Михаил

Михаил Белевский сидел в своем кабинете, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Экран перед ним был пуст.

“Ян. — думал он. — Проклятый оборотень. И моя дочь — та, в кого я вложил столько лет, столько ресурсов, столько надежд. Не просто скрылись, они как будто испарились. Непостижимо. — Он был почти уверен, что именно они улетели на том вертолете с метеостанции. — Вот только где он? Эти бездари не смогли его отследить.”

Михаил провел ладонью по лицу. Он чувствовал, как внутри клокочет злость — не та, кипящая и шумная, а холодная, сдержанная.

“Как она посмела? — продолжал он свои размышления. — Я вложил в нее всё. Я просчитал каждый этап её жизни. Я знал о ней все. От уровня гормонов, порога боли до того, как она морщится во сне, и как бьется её сердце, когда она лжет. Я создал её — не как дочь, нет. Дочь — это случайность, биоматериал, который случайно оказался подходящим носителем. Нет, Эвелин была проектом. Его magnum opus*. Идеальный солдат, лишенный слабостей, привязанностей, сомнений. Оружие, которое должно было стать моим билетом в Совет Спарты.”

Он вспомнил тот день, когда впервые увидел данные ее генетического кода. Мутация памяти — одна на миллиард. Тогда он понял: это не просто ребенок. Это ключ. Ключ к власти, к признанию, к бессмертию в анналах истории Спарты. Все эти годы он готовил её, оттачивал, ломал, перестраивал. Каждый шрам на её теле имел значение. Каждый сломанный импульс — цель. Он хотел представить её Совету как доказательство того, что человек может быть совершенен.

И она сбежала.

С этим оборотнем. С тем самым, кого он должен был разобрать на молекулы. Михаил сжал кулак, и костяшки побелели.

Почему? — этот вопрос сверлил его голову последние часы. Он дал ей всё. Статус, защиту, смысл существования. Он освободил её от пошлых биологических функций, удалив матку, чтобы она не отвлекалась на инстинкты. Он вживил метку, чтобы всегда знать, где она. Он кормил её, одевал, тренировал, а она ответила предательством.

Неблагодарная тварь.

Но где-то глубоко, там, где Михаил не любил заглядывать, шевелилось другое чувство. Стыд? Нет. Досада. Он просчитал все факторы — кроме одного. Тот мальчишка, Ян. Любовь. Эту слабость он не учел. Потому что сам никогда её не испытывал. Он считал эмоции ошибкой системы которую нужно вытравливать. И он вытравил их в Эвелин… или думал, что вытравил.

Видимо, недостаточно.

Он подошел к визору, коснулся панели, выводя карту региона. Горы, лес, мертвые зоны. Там, где они могли укрыться. Места, куда Спарта не совалась из-за сложного рельефа или по другой причине. Он знал, что там живут такие же отбросы, как Ян, — оборотни, беглецы, мутанты, нелюди. Одним словом сброд.

Они думают, что спрячутся. Что я их не найду.

Михаил усмехнулся — но усмешка вышла кривой, нервной.

Он уже отправил запросы на все военные базы в радиусе тысячи километров. Поднял дронов, запросил спутниковые снимки. Но время шло, а ответа не было. Это бесило. Михаил привык, что мир подчиняется его воле — хотя бы в пределах “Черного Беркута”. А сейчас этот мир дал трещину.

И Эвелин — его главный проект — оказалась в центре этой трещины.

Он снова сел в кресло, закрыл глаза. В голове проносились варианты: вернуть её силой, стереть память о Яне, снова поставить под контроль. Если потребуется — ампутировать ту часть мозга, которая отвечает за чувства. Должны же технологии позволять сделать это? Но для этого нужно было сначала найти её. А он не мог. Впервые за много лет Михаил чувствовал себя… беспомощным.

И в этот момент тишину кабинета разорвал вой сирены.

Михаил вздрогнул — резко, непроизвольно.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Игорь — бледный, растрепанный, с планшетом в руках.

— Михаил! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Вся система сошла с ума! Генератор Тишины перегрелся и не принимает сигналов, серверы отказывают, связь с внешним миром оборвана. И… — он запнулся, сглотнул. — На нас напали. Заключенные вырвались. Часть охраны мертва. Они прорываются к административному блоку!

Михаил смотрел на Игоря, не веря своим ушам.

— Что значит — “сошла с ума”? — прорычал он, и его голос был низким, почти звериным. — Кто отдал приказ на атаку?

— Никто! — Игорь тряс головой. — Это произошло само собой. Мы теряем контроль над всеми системами. Двери открываются сами, вентиляция отключена в одних секторах и включена на полную в других. Это похоже на… на системный сбой. Но такого сбоя не может быть! Это же “Черный Беркут”!

Михаил вдавил кнопку вызова охраны. Тишина. Никакого ответа.

— Где охрана? — спросил он, и в голосе его прорезалась сталь.

— Они пытаются сдержать натиск, но их мало. Многие погибли в первые минуты хаоса. Михаил, надо уходить. Прямо сейчас. Эта часть комплекса — следующая.

За стеной послышались крики, звон разбитого стекла, выстрелы. Михаил замер на мгновение, ощущая, как привычный порядок рушится вокруг него.

“Эвелин. Это ты? — Мысль пришла внезапно, обжигающе. — Неужели она каким-то образом запустила этот хаос? Но как?”

— Игорь, ты должен забрать все наработанные данные, — Михаил поднялся. Его движение было резким, но собранным — даже в хаосе он не позволял себе суеты. — Дубликаты экспериментов, генетические карты, биометрические базы.

Игорь побледнел. Он сделал шаг назад, наткнувшись спиной на дверной косяк, и голос его сорвался на хрип:

— Но... если я вернусь, меня убьют. — Он сглотнул, и кадык дернулся. — Повстанцы уже прорвались на нижние уровни. Они не будут разбираться, кто я — учёный или надзиратель.

Михаил шагнул вперёд. Одно быстрое движение — и он уже стоял вплотную к Игорю, нависая над ним.

— Если ты не вернёшься с данными, — проговорил он почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике, — то тебя убью я.

Игорь сжал челюсть так, что желваки побелели. Его зрачки расширились, и на мгновение показалось, что он готов возразить, даже вскинуть руку. Но он знал Михаила слишком хорошо. Он видел, как тот расправлялся с теми, кто ослушивался.

— Ты понял меня, Игорь? — Михаил не повысил голоса.

Игорь кивнул и спешно покинул кабинет.

Подойдя к вешалке Михаил снял с нее свой китель, и накинул его на ходу. Достал из кобуры пистолет. Он вышел в коридор. Где-то внизу стреляли. Михаил не прибавил шага. Он шёл ровно, с той же механической выверенностью, с какой когда-то проходил строевым шагом по плацу Спарты. Только челюсть была сжата так, что желваки побелели.

Он свернул в боковой коридор, ведущий к технической шахте. Здесь было тише. Ни криков, ни выстрелов — только надрывный гул вентиляции.

Михаил понимал: “Черный Беркут” обречён. Если заключенные прорвались, если системы отказали — это уже не крепость, а капкан. Оставаться здесь — значит подписать себе приговор. У него ещё есть дела. Эвелин ещё не получила свое наказание.

Он остановился перед дверью, приложил ладонь к сенсору. Мигнул красный — доступ заблокирован. Михаил выругался сквозь зубы, коротко, зло. Он рванул на себя аварийный рычаг, и дверь с лязгом поддалась, открывая тёмный провал шахты. За ней — лестница на два пролёта вверх, к платформе.

Михаил побежал. Он не позволял себе бегать уже много лет — это было ниже его достоинства. Сейчас он бежал, слыша, как в груди колотится сердце, и ненавидел себя за эту слабость. Ступени мелькали под ногами, в ушах шумела кровь, но он не останавливался.

Платформа встретила его ветром и серым небом.

Он поднялся по трапу, вошёл в кабину своего флайджета. Дверь за ним захлопнулась с мягким шипением. Михаил сел в кресло, активировал автопилот и задал курс. Пальцы замерли на сенсорной панели, когда он ввёл координаты. Метеостанция. Да, она будет хорошим временным убежищем.

Он не собирался прятаться долго. Он просто собирался переждать хаос, собраться с силами и найти их. И когда он найдёт Эвелин… он больше не повторит ошибок.

Флайджет набрал высоту, и Михаил прикрыл глаза. Спустя несколько минут он уже был на посадочной площадке метеостанции.

Он помнил, по прошлому визиту, что аварийный вход на станцию на крыше. Нужно подняться на нее, а потом с нее спуститься в люк. С посадочной площадки на крышу вела лестница. Михаил пошел к ней, ступая по хрустящему снегу. Он ухватился за перила и начал подниматься. Он почти добрался до верха, и замер.

Они стояли у парапета — трое. Эвелин, Ян и кто-то третий. Он кого-то ему смутно напомнил ему, но это не важно. Главное, эти двое.

Пригибаясь, он поднялся и скользнул за лифтовую техническую будку. Пистолет лёг в ладонь, Михаил сжал его сильнее, чувствуя, как пальцы находят свое место на рукоятке. Он перевёл дыхание, заставляя сердце биться ровнее. Время работало на него. Надо выждать момент.

Он был уверен: надо только дождаться подходящего мгновения.

И оно случилось.

Прямо перед ним, в двух метрах от его укрытия, воздух начал сгущаться. Тьма, плотная и осязаемая, закрутилась спиралью, замерцала, пошла рябью. Михаил замер, не веря своим глазам. Из этой тьмы шагнули двое.

Каир. И девушка. Она закричала. Громко, пронзительно, так, что звук разорвал тишину и эхом разнесся по крыше. Она попятилась.

Михаил слышал, как Каир что-то говорил ей, но она не слушала. Она отступала, спотыкаясь о собственные юбки, и каждый её шаг приближал её к Михаилу.

И тогда у него созрел план. Она — идеальный заложник.

Михаил выдохнул. Чуть слышно, одними губами:

— Сейчас.

Девушка сделала ещё один шаг назад.

Он выпрыгнул.

Его движение было стремительным и точным. Левая рука обвила шею девушки, прижимая её к себе, правая вскинула пистолет — дуло уперлось в ее висок. Девушка вскрикнула сдавленно, и её тело напряглось, но она не сопротивлялась. Страх сковал её движения.

Михаил прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Поднял взгляд на Яна…Но в этот момент раздался одиночный короткий выстрел.

*magnum opus — лат. “великая работа”. — Лучшая, наиболее значимая и успешная работа учёного, писателя, художника или композитора, которая считается кульминацией его творчества.