для большинства мусульманских хронистов все они были неверными франками, явившимися из северных земель варварства, и чем скорее они вернутся обратно, тем лучше. Франкские правители и вожди редко называются по имени, но обозначаются каким-либо расплывчатым и туманным титулом или описанием, обычно сопровождаемым формулой «да ускорит Господь его душу в ад» или чем-то подобным.

Историки почти никогда не давали себе труда соотнести свои знания о франках в Сирии со скудными сведениями о Европе, доступными в сочинениях космографов, географов и путешественников. Мысль о том, что франкская религия, философия, наука или литература могли бы представлять какой-то интерес, по-видимому, никому и в голову не приходила. Лишь в конце XIV века, после нескольких столетий торговых и дипломатических отношений, мы впервые встречаем у арабского писателя хотя бы отдалённый намёк на возможность того, что подобные вещи вообще могут существовать в Европе. Он исходит, как и следовало ожидать, от одного из величайших и оригинальнейших умов, когда-либо порождённых исламской цивилизацией, да и то выражен с учёной сдержанностью. В географическом разделе своей знаменитой «Мукаддимы», или пролегоменов к истории, великий тунисский историк и социолог Ибн Хальдун (1332–1406) включает описание Западной Европы, в котором говорится не больше того, что можно найти в сочинениях Идриси и других мусульманских географов. Ближе к концу «Мукаддимы», однако, содержится рассказ о происхождении и развитии рациональных наук, который включает в себя революционное признание. Описав зарождение науки у греков, персов и других народов древности, Ибн Хальдун переходит к обсуждению её развития при исламе и её распространения на запад через Северную Африку в Испанию, а затем заключает:

Мы слышали в последнее время, что в землях франков, то есть в стране Рума и его владениях на северном берегу Средиземного моря, процветают философские науки, возрождаются труды по ним, множатся учёные собрания, всеохватны их кружки, многочисленны их представители и обильны их ученики. Но Богу ведомо лучше, что происходит в тех краях. «Бог творит, что пожелает, и избирает».[178]

Смысл завершающей цитаты из Корана, по-видимому, в том, что даже нечто столь необычайное, как рождение учёности среди франков, не выходит за пределы Божьего всемогущества.

Ибн Халдун также был автором всеобщей истории, введением к которой служит его более известная Мукаддима. Она, как и следовало ожидать, наиболее подробна по Северной Африке и включает рассказ о злополучном Крестовом походе, который возглавлял причисленный к лику святых король Франции Людовик IX против Туниса. Этот рассказ примечателен во многих отношениях. Ибн Халдун приводит имя французского монарха как «Санлуис ибн Луис», а его титул как Рида Франс, «что на языке франков означает король Франции».[179] Таким образом, он знал, что короля звали святым Людовиком — хотя можно задаться вопросом, много ли это для него значило, — и что его отца также звали Людовиком. Что ещё более важно, хотя Ибн Халдун, как и другие мусульманские историки, не использует слово «Крестовый поход», он тем не менее представляет экспедицию в Тунис как часть исторической борьбы между христианским Западом и исламом, длившейся столетия и включавшей такие отдалённые, но связанные между собой события, как более ранние арабо-византийские войны и более недавние столкновения в Палестине и Испании. Пожалуй, самое поразительное — он начинает свой рассказ с краткого обсуждения страны происхождения захватчиков, которое, однако, не выходит за пределы ограниченного запаса доступных географических сведений.

О Европе ему мало что ещё можно сказать. Второй том в основном посвящён доисламским и неисламским народам, включая древнюю Аравию, Вавилон, Египет, Израиль, Персию, Грецию, Рим и Византию. В Европе упоминаются только вестготы — краткий рассказ о них необходим как введение к мусульманскому завоеванию Испании и является частью традиции испано-арабской историографии. Всеобщая история Ибн Халдуна не простиралась ни к северу от Испании, ни к востоку от Персии; то есть она ограничивалась его собственной цивилизацией и её прямыми предшественницами и тем самым напоминала большинство так называемых всеобщих историй, написанных в западном мире до самого недавнего времени.

Но почти веком ранее, далеко на востоке, в Персии, была предпринята попытка создать подлинно всеобщую историю, охватывающую весь населенный мир, каким его знали в то время, — попытка, не имевшая прецедента и долгое время остававшаяся без параллели. Возможность и повод для этого предоставили великие монгольские завоевания, которые впервые в истории объединили как восточную, так и западную Азию в единую имперскую систему и привели древние цивилизации Китая и Персии в тесное и плодотворное соприкосновение.

В первые годы XIV века Газан-хан, монгольский правитель Персии, пригласил своего врача и советника Рашид ад-Дина, еврея, принявшего ислам, составить всеобщую историю человечества, охватывающую все известные народы и царства. Получившийся в результате труд ставит Рашид ад-Дина в ряд величайших историков ислама и, по сути, человечества. Судя по всему, он взялся за свою работу на редкость добросовестно и эффективно. По китайской истории он консультировался с двумя китайскими учёными, специально для этого привезенными в Персию, по индийской истории — с буддийским отшельником, вызванным из Кашмира. В историческом труде столь гигантского масштаба даже отдалённые варвары Западной Европы удостоились краткого описания, тем более что некоторые из них вели дипломатические переговоры с повелителем Рашид ад-Дина. Его информатором по европейским делам, по-видимому, был итальянец, вероятно, один из эмиссаров Папской курии, часто посещавших тогда монгольские дворы. Через него Рашид ад-Дин познакомился с европейской хроникой, которую недавно идентифицировали как хронику Мартина Троппауского, известного также, несмотря на его чешское происхождение, как Мартин Поляк.[180]

Раздел Рашид ад-Дина о франках делится на две части. Первая состоит из географического и политического обзора стран и государств Европы, вторая — из краткой хроники императоров и пап. Рашид ад-Дин, очевидно, использовал более ранние арабские и персидские сочинения о Европе, но значительная часть его сведений является новой и получена из первых рук. Его рассказ об отношениях папы и императора подробен и явно исходит от папского посланника; у него есть довольно хорошая информация об императорских коронациях; он слышал о шерсти и алом сукне Англии, об университетах Парижа и Болоньи, о лагунах Венеции, об итальянских республиках и об отсутствии змей в Ирландии. Всё это представляет собой значительный прогресс в знаниях. Даже его любопытное утверждение, что правитель двух островов [Ирландии и Англии] называется Шотландией и что они платят дань королю Англии, может содержать долю истины.[181]

Его хроника императоров и пап заканчивается императором Альбрехтом I и папой Бенедиктом XI, о которых правильно сообщается, что они в то время были живы. Хроника представляет собой не более чем доведенное до текущего момента краткое изложение Мартина Троппауского. Его рассказ о Европе хрупок, поверхностен и иногда неточен, и по сравнению с его долгим и исчерпывающим описанием других цивилизаций — например, Индии и Китая — выглядит довольно жалко. Но после краткого перечня франкских королей, приведенного аль-Масуди, это, по-видимому, единственная попытка средневекового исламского автора набросать историю христианской Европы. Третья была предпринята лишь в османские времена, в XVI веке. На протяжении всего средневекового периода ислам оставался равнодушным, не проявлял интереса к отсталым и неверным народам, жившим в землях к северу от Средиземного моря. Примечательно, что даже столь великий и оригинальный мыслитель, как сам Ибн Халдун — уроженец Туниса, одной из мусульманских земель с наиболее непосредственным опытом общения с Западом, — разделял общее безразличие. Великая драма Крестовых походов, столь значимая в западной истории, не вызвала в землях ислама почти ни малейшего всплеска любопытства. Даже быстрый рост торговых и дипломатических отношений с Европой после Крестовых походов, кажется, не породил желания проникнуть в тайны другой стороны.

В то время как старые мусульманские государства Испании и Востока приходили в упадок и попадали под чужеземную власть, в Анатолии поднималось новое, полное сил княжество, которому вскоре предстояло вырасти в последнюю и величайшую из универсальных мусульманских империй. Османское государство родилось на рубеже между исламом и христианским миром, и с самого начала османы, — хотя, возможно, и более беззаветно преданные исламу, чем кто-либо из их предшественников, — имели более тесное и близкое знакомство по крайней мере с некоторыми частями христианской Европы. Для наступающих османов франкская Европа уже не была тем далёким и таинственным захолустьем, каким она была для арабов и персов средневековья. Она стала их непосредственным соседом и соперником, сменив угасшую Византийскую империю в роли эмблемы христианского мира — тысячелетнего, извечного противника мира ислама.

Именно в военном деле, прежде всего, турки были готовы обращаться к Европе за сведениями и даже уроками. В кораблестроении, в частности, они точно следовали западным образцам и сами внесли в них немало усовершенствований. Вместе с европейскими мореходными приемами они, однако, приобрели и практическое знание европейских карт и навигации и вскоре уже могли копировать, переводить и использовать европейские лоции, а также составлять собственные карты побережий. Пири-реис (ум. ок. 1550), первый значительный османский картограф, по-видимому, знал несколько западных языков и пользовался западными источниками. Ещё в 1517 году он преподнес султану Селиму I карту мира, включавшую копию карты Америки Колумба, составленной в 1498 году. Поскольку оригинал Колумба утрачен, эта карта — вероятно, захваченная в одном из многочисленных морских столкновений с испанцами и португальцами — сохранилась лишь в турецкой версии, которая по сей день находится в библиотеке дворца Топкапы в Стамбуле.[182] За ней последовало, в 1580 году, описание открытия Нового Света, по-видимому, составленное по европейским источникам османским географом Мухаммадом ибн Хасаном Сууди и преподнесенное султану Мураду III.[183]

Турецкая лоция Средиземного моря, составленная в 1521 году и исправленная в 1525-м, содержит подробные указания для плавания вдоль средиземноморских берегов. Версия 1525 года включает предисловие и приложение, оба в стихах, которые дают некоторое представление о географических познаниях и понятиях, бытовавших тогда среди турок. Более поздняя mappemonde 1559 года, по-видимому, была нарисована неким Хаджи Ахмедом из Туниса, который учился в мечети-университете Феса в Марокко, а позже находился в плену в Европе, вероятно, в Венеции. Во всяком случае, именно там он изготовил свою турецкую планисферу, охватывающую Европу, Азию, Африку и известные части Америки. Он сообщает также несколько подробностей о себе, из которых следует, что он готовил свою карту, будучи пленником одного «добродетельного и учёного господина». Описывая свою книгу, он говорит: «Я воспроизвел её мусульманским письмом, переведя с франкских языков и из франкских писаний. Мне обещали свободу в обмен на мои труды и старания, которые таковы, что у меня не хватает слов описать их… Я написал [или, быть может, продиктовал] её по-турецки сообразно моим способностям и по приказу моего хозяина, ибо язык этот пользуется большим весом в мире».[184]

Первым крупным османским трудом по общей географии стал Джиханнюма («Зерцало мира») Кятиба Челеби, который сообщает в своём предисловии, что почти отчаялся в возможности составить всеобщую географию, когда понял, что Британские острова и Исландию невозможно описать, не прибегнув к европейским сочинениям, поскольку все доступные ему арабские, персидские и турецкие источники были неполны и неточны. Он, по его словам, ознакомился через посредников с географией Ортелия и Атласом (Большим или Малым) Меркатора. Как раз в тот момент, когда он надеялся раздобыть экземпляр Ортелия, «он имел счастье найти Atlas Minor, сокращение Atlas Major», и одновременно свёл знакомство с неким шейхом Мухаммадом Ихласи, «бывшим французским монахом, принявшим ислам». С помощью этого француза он начал переводить Atlas Minor, каковой перевод и завершил в 1655 году.[185]

Ближе к концу века другой географ, Абу Бакр ибн Бахрам ад-Димашки (ум. 1691), протеже великого визиря Фазыла Ахмеда-паши, работал над различными черновиками «Джиханнюмы» Кятиба Челеби и сам добавил к ней кое-какой материал. Главный его труд — перевод Atlas Major Йоана Блау.[186] Ад-Димашки, по-видимому, интересовался главным образом географией Блау, в меньшей степени — его геометрией. Показательно, что его рассказ о космических теориях Тихо Браге и Коперника сводится к краткому утверждению: «есть и другое учение, согласно которому солнце является центром вселенной, а земля вращается вокруг него».[187]

Тенденция, начатая трудами Кятиба Челеби и ад-Димашки, продолжилась и в восемнадцатом веке. Появляется несколько других географических сочинений, по большей части в виде приложений или дополнений к «Джиханнюме». Определённый интерес представляет работа армянина Бедроса Бароняна, служившего драгоманом при нидерландском посольстве, а позднее — при посольстве Королевства Обеих Сицилий. Сообщается, что он подготовил турецкий перевод французского руководства Жака Роббса «La Méthode pour apprendre facilement la géographie»[188].

Эта литература, при всей её занимательности, имела, по-видимому, лишь ограниченное воздействие, и далеко не ясно, знали ли турецкие мореходы или географы хоть что-то о мире за пределами Средиземноморья. В 1770 году, когда русский флот обогнул Западную Европу и внезапно предстал перед османами в Эгейском море, османское правительство заявило формальный протест венецианскому представителю, жалуясь, что его правительство позволило русскому флоту пройти из Балтики в Адриатику. Это отсылает к одной особенности некоторых средневековых карт, изображавших пролив между этими двумя морями, южное устье которого находилось у Венеции. И хотя Кятиб Челеби и его последователи, разумеется, знали правду, а «Джиханнюма» уже вышла из печати, чиновники Порты, судя по всему, всё ещё руководствовались средневековыми географическими представлениями.

Османский хронист XVIII века Васыф замечает, что османские министры и помыслить не могли, будто для московитского флота существует какой-либо путь из Санкт-Петербурга в Средиземное море.[189] Австрийский переводчик и историк Йозеф Хаммер рассказывает о сходном проявлении недоверия, случившемся «на моих собственных глазах» в 1800 году, когда великий визирь Юсуф Зия отказался верить, что британские подкрепления можно доставить из Индии через Красное море. Хаммер замечает: «Сэру Сиднею Смиту, которому я служил переводчиком при этой встрече, стоило неимоверных трудов, показывая ему карты, доказать, что между Индийским океаном и Красным морем существует сообщение».[190] Современная история Европы и Северной Америки предлагает примеры столь же поразительного географического невежества со стороны политиков и даже государственных деятелей. Однако подобное невежество, хоть и встречавшееся порой у правителей, не было характерно для политической элиты и обычно исправлялось хорошо обученным и осведомленным чиновничеством.

О человеческой географии Европы — о разных народах, населявших страны, смутно маячившие на османском горизонте, — в османской литературе сведений мало. Любопытное исключение составляет некий Мустафа Али из Галлиполи (1541–1600), известный историк, поэт и энциклопедист своего времени. По меньшей мере в двух местах Али предпринимает нечто вроде этнологии Европы. В пятом томе труда по всеобщей истории, который Европы не включает, он пускается в довольно пространное отступление о различных расах, с которыми османы сталкивались внутри и за пределами своих границ. Сходный пассаж встречается и в другом сочинении Али, где он рассуждает о различных типах рабов и слуг, а также о расовых качествах и склонностях народов, из которых их набирают. Разумеется, лучше всего Али осведомлён о расах внутри империи и щедро отражает обычные предрассудки рабовладельца. Ожидать от албанцев хороших манер и достоинства или от курдов — верности, всё равно что требовать от наседки, чтобы она перестала кудахтать. Столь же немыслимо, чтобы русская рабыня не была шлюхой или чтоб казак не был пьяницей. О балканских славянах Али судит несколько лучше. Боснийцы и особенно хорваты — люди порядочные. Из прочих европейцев он упоминает лишь венгров, франков и немцев (алман). Франки и венгры несколько схожи друг с другом. Они опрятны в привычках, касающихся еды, питья, одежды и домашней утвари. Они также понятливы, сообразительны и подвижны. Однако они склонны к криводушию и хитрости и весьма изобретательны в добывании денег. Что касается благовоспитанности и достоинства — качеств, которым Али придаёт значение, — то они посредственны. При этом они способны поддерживать связный и вразумительный разговор. Хотя их часто отличают красота и изящество наружности, мало кто из них обладает крепким здоровьем, и многие подвержены разным болезням. Их лица открыты и легко читаемы. Они чрезвычайно способны в торговле и, собравшись вместе для питья и веселья, предаются удовольствиям рассудительно. В общем и целом, говорит Али, это народ шустрый. Немцы же, напротив, упрямы и дурно расположены, искусны в ремёслах и тому подобном, но в остальном довольно отсталы. Они тяжелы на язык и медлительны в движениях. Мало кто из них переходит в ислам, и они предпочитают упорствовать в своём заблуждении и неверии. Однако они превосходные бойцы, как в коннице, так и в пехоте.[191]

Али, разумеется, писал с чужих слов. Полвека спустя Эвлия Челеби попытался сравнить венгров и австрийцев, основываясь уже на непосредственном наблюдении. Эвлия замечает, что венгры были ослаблены османскими завоеваниями предыдущего столетия, а те, кого не покорили турки, подпали под австрийское господство. Несмотря на это, он считал их намного превосходящими австрийцев, которые, с его точки зрения, были очень невоинственны. «Они точь-в-точь как евреи. Драться они не любят». Венгры — народ более достойный.

Хотя они утратили свою силу, у них по-прежнему прекрасные столы, они гостеприимны к гостям и являются умелыми земледельцами на своей плодородной земле. Подобно татарам, они всюду ездят верхом, запрягая пару лошадей, имея при себе от пяти до десяти пистолетов и сабли на поясе. Поистине, выглядят они точь-в-точь как наши пограничные воины, нося ту же одежду, что и они, и скача на таких же породистых лошадях. Они опрятны в своих привычках и в еде и почитают гостей. Они не пытают своих пленников так, как это делают австрийцы. Они упражняются в сабельном бою, подобно османам. Короче говоря, хотя и те и другие — неверные без веры, венгры — более достойные и чистоплотные неверные. Они не моют себе лица каждое утро собственной мочой, как это делают австрийцы, но каждое утро моют лица водой, как это делают османы.[192]

Если настоящее неверных давало мало ценного, то их прошлое — и того меньше, и османские историки обыкновенно не занимались историей Европы.

Впрочем, иногда проблеск интереса всё же возникает. Если верить одной ранней османской хронике, захват великого, исторического города Константинополя в 1453 году пробудил некоторое любопытство к его прошлому. Любопытство это было быстро удовлетворено.

Завоевав Константинополь, султан Мехмед увидел Айя-Софию и был поражён. Он расспрашивал жителей Рума и Франгистана, монахов и патриархов, а также тех ромеев и франков, кто знал свою историю, и желал выяснить, кто построил Константинополь, кто правил в нём и кто были его цари (падишахи)… Он собрал монахов и других жителей Рума и франков, сведущих в истории, и спросил их: «Кто построил этот город Константинополь, кто правил им?» Они, со своей стороны, поведали султану Мехмеду всё, что знали из своих книг, хроник и унаследованных преданий.[193]

Неясно, кем именно были эти монахи и хронисты, эти франки и греки, с которыми советовался султан. Доосманская история города, которую вслед за этим отрывком излагает османский хронист, совершенно фантастична и не имеет никакого отношения к греческой, римской или византийской истории города. Интерес султана Мехмеда к древней истории засвидетельствован независимо друг от друга и греческими, и итальянскими авторами, некоторые из которых в разное время состояли у него на службе. Однако его интерес, как бы то ни было, представляется уникальным и, во всяком случае, не оставил следа в османской историографии.

Первый турецкий исторический труд о Западной Европе был написан в конце XVI века. Он представляет собой историю Франции от легендарного основателя, короля Фарамунда, до 1560 года. Согласно колофону, он был переведён на турецкий язык по приказу Феридун-бея, занимавшего должность главного секретаря великого визиря с 1570 по 1573 год, и выполнен двумя людьми: переводчиком Хасаном ибн Хамзой и писцом Али ибн Синаном. Перевод был завершен в 1572 году. Поскольку он сохранился в единственной рукописи, находящейся в Германии, очевидно, что труд этот не вызвал большого интереса у турецких читателей.

В XVII столетии появляются признаки перемен, и некоторые турецкие историки и учёные проявляют интерес к Европе и даже некоторое знакомство с европейскими источниками. Сообщается, что некий Ибрахим Мюльхеми (ум. 1650) написал историю царей ромеев и франков, но ни одного её экземпляра, по-видимому, не сохранилось. Его более известный современник Кятиб Челеби, уделивший Европе некоторое внимание в своих географических трудах, писал также и по истории и упоминает в одной из своих работ перевод «франкской истории неверных царей». По крайней мере один экземпляр этого перевода сохранился в частном собрании в Турции, а части его публиковались серийно в турецкой газете в 1862–1863 годах. В своём предисловии Кятиб Челеби называет свой источник — латинскую хронику Иоганна Кариона (1499–1537), которой он пользовался в парижском издании 1548 года. Выбор лютеранского сочинения, широко использовавшегося в протестантской пропаганде, возможно, указывает на то, что французский сотрудник Кятиба Челеби, хоть и описанный им как бывший монах, имел протестантское, а не католическое прошлое.[194]

Помимо этого перевода, Кятиб Челеби написал «оригинальный» труд о Европе, который сохранился лишь в рукописи и цитируется в начале этой главы. Свою цель он объясняет так: дать мусульманам столь необходимые им точные сведения о народах Европы. Несмотря на это намерение, его трактат служит, по словам профессора Виктора Менажа, «самой своей тривиальностью указателем того невежества о Европе, которое царило в его время среди османских учёных людей».[195]

Тем временем некоторый, хотя и весьма умеренный, интерес проявлялся к западной истории. По‑видимому, он несколько возрос во второй половине XVII века, когда на виллах в окрестностях Стамбула сложился новый тип общества. Турецкие учёные получили возможность встречаться с европеизированными, но говорящими по‑турецки османскими христианами, а иногда и с европейцами, и могли знакомиться с достижениями западной науки и учёности. Ключевой фигурой был молдавский господарь Димитрий Кантемир, одинаково свой и в османском, и в европейском обществе, сам автор истории Османской империи. Эти контакты, однако, оставались ограниченными и, судя по всему, мало повлияли на общее османское восприятие внешнего мира. Одним из исключений был малоизвестный историк конца XVII века Хюсейн Хезарфен (ум. 1691), большинство трудов которого до сих пор не опубликовано. Подобно Кятибу Челеби, которого он с восхищением цитирует, это был человек с широчайшей любознательностью, интересовавшийся географией и историей далёких стран, а также ранней историей собственного народа. Известно, что он был знаком с такими людьми, как граф Фердинанд Марсильи и Антуан Галлан, и, вероятно, знал Кантемира и великого французского востоковеда Пети де ла Круа. Возможно, отчасти благодаря содействию этих и других европейских знакомых Хюсейну Хезарфену удалось получить доступ к содержанию европейских книг и включить некоторые из них в собственные сочинения.

Одним из них является Тенких ат-Теварих, завершенный в 1673 году. Это исторический труд, разделенный на девять частей, из которых шестая, седьмая, восьмая и девятая посвящены истории за пределами исламской ойкумены и её признанных предшественников. Это поразительно высокая доля. Часть шестая трактует греческую и римскую историю, часть седьмая — историю Константинополя с момента его основания, часть восьмая — Азию, Китай, Филиппины, Ост-Индию, Индию и Цейлон, часть девятая — открытие Америки. Любопытно, что Хюсейн Хезарфен, по‑видимому, не включил в свой обзор Европу, однако его описания и Азии, и Америки основываются почти целиком на европейских источниках, большинство из которых — через посредство Джиханнюма Кятиба Челеби. Его рассказы о греческой, римской и византийской истории также почерпнуты из европейских источников, которые послужили пополнением скудного запаса исламских знаний о классической древности.[196]

С сочинением Ахмеда ибн Лутфуллаха, известного как Мюнеджимбаши, главный астролог (ум. 1702), мы возвращаемся к универсальной истории в высоком стиле. Его основной труд — всеобщая история человечества от Адама до 1672 года, основанная, как он сообщает, примерно на семидесяти источниках. Мюнеджимбаши предпочёл писать свой труд по‑арабски, и, если не считать нескольких отрывков, оригинальный текст до сих пор не опубликован. Турецкий перевод, однако, подготовленный под руководством великого турецкого поэта начала XVIII века Недима, был напечатан в Стамбуле в трёх томах в 1868 году. Бóльшая часть книги, как и следовало ожидать, посвящена исламской истории. Значительная часть первого тома, однако, повествует о доисламских и неисламских государствах. К первым, как обычно, отнесены персы и древние аравитяне, с одной стороны, и израильтяне и древние египтяне — с другой; они рассматриваются в более или менее традиционном ключе.

Древняя история Мюнеджимбаши выходит за пределы общеисламского запаса знаний. Его сообщения о римлянах и иудеях явно восходят к римским и еврейским источникам. Частично они уже были доступны в арабской обработке Ибн Халдуна. Однако его сведения значительно полнее, чем у великого североафриканского историка, и включают такие образования, как ассирийцы и вавилоняне, Селевкиды и Птолемеи, прежде почти не известные исламской историографии.

Ясно, что для этого он должен был использовать какой‑то европейский источник. Это становится несомненным в главе Мюнеджимбаши о Европе, которая включает разделы о делении «франкских» народов и о королях Франции, Германии, Испании и Англии. Его источником, по‑видимому, послужил турецкий перевод хроник Иоганна Кариона, хотя, поскольку Мюнеджимбаши доводит своё повествование до правления Людовика XIII во Франции, императора Леопольда в Германии и Карла I в Англии, он должен был располагать и более поздними дополнительными материалами. Он сообщает о Гражданской войне в Англии и казни короля Карла и завершает так:

«После него народ Англии не поставил над собой другого короля; о дальнейших их делах мы сведений не имеем».[197]

Кятиб Челеби, Хюсейн Хезарфен и Мюнеджимбаши — это, по сути, вся османская историография о Западной Европе в XVI и XVII веках. Их сведения скудны и происходят в основном из одних и тех же источников. И даже эта ограниченная доля интереса отсутствует у других османских авторов. Для большинства османских мусульман единственными достижениями Европы, заслуживающими внимания, были военные искусства, и их можно было изучать по захваченным пушкам и кораблям с помощью пленных и ренегатов. Мысль о том, что языки, литературы, искусства и философия Европы могут представлять для них какой-либо интерес или иметь отношение к их жизни, даже не приходила им в голову, и такие европейские движения идей, как Ренессанс и Реформация, не пробудили эха и не нашли отклика среди мусульманских народов — точно так же, как мусульманские движения идей не находили отклика в Европе того времени.

Эти сочинения, посвящённые непосредственно Европе, её народам и делам, имеют второстепенное значение. Они сохранились в немногих списках, иногда в единственном экземпляре, и по большей части никогда не печатались. Их влияние на османское общественное мнение, должно быть, было весьма незначительным. Гораздо лучшее представление об османском восприятии Европы можно получить из трудов крупнейших османских историков, некоторые из которых носили звание ваканювиса, или имперского историографа, а другие не имели официального статуса. Вместе эти историки создали серию хроник, охватывающих историю империи от её возникновения до её конца. Большинство из них были напечатаны довольно рано, и в совокупности они представляют собой наиболее важный фактор, формировавший представление османов о самих себе, своём месте в мире и своих отношениях с другими.

Хотя османские хронисты, как и хронисты практически любого другого известного истории общества, занимались преимущественно своими собственными делами, даже эти дела включали определенные контакты с Европой — в войне, торговле, дипломатии и прочем. Подобные контакты время от времени находят отражение в османской исторической литературе, характер которой отражает изменения на протяжении сменявших друг друга столетий.

В период великих османских наступлений на Европу в XV веке османская историография была ещё довольно скудной, состоя в основном из простых повествований на простом турецком языке, отражавших мировоззрение и чаяния гази — бойцов пограничья за веру. Они видят европейцев сначала как врагов, а затем как данников, и проявляют мало знаний или интереса к тому, что происходит по ту сторону линии фронта. Однако они осознавали, что противостоят не только своим местным христианским противникам, и слово «франк» нередко встречается в перечнях врагов, с которыми они встречались и которых побеждали. В ранних османских сочинениях оно, как правило, обозначает итальянцев, и прежде всего венецианцев, с которыми турки столкнулись при своей экспансии в Грецию и на острова восточного Средиземноморья. Франки, разумеется, всегда терпели должное поражение и обеспечивали победителей впечатляющей добычей. Описывая победу, одержанную в 903/1497 году, ранний османский историк Оруч перечисляет огромное количество золотых и серебряных монет, горностаевых и других мехов, шелков, атласа и золотой и серебряной парчи, взятых у побежденных франков: «…и нашли они и разграбили всё это в таком неисчислимом количестве, что никто не стал утруждать себя повозками, лошадьми, мулами, верблюдами или пленниками. Пленных же было взято столько, что никто не мог их сосчитать». Единственные случаи, говорит Оруч, когда находили столь великолепную добычу, — это были джихады при Варне [1444 г.], при Косове [1389 г.] и при завоевании Константинополя [1453 г.] — «или так говорили». Два самых богатых народа в мире, продолжает он замечать, — это поляки и франки, «богаче всех прочих мирскими благами и потому доставляющие воинам веры огромную и ни с чем не сравнимую добычу».[198]

Более утонченное представление о Европе появляется, что несколько неожиданно, не в хронике или документе, а в эпической поэме, написанной в начале XVI века и прославляющей разгром европейской военно-морской экспедиции, направленной против турок. Сам по себе этот эпизод был незначительным. Турецкие войска захватили Модон и другие венецианские форпосты на греческом побережье. Венецианцам удалось заручиться поддержкой во многих частях Европы, и в ходе войны военно-морская экспедиция, в основном французская, но с некоторыми союзниками и вспомогательными силами, предприняла атаку на удерживаемый турками остров Лесбос в конце октября 1501 года. Экспедиция была отбита, и это событие послужило поводом для создания пространной поэмы-повествования, воспевающей турецкую победу. Поэт, скромно принявший прозвище Фирдевси Турецкий (в честь великого персидского эпического поэта Фирдоуси), объясняет, что турецкое завоевание Модона вызвало великое огорчение среди франков и особенно у их предводителя Рин-Папа, в котором едва ли можно узнать папу римского. Когда султан Байезид завоевал Модон, говорит поэт, франки были так устрашены его мечом, что Девять [Ионических] островов погрузились в море, словно крокодил. Когда «великий вождь безбожия, Рин-Пап», услышал об этом, он принялся создавать союз для возвращения Модона и разослал послания всем правителям неверных франков. Затем он представляет причудливый перечень франкских вождей, которые время от времени вновь появляются в последующем повествовании. Среди них — короли Франции и Венгрии, Богемии и Польши, причём двое последних названы, в соответствии со славянским мифом, Чехом и Лехом. Другие европейские фигуры — Кыз-хан, Дева-хан (то есть Изабелла Кастильская), которая посылает своего «бана» (венгерский термин для военачальника, часто используемый османскими авторами) — офицера, командующего испанским контингентом во флоте; Дожа — дожа Венеции; правителей Андалусии и Каталонии, рыцарей Родоса и даже князя Московии Ивана III.[199] В истинно эпическом стиле вражеским предводителям также дозволено произносить речи и писать письма, и они представляют в несколько поразительном свете то, что поэт считал верованиями и взглядами франков. Те, разумеется, видят и называют себя неверными. Особенно примечательное заявление приписывается одному из славянских князей:

Я слуга Христов, я раб идола Марка [Святого Марка Венецианского], я больший идолопоклонник и неверный, чем король венгерский.[200]

В шестнадцатом веке Османская империя находилась в зените своего могущества, и её историки отражают уверенность мусульман в своём неоспоримом превосходстве и непрерывном успехе. Лишь отправленный в отставку великий визирь Лютфи-паша, размышляя о бедах империи после своей опалы, предупреждал неблагодарного султана о двойной опасности: о коррупции внутри страны и о росте морской мощи франков. Большинство других историков не тревожили подобные заботы. Если о франках и упоминают, то с презрением, как о варварских врагах, или со снисхождением, как о данниках. В конце шестнадцатого и в семнадцатом веках встречаются упоминания о появлении франкских купцов и кораблей, а иногда и о прибытии франкских дипломатов в Стамбул. Османский историк Селаники Мустафа Эфенди так описывает прибытие в 1593 году второго английского посла в Стамбул, Эдварда Бартона:

«Правитель страны острова Англия, что находится в 3700 милях морем от стамбульского Золотого Рога, — женщина, которая правит унаследованным ею государством и сохраняет своё королевство и суверенитет с полнотой власти. Она лютеранского вероисповедания. Она присылает свои заверения в почтении, своего посланника, дары и подношения. В тот день состоялось заседание Совета, и послу были оказаны приём и почести по закону. Столь диковинный корабль ещё никогда не входил в порт Стамбула. Он пересек 3700 миль моря и нес 83 пушки, помимо прочего оружия. Внешней своей формой орудия те походили на свинью. То было чудо века, достойное записи».[201]

Английский корабль Селаники с его восемьюдесятью тремя пушками в виде свиней кажется несколько фантастичным. Но он, по крайней мере, знал, что в Англии правила королева-протестантка, и либо он сам, либо его информатор обратили внимание на более тяжелое вооружение, которое несли корабли, построенные для плавания по Атлантике.

В течение семнадцатого и восемнадцатого веков османские хронисты уделяют некоторое, хотя и не слишком большое, внимание отношениям с Европой. Различные европейские народы всё ещё неизменно именуются «английскими неверными», «французскими неверными» и так далее, хотя проклятия и оскорбления, обычные для более ранней историографии, становятся менее частыми и яростными.

В целом же османские историки, начиная уделять несколько больше внимания событиям на своих европейских границах, почти ничего не говорят о том, что происходит внутри Европы. В этом есть поразительная последовательность, отчасти объясняемая тем, что османские хронисты рассматривали повествование о прошедших событиях как своего рода неизменную документальную запись, а не как личное мнение, и потому без стеснения переписывали друг друга целыми кусками. Даже учёный семнадцатого века Кятиб Челеби, который в других исторических и географических трудах проявляет известный интерес к Европе, в своей общей османской хронике почти не отходит от нормы. Его рассказ, например, о том, как до Турции дошла весть о Тридцатилетней войне, краток и характерен и почти дословно встречается у нескольких других авторов. Он вставлен в хронику событий за 1054 год мусульманской эры. В месяце шавваль того года, что соответствует декабрю 1644-го, сообщает он, в Стамбуле были получены донесения «от знатных людей пограничной крепости Будин» со следующим содержанием. Римский император Фердинанд пожелал склонить семерых курфюрстов, известных в Турции как семь королей, дать согласие на назначение его сына наследником императорского титула ещё при своей жизни. Поскольку один из этих курфюрстов был сторонником французов, император, по сговору с королём Испании, схватил и убил его. Французский король, преисполнившись гнева, заключил соглашение со шведом, который вторгся в немецкие земли и захватил старый город Прагу. Война продолжалась до 1057 [1647] года, когда был заключен мир. По его условиям австриец, сильно ослабленный, был вынужден уступить Эльзас Франции, а Померанию — Швеции.[202]

Это сообщение неверно датирует как вступление шведов в Прагу (когда они, кстати сказать, не сумели захватить старый город), так и Вестфальский мир, и обнаруживает поразительное незнание более ранних этапов войны, не говоря уже о её религиозных и политических сложностях. В другом месте, под заголовком «война французов и шведов против австрийских неверных», Кятиб Челеби даёт чуть более подробный рассказ. Он помещен среди событий 1040 (1630–31) года. Французский король Людовик (Людорик) XIII, говорит он, хотел стать императором. Императора назначают семь королей, называемых курфюрстами, у каждого из которых есть своя земля. Вышеупомянутому королю Людовику удалось склонить на свою сторону двоих из них. Императором в то время был отец нынешнего императора Фердинанда [Фердинанд III умер в 1657 году]. Он устроил так, чтобы его сына назначили наследником ещё при его жизни. Некоторые из курфюрстов не одобрили это назначение, говоря, что оно не принесет им добра и противоречит закону. Французский король в знак протеста начал войну и вступил в союз со шведским королём, утверждая, что подобное назначение при жизни императора противоречит законам неверных. Филипп IV [ум. 1665], «который до сих пор является королём Испании… был дядей по матери королю Франции, и между ними был мир. Но короли Испании, как и Немче, из дома Достории [вероятно, от итальянского д’Австрия], и поэтому он принял сторону императора». Далее следует краткое описание Тридцатилетней войны вплоть до окончательного Вестфальского мира.[203]

Кятиб Челеби приводит и ряд других сообщений о французских делах. Под 1018 годом он отмечает, что от французского короля Генриха прибыл посланник с просьбой возобновить капитуляцию.[204] Французский посол, чьё имя указано как Франциск Савари, упоминает о дружбе, существовавшей между прежними французскими и османскими монархами, и о капитуляциях, дарованных во времена султана Мехмеда Завоевателя [на самом деле они были даны несколько позже]. Франсуа Савари, граф де Брев (1560–1628), покинул Стамбул в 1605 году. Капитуляции были возобновлены 20 мая 1604 года. Кятиб Челеби замечает, что подобные капитуляции получали и другие, помимо французов, и перечисляет венецианцев, англичан, генуэзцев, португальцев и каталонских купцов, Сицилию, Анкону, Испанию и Флоренцию. Многие из них действовали под французским флагом и от имени французского короля. Среди прочих вопросов, обсуждавшихся послом, говорит он, были возможное паломничество в Иерусалим, действия варварийских корсаров и прежнее военное сотрудничество.

Прибытие в январе 1653 года венецианского посланника с просьбой о мире, при содействии английского посла, побуждает османского хрониста к редкому личному замечанию. Венецианец, говорит он, был «девяностолетний гяур с трясущимися головой и руками, но хитрый посол».[205] Послом был Джованни Каппелло (1584–1662), которому в то время было на самом деле 69 лет.

Исключительной фигурой среди османских историков XVII века является Ибрахим-и Печуй, обычно именуемый Печеви, чья история охватывает 1520–1639 годы. Он родился в 1574 году в венгерском городе Печ, откуда и его прозвище. По отцовской линии он происходил из турецкой семьи, поколениями состоявшей на службе у султанов. Его мать принадлежала к семье Соколлу, то есть Соколовичей, и была, таким образом, исламизированного сербского происхождения. Если не считать некоторой службы в Анатолии, он, по-видимому, провёл бóльшую часть жизни в венгерских и прилегающих к ним санджаках империи. Рождение и воспитание в европейских пограничных провинциях дали ему степень знания и интереса, редкую среди османских историков. Печеви не занимали всеобщая история или география, и уж тем более написание или перевод историй королей неверных. Главным его предметом, как и у большинства османских и, в сущности, большинства западных историков, была история империи, подданным которой он являлся, и, в особенности, её войны с противниками в Европе.

Для раннего периода он, по-видимому, следовал общей практике, опираясь на предшественников; для более позднего — полагался в основном на свидетельства из первых рук: собственный опыт и рассказы старых солдат. Но помимо этих более обычных источников сведений, Печеви пришла в голову революционная мысль обратиться к историкам неприятеля. Его интересовала прежде всего военная история, и он с любовью останавливается на подробностях великих битв, разыгравшихся на равнинах Венгрии. Однако османским хроникам порой недостаёт деталей, и тогда Печеви прибегал к помощи другой стороны: «В нашей стране, — говорит он, — имеется бесчисленное множество венгров, умеющих читать и писать [он употребляет венгерское слово deak, то есть умеющий читать по-латыни]».[206] В империи, несомненно, было множество венгров — либо пленников, либо принявших ислам, — достаточно грамотных для целей Печеви. Его метод, судя по всему, состоял в том, что венгерские хроники, предположительно написанные по-латыни, ему читали вслух и переводили на турецкий. Он включил ряд отрывков в собственную хронику, среди них — описания великой битвы при Мохаче и некоторых других событий венгерских войн. Хотя он не называет свои источники, два из них были установлены современными учёными.[207] Печеви, по-видимому, был первым османским историком, кто сравнил вражеские описания сражений с описаниями своей стороны и сплёл их в единое повествование. В этом у него было мало предшественников где бы то ни было; и уж точно долгое время у него было мало преемников.

Хроника Печеви содержит и ряд других упоминаний о событиях в Европе, по большей части о тех, что имеют то или иное османское или исламское значение. Он кратко говорит о совместных франко-турецких морских операциях против Испании в 1552 году и описывает восстание морисков в Испании в 1568–1570 годах. Разумеется, он много повествует о войнах на границе, а также о морской войне в Средиземноморье против Венеции и её союзников. Порой он даже отваживается отойти от политических и военных вопросов, составлявших главный предмет забот большинства хронистов. Так, он описывает ввоз табака в Турцию английскими купцами и его последствия и даже даёт краткие сведения об изобретении как книгопечатания, так и пороха в Европе.[208]

Вероятно, самым выдающимся в великой череде османских имперских историй является Тарих-и Наима, охватывающая период с 1000 по 1070 год исламской эры, что соответствует 1590–1660 годам. Наима, который редактировал эту историю и значительную её часть написал, был одним из величайших османских историков. В отличие от столь многих своих собратьев, бывших простыми летописцами событий, Наима обладал философским представлением о природе истории и чрезвычайно глубоко размышлял о ней. Одной из главных тем его истории была война в Европе — как на Балканском полуострове, так и в Причерноморье. Его рассказ об этих столкновениях весьма подробен, и в нём заметное место занимают местные европейские лидеры в Венгрии и Трансильвании, вовлечённые в эти войны. Император из династии Габсбургов по большей части остаётся смутной, призрачной и обычно безымянной фигурой, тогда как короли и королевства Запада едва ли вообще появляются. О Тридцатилетней войне в Германии — центральном событии охватываемого им периода и крупном потрясении, которое должно было бы непосредственно касаться османов, — Наима не приводит ничего, кроме выписки из более ранних хроник, переписанной столь небрежно, что он называет испанского короля Филиппа IV «всё ещё королём Испании в это время» — сто лет спустя. Едва ли удивительно, что ещё менее его интересуют более отдалённые события, такие как деятельность Людовика XIV и Ришелье во Франции или гражданская война и республика в Англии.

Однако в одном отношении Наима знаменует собой интересный отход от норм османской историографии — в своём интересе к истории более далекого прошлого и в стремлении проводить параллели между прошлыми и текущими событиями. Это не вовсе лишено прецедентов в османской историографии. Историк XVI века Кемальпашазаде, описывая, как султан Сулейман Великолепный выступил в 1521 году на битву против императора, представил это как своего рода возмездие за вторжение в Малую Азию средневековых германских крестоносцев. Наима, писавший в начале XVIII века, когда Османская империя была сильно потрясена поражениями от Австрии и России, пытался найти утешение в истории о ранних успехах и конечном разгроме крестоносцев столетиями ранее.

«После шести столетий исламской эры [хронология Наимы слегка ошибочна], поскольку между царями ислама не было согласия и единства, возникли раздоры и распри, и пока они были заняты борьбой друг с другом, французские неверные и другие короли неверных, а особенно бесчисленные воины, посланные из Австрии [курьезно неуклюжая попытка связать Крестовые походы с текущими войнами с Австрией], явились с огромным флотом к берегам Средиземного моря и заняли их».

Далее Наима описывает, как победоносные франки поначалу сумели закрепиться на сирийском и палестинском побережье и даже угрожали Дамаску и Египту. Эту опасность предотвратил Саладин, который сдерживал и теснил их, пока они не были в конце концов изгнаны его преемниками, и «чистые земли, которые они занимали, были очищены от их скверны». Наима, похоже, видит в этом руководство для османов своего времени. Средневековым султанам Египта приходилось идти на соглашения, и один из них был даже готов подписать договор, уступающий Иерусалим франкам. Подразумевается, по-видимому, что и османы, потерпев ряд сокрушительных поражений, должны быть готовы заключить мир даже на невыгодных условиях, чтобы спасти то, что можно спасти от краха, и подготовиться к конечному возрождению.[209]

В другом месте Наима выражается более определённо: «Это написано … с целью показать, сколь важно заключать перемирия с неверными королями и, более того, заключать мир с христианами всей земли, дабы [османские] земли могли быть приведены в порядок, а жители получили передышку».[210]

Преемник Наимы на посту имперского историографа, Рашид Эфенди, начинает там, где Наима заканчивает, — с 1070 года, соответствующего 1660-му, и доводит повествование до 1720 года. Таким образом, его хроника охватывает ряд важнейших событий в отношениях Османской империи с Европой: вторую неудачную осаду Вены и последовавшее за ней отступление, Карловицкий мир 1699 года, войну с Петром Великим в 1710–1711 годах, а также с Венецией и Австрией в 1714–1718 годах, и любопытные и сложные взаимоотношения с королём Швеции Карлом XII, включая его пребывание в Турции в качестве не слишком желанного гостя султана. Неудивительно, что Рашид Эфенди уделяет значительно больше внимания, чем его предшественники, дипломатическим отношениям, включая мирные переговоры с непосредственными противниками османов — Россией, Австрией и Венецией, — и даже немного говорит о некоторых более отдалённых государствах Европы. Рашид также первым сколько-нибудь подробно сообщает об османских эмиссарах в европейские государства. Его предшественники в лучшем случае отмечали их отъезд и возвращение. Рашид ввел новую практику, включив в свою хронику пространные выдержки из отчётов, которые эти посланники, теперь уже в ранге послов, представляли по возвращении в Стамбул. Однако, несмотря на этот возросший интерес к дипломатическим отношениям с Европой, он остаётся почти совершенно безразличным к внутренним делам европейских государств и, подобно своим предшественникам, обходит молчанием важнейшие события европейской истории того периода.

Почти то же самое можно сказать о большинстве его современников и его преемников, описывавших середину и вторую половину XVIII века, хотя можно отметить некоторое увеличение места, отводимого дипломатическим отношениям с Европой, и степени подробности в описании европейских правителей. Проявляется даже зачаток интереса к европейским делам. Османский историк Сылыхдар приводит обширный турецкий перевод недавно заключенного Рисвикского мира 1697 года.[211] Некоторые османские историки готовы посвятить страницу или две войне за австрийское наследство и перечислению вовлеченных сторон и их интересов. Не считая очень кратких упоминаний о Тридцатилетней войне, это первая европейская борьба, удостоившаяся подобного внимания османской историографии. Другой историк того времени, Шемданизаде Сулейман Эфенди, объясняет избирательную систему Священной Римской империи в османских понятиях: «Государство немче состоит из девяти королевств, три из коих суть санджаки Майнц, Кёльн и Трир в эйялете Рейн. Сии суть первые три курфюрста и несут на себе печать священства». Четвертым и последующими являются эйялеты Чешский, Баварский, Саксонский и Прусский, санджак Пфальц и эйялет Ганноверский. «В дополнение к этим девяти областям имеется санджак Савойский, ныне под властью короля Сардинского, санджак Гессенский, коий есть независимое герцогство, и эйялет Швабский, коий есть независимая республика». У Шемданизаде есть несколько заметок о каждой из этих областей. Правитель эйялета Прусского, отмечает он, есть некий Грандебур. Это имя, поясняет он, есть искажение Бранденбурга, названия замка в сей области; подлинное же его имя — Фредорикус. О девятом эйялете, Ганноверском, Шемданизаде замечает, что это «наследственное владение нынешнего короля Англии, Джоджо».[212] Это последнее, явно искаженное «Джорджо», указывает на итальянского информатора. Рассказ об Австрии и обстоятельствах, приведших к войне за австрийское наследство, занимает целых две страницы печатного издания Шемданизаде и является самым подробным из всех до сих пор обнаруженных в османской историографии. Шемданизаде также даёт краткие заметки о других событиях в Европе и, хотя в основном занимается Австрией и Россией, время от времени упоминает и более отдалённые и загадочные страны, такие как Франция, Англия, Голландия и Швеция. Хотя он осознает различия и даже соперничество между ними, он склонен предполагать их общую враждебность к мусульманскому государству. Так, во время кризиса с Россией в 1736 году, когда английский и голландский послы, опасаясь османского разгрома, советовали проявлять осторожность, их действия были истолкованы как коварное пособничество русским замыслам и планам.[213]

Дальнейшие перемены заметны в хронике Васифа, которая охватывает период с 1166/1752 по 1188/1774 год и, таким образом, повествует о времени тяжких испытаний и опасностей для Османской империи, увенчавшемся катастрофическим договором Кючук-Кайнарджи, навязанным туркам победоносной Россией. Сам Васиф жил в эпоху революционных и наполеоновских войн и был свидетелем таких крупных событий, как французское вторжение в Египет и его оккупация, о которой он написал отдельную книгу. В своей хронике Васиф сообщает об османских миссиях в Вену и Берлин и довольно пространно цитирует их отчёты о центральноевропейской политике.

В начале XVIII века, когда Османская империя была уже гораздо глубже вовлечена в европейские дела, внимание, уделяемое им хронистами, всё ещё остаётся поразительно малым. Не считая собственно войн, описываемых довольно подробно, летописцы уделяют отношениям Порты с Россией, Австрией и Западом меньше внимания, чем отношениям с Персией, и несравнимо меньше, чем провинциальным новостям о всевозможных деяниях и распрях пашей и нотаблей империи. Интерес к внешним делам чуть заметнее, чем прежде, но всё ещё очень ограничен, а сведения, используемые разными османскими хронистами, по-видимому, происходят из одного и того же узкого круга осведомителей — иностранцев, ренегатов и местных немусульман. Осман XVIII века знал о государствах и нациях Европы примерно столько же, сколько европеец XIX века — о племенах и народах Африки, и взирал на них с тем же слегка насмешливым презрением. Лишь нарастающее ощущение угрозы начинает приносить перемену в этом отношении, но даже тогда она идёт медленно и постепенно.

К концу XVIII столетия османские описания Европы всё ещё не сложились во что-либо по-настоящему значительное. Тем не менее они представляют собой значительный шаг вперёд по сравнению с тем, что было прежде, и по-прежнему резко контрастируют с полным отсутствием сколько-нибудь подобной литературы на персидском или — за исключением нескольких марокканских посольских отчётов — на арабском языке.

Новая ситуация в XVIII веке — опыт поражений и осознание опасности — принесла с собой перемену в самом характере османского интереса к Европе. Теперь он был продиктован в первую очередь нуждами обороны. Однако как только барьеры, разделявшие две цивилизации, оказались пробиты, держать под строгим контролем движение через них стало уже невозможно. Интерес к военной науке, с одной стороны, и потребность в политической и военной разведке, с другой, привели к интересу к новейшей европейской истории, который, поначалу бессистемный и спорадический, становился всё более насущным по мере того, как турки постепенно осознавали, что само выживание их империи может зависеть от точного понимания происходящего в Европе.

Среди книг, напечатанных в первой турецкой типографии, основанной в 1729 и закрытой в 1742 году, имеется ряд трудов по истории и географии. В их числе — отчёт посла Мехмеда Эфенди о его посольстве во Францию, трактат о науке тактики в применении к европейским армиям, написанный основателем типографии Ибрагимом Мутеферрикой, и перевод европейского повествования о войнах в Персии. Ибрагим также напечатал несколько более ранних сочинений, включая историю открытия Нового Света XVI века и часть географических трудов Кятиба Челеби.

Помимо этих книг, отпечатанных в типографии Ибрагима Мутеферрики, несколько манускриптов, сохранившихся в стамбульских собраниях, свидетельствуют о зарождении нового интереса к европейской истории. Рукопись, датированная 1722 годом, содержит краткую историю Австрии с 800 по 1662 год и была переведена с немецкого переводчиком Османом Агой из Темешвара. Более прямое касательство к текущим делам имеют две анонимные рукописи, написанные около 1725 года и дающие из первых рук и почти на злобу дня сведения о современной Европе.

Один из них — краткий анонимный обзор европейских дел — сохранился в Турции по меньшей мере в четырёх рукописях, что указывает на известную степень интереса. Он начинается с определений как светских, так и духовных чинов и по существу представляет собой нечто вроде статистического обзора государств Европы. Изложение открывается перечислением и классификацией территорий Священной Римской империи, за которыми следуют итальянские государства (Венеция, Генуя и т. д.), а затем Швейцария, Франция, Испания, Португалия, Мальта, «владения англичан», Голландия, Дания, Швеция, Польша и Россия. Об Англии автор осведомлён плохо — в качестве правящего монарха он называет Вильгельма II (Вильгельм III умер в 1702 году, безусловно до написания данного текста) и, несмотря на тщательно выписанные и огласованные иностранные топонимы, искажает большинство британских названий. О делах на континенте он знает лучше, отмечая, например, что архиепископ Кёльнский был сыном герцога Баварского, что Мекленбург «недавно» подвергся русской оккупации (на самом деле в 1716 году), что «покойный царь» (Пётр Великий умер в 1725 году) отнял у Швеции большую часть балтийских земель (по договору 1721 года), и другие подобные перемены.

Параллельный текст, также дошедший в нескольких рукописях, посвящён военно-морским силам мира. Согласно пометке на рукописях, «один учёный монах недавно прибыл из Тулузы во Франции и принял ислам в присутствии великого визиря. Поскольку он совершил множество плаваний и был в полной мере осведомлён о мировых делах, с его слов и был составлен настоящий трактат».[214]

Оба трактата, очевидно, написаны одним и тем же автором — по-видимому, редактором, обработавшим сведения по морскому делу, полученные от французского ренегата. Форма, в которой переданы и транскрибированы западные имена, позволяет предположить, что этот редактор мог быть венгерского происхождения — возможно, не кто иной, как Ибрагим Мютеферрика.[215]

Ещё одно донесение, датированное 1733–1734 годами, посвящено «некоторым историческим обстоятельствам государств Европы» и составлено Клодом-Александром де Бонневалем, впоследствии Ахмед-пашой, французским дворянином, который поступил на османскую службу и принял ислам. Касаясь событий в Австрии, Венгрии, Испании и Франции, оно было переведено на турецкий язык, предположительно с французского оригинала автора. Историк Абд ар-Рахман Мюниф-эфенди (ум. 1742) включил в краткий обзор главных династий не только мусульманских государей, но и языческих и христианских римских императоров, византийских императоров, королей Франции и королей Австрии. Одна рукопись конца XVIII века, озаглавленная «Обзор европейских дел», обсуждает Пруссию при Фридрихе Вильгельме II и Францию при революционных правительствах, а в 1799 году стамбульский христианин по имени Космо Комидас подготовил турецкий перечень правящих европейских государей с датами их рождения и восшествия на престол, столицами, титулами, наследниками и другими полезными сведениями.[216]

В арабских странах, почти все из которых находились под османским владычеством или сюзеренитетом, интерес к Западу — за исключением ограниченного интереса среди христианских меньшинств — был ещё меньше. В Марокко несколько донесений послов, отправленных в различные европейские столицы, давали кое-какую базовую информацию для узкого политического круга, но исторического интереса не существовало вовсе вплоть до XIX века. На подвластном османам арабском Востоке лишь вторжение французов и англичан на рубеже XVIII и XIX веков ненадолго пробудило некоторый интерес к этим народам. Однако написанные в то время отчёты немногочисленны и почти исключительно посвящены действиям франков на Востоке, а не событиям у них дома, побудившим их туда отправиться. Только в 1820-х годах мы впервые видим в Египте переводы западных книг, выходящие из типографии, основанной в Каире правителем-модернизатором Мухаммад Али-пашой. В других арабских странах и в Иране пробуждение мусульманского интереса к Западу наступило гораздо позже и стало следствием подавляющего западного присутствия.