Эвелин

— Ты уверена, что это не твоя попытка спасти себе жизнь? Ты можешь придумать любую историю, чтобы избежать кремации. — Он произнес это, не отводя от меня взгляда.

— Зачем мне спасать себя? — спросила я, всё так же глядя ему в глаза. — Ты же знаешь: я не боюсь смерти. — Это было правдой.

Я смотрела на отца, чувствуя, как каждая секунда тишины растягивается в вечность. Он молчал, изучая меня, перебирая в голове мои слова.

— И правда, незачем. Хорошо, я согласен.

Михаил встал, медленно прошелся по комнате, касаясь пальцами гладкой поверхности стола.

— Но ты же понимаешь, Эвелин, что всему есть условия?

Я молчала, ждала продолжения.

— Я буду наблюдать за тобой. Каждый твой шаг. Каждое слово. Каждый взгляд. Ты будешь работать с ним, но я буду видеть всё. Ты будешь ломать его, но я буду контролировать процесс.

Он сделал шаг ко мне. Я чувствовала его дыхание на своем лице.

— И еще. Ты вернешься в «Черный Беркут» и больше никогда не покинешь его. Никогда, Эвелин. Забудь о том, что снаружи существует мир. Ты будешь жить там. Работать там. И умрешь там.

Я сглотнула, но не отвела взгляда.

— Я принимаю условия.

— Хорошо, — Михаил кивнул, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Тогда начнем немедля. Мне нужны данные при обороте. В Спарте хорошее оборудование. Прикрепи датчики к оборотню и сделай так, чтобы он обернулся.

Он снова сел за стол и посмотрел на меня с той холодной полуулыбкой, которую я ненавидела больше всего на свете.

— Можешь быть свободна. — Его голос звучал спокойно, почти ласково. — Но не забывай, Эвелин: я за тобой наблюдаю.

— Я помню, отец.

Я развернулась и вышла. Дверь за мной закрылась с тихим шипением, и только тогда я позволила себе выдохнуть.

Покинув дом главной, я направилась в медблок, но по-настоящему ничего не видела вокруг. Я шла и думала о том, что с одной стороны переиграла отца, заставила его поверить. Отложила свою казнь, получила шанс быть рядом с Яном. Это была победа. С другой — я понимала, что никакой победы не было. Дальше будет только хуже. Отец будет наблюдать и контролировать, и я никак не смогу намекнуть Яну, что я на его стороне. Если отец поймет — он убьет меня, а Ян навсегда останется пленником отца. Я была в этом уверена: не сейчас, не потом, в Беркуте не сбежать.

Я вошла в первый корпус. Именно сюда увели Яна после того, как мы вернулись в лагерь. Поднималась я на второй этаж медленно. Ступенька за ступенькой, и с каждым шагом внутри нарастало напряжение. Я размышляла о том, как добиться, чтобы Ян хотя бы частично обернулся. Это была главная цель. Единственная цель, ради которой отец позволил мне остаться в живых.

Я мысленно перебирала воспоминания. Холодно, не позволяя отвлекаться на эмоции. Я вспомнила его глаза тогда, у старого дуба. Когда он только поймал меня, они были янтарными. А потом — в какой-то миг, когда он посмотрел на меня, они стали зелеными.

Потом был поцелуй на крыше. Закат. Я помню его руки на моей талии, его дыхание на моих губах. И когда он отстранился, его глаза уже не были зелеными. Они стали янтарными — почти золотыми, с искрами, которые переливались в лучах заходящего солнца. Тогда он и сказал мне: “Это зверь. Он радуется”.

Я тогда не поняла. Думала, что это просто слова.

А потом были другие моменты. Те, которые я хотела забыть. Лес. Джипы. Отец. Когда Ян смотрел на меня с ненавистью — в такие моменты они всегда были желтыми.

“Зверь приходит в моменты сильных эмоций, — поняла я. — Когда больно. Когда страшно. Когда он любит”.

Вряд ли сейчас смогу вызвать у него чувство любви, значит, только ненависть.

Я сглотнула. В горле пересохло, голосовые связки сжались, будто пытались удержать слова, которые я еще не сказала.

“Я должна сделать ему больно, — поняла я. — Словами. Взглядами. Холодом. Я должна быть той, кого он возненавидит так, что захочет уничтожить”. Мне стало больно от этого осознания, но другого способа я не видела.

Я подошла к двери медблока, меня встретили двое охранников. Я коротко кивнула, коснулась панели замка и открыла дверь. Внутри также стояла охрана из двух человек.

— Покиньте помещение, — коротко приказала я. Они повиновались без слов.

Помещение, в которое я вошла, было небольшим. Стены выкрашены в тот же мокро-серый цвет, что и весь лагерь, но здесь он казался тяжелее, давящим. Освещение — белое, стерильное, без теней. Ни одного окна. Только голые стены, бетонный пол и встроенный в потолок вентиляционный люк, который мерно гудел, нагоняя холод.

В центре комнаты — стул. Металлический, встроенный в пол. Рядом — небольшой столик на колесиках, уставленный медицинскими приборами: монитор жизненных показателей, набор датчиков, шприцы, пробирки. Всё разложено аккуратно, по-военному, как в любой лаборатории Спарты. Я знала эту обстановку. Я привыкла к ней за семь лет в “Черном Беркуте”.

Ян сидел на стуле.

Руки его по-прежнему были скованы спереди и цепью пристегнуты к стулу.

Он сидел прямо, не горбясь. Глаза — зеленые, холодные — смотрели с ненавистью.

Напротив Яна, в углу, камера. Красный индикатор непрерывно мигал. Михаил наблюдал.

— Здравствуй, Ян, — сказала я. Голос прозвучал ровно, без интонаций.

Ожидаемо он не ответил, всё так же зло смотрел на меня.

Я подошла к столику. Взяла датчики — стандартный набор из трех штук.

— Я должна прикрепить их к тебе, — сказала я, не глядя на него. — Не сопротивляйся.

Он усмехнулся. Коротко, зло.

— Иначе что? Ударишь током? Убьешь?

Я подняла на него взгляд. Наши глаза встретились.

— Если понадобится — да, — ответила я. — Не сопротивляйся.

Я шагнула к нему. Взяла датчик, приложила к виску. Он дернулся, но я прижала его рукой к голове, удерживая.

— Сиди спокойно, — сказала я. — Или мне позвать охрану?

Он замер. Я видела, как напряглись его челюсти, как желваки заходили под кожей. Но он не сопротивлялся. Позволил мне прикрепить первый датчик.

Я наклонилась, прикрепляя его к шее, чуть ниже ошейника. Мои пальцы коснулись его кожи, и я почувствовала, как он вздрогнул. Только на мгновение. Едва заметно. Но я почувствовала.

— Не дрожи, — сказала я тихо, почти шепотом. — Это просто датчики.

— Я не дрожу, — ответил он. Голос его был глухим, сдавленным. — Это отвращение.

Я промолчала. Расстегнув форму, прикрепила еще один датчик на грудь, над сердцем. Я чувствовала, как бьется его сердце — ровно, тяжело. Он был спокоен. Или делал вид.

Я отошла на шаг. Посмотрела на него. Я должна была сделать это. Должна была спровоцировать его.

— Скучал по мне? — спросила я. Голос прозвучал легкомысленно, почти игриво.

В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или отвращение?

— Что ты сказала?

— Я спросила, скучал ли ты по мне, — повторила я, наклоняясь к нему ближе. — Мы ведь так и не поговорили после той встречи в лесу. Сейчас, когда ты скован, я наконец могу сказать тебе правду. Это я привела Михаила к нам. Да, так и есть.

Я видела, как его пальцы сжались в кулаки.

— Ты… — начал он, но я перебила.

— Я что? Предала тебя? — я усмехнулась. — О, Ян, я уже это слышала. Ты всё ещё злишься на меня за это? Прошло семь лет. Пора забыть.

— Забыть? — его голос сорвался. — Ты убила моего отца!

— Я? — я сделала вид, что удивлена. — Нет, Ян. Это ты его убил. Это ты поверил мне. Доверился. И он умер. Твоя вина.

Я видела, как его глаза меняются. Как зеленый цвет начинает мерцать, уступая место янтарному.

Я шагнула ближе. Наклонилась так, что мое лицо оказалось прямо напротив его. Я видела, как его дыхание участилось, как зрачки расширились.

— Я никогда не лгала тебе, Ян. Ты сам не хотел видеть правду. Я всегда была той, кем ты меня видишь. Холодной. Беспощадной. — Я улыбнулась. — Ты просто влюбился в иллюзию. А теперь ты увидел, кто я на самом деле.

Он рванулся вперед, насколько позволяли наручники. Я едва успела отшатнуться, но он не мог дотянуться до меня — слишком далеко.

— Зачем ты это делаешь? — выдохнул он.

Я почувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Его вопрос, его голос — я не выдерживала.

Но я должна была.

— Потому что я хочу, чтобы ты страдал, — сказала я. — Потому что мне нравится смотреть на это. — Я замахнулась и ударила его. Прямо в лицо. Тыльной стороной ладони. Сильно. Мою руку обожгло болью, на его губах выступила кровь.

Он медленно повернулся ко мне. И я увидела его глаза. Они больше не были зелеными. Они пылали янтарным огнем.

Он не проронил ни слова. Ничего не сказал. Он просто смотрел на меня — с такой ненавистью, от которой у меня перехватило дыхание.

— Не делай этого, — прошептал он. — Пожалуйста. Не делай этого.

Я сделала шаг вперед. Снова приблизилась к нему. Теперь я стояла так близко, что могла чувствовать жар его тела, слышать его дыхание, видеть, как бьется жилка на его шее.

— Не делать чего? — спросила я. И я снова ударила его. — Ты всегда был слабым, Ян, — сказала я. — Всегда. Думал, что я полюблю тебя? — Я усмехнулась. — Ты был для меня просто забавой. Развлечением на лето. Игрушкой, которую я бросила, когда она мне надоела.

Он рванулся вперед. Я едва успела отшатнуться. Наручники звякнули, натянувшись до предела, и я увидела, как его руки начали меняться. Пальцы вытягивались, становясь длиннее. Ногти темнели, заострялись, превращаясь в когти. Кожа на его груди покрывалась светлой шерстью — короткой, жесткой.

— Ты... — выдохнул он, и в этом одном слове было столько ярости.

Я сделала еще шаг назад. Частичная трансформация началась — и именно в этот момент я услышала голос отца через динамик в комнате.

— Отлично, Эвелин, теперь вколи в него метку. Такую же, как у тебя, передающую звук.

Внутри всё оборвалось. Метка. Он хочет, чтобы я вколола ему метку. Но этого нельзя допускать. Если поставить метку в шею, ее будет тяжело извлечь, тогда побег станет чем-то недосягаемым.

Я перевела взгляд на столик. И замерла.

Там, среди датчиков и пробирок, лежал не один пистолет, а несколько. Видимо, вживление меток в Спарте было на потоке, и никакие ограничения им были не помеха.

Я смотрела на них, и в голове начала складываться картина. Один пистолет — с меткой. Второй — пустой. Камера видит только определенный угол. Если я встану так, чтобы закрыть обзор своим телом...

Я быстро прикинула. Камера — в левом верхнем углу. Мертвая зона — прямо за спиной Яна. Если я наклоню его вперед, закрою его корпусом — камера не увидит, что я делаю правой рукой, если она будет находится внизу за нашими телами. Риск был, но поставить метку в шею — значит подписать Яну приказ на вечные страдания.

Я перевела дыхание. Заставила себя думать холодно. Метка должна остаться в мягких тканях. Бок — идеальное место. Мягкие ткани, не слишком глубоко, достаточно места, чтобы потом ее вырезать, не задев жизненно важные органы, и с нервными окончаниями она не будет связана. Данные будут ходить, но при извлечении импульс к нервным окончаниям на уничтожение не пойдет. Да, так можно.

Я должна действовать быстро. Решительно. Без колебаний. Если отец заподозрит, что я медлю, если заметит что-то неладное — он пришлет охрану. И тогда у нас не будет ни единого шанса.

Я сделала шаг к столику. Взяла оба пистолета. Один — с меткой — я сжала в левой ладони так, чтобы камера видела только корпус. Второй — пустой — я незаметно скрыла в ладони. Пусть отец видит, что я готова выполнить приказ.

Я повернулась к Яну. Он смотрел на меня, и в его глазах всё еще горел янтарный свет. Он слышал приказ отца. Он знал, что я собираюсь сделать. Но он не сопротивлялся. Только ждал.

— Не дергайся, — сказала я. Голос прозвучал ровно, холодно. — Будет больно.

Я шагнула к нему, встала позади. Резко, без предупреждения, ударила его в спину — ладонью, сильно, так, чтобы он наклонился вперед. Демонстративно левой рукой приставила шприц-пистолет к шее, прижалась к нему всем телом фиксируя и закрывая вид. Со стороны должно казаться, что наклонилась я в желании обездвижить. Нажала на курок. Ян зашипел от боли — процедура не из приятных.

— Больно, да, но не дергайся, котик, — произнесла громко, в самое ухо. Плотоядно улыбнулась на камеру. — И тут же, лишь повернув запястье, прижала пистолет к боку. Нажала на спусковой крючок. Ян не дернулся, но я прижала его сильнее, удерживая на месте. А затем отстранилась. Медленно, чтобы не вызвать подозрений. Поднялась, выпрямилась и посмотрела на камеру.

— Готово, — сказала я. Голос прозвучал ровно, без интонаций. — Метка имплантирована.

Ян тоже поднялся.

— Отлично, — голос отца прозвучал из динамика. — Его данные лучше, чем у тебя. — В голосе отца слышалось благоговение. — А сейчас подготовь его к транспортировке в Беркут.

Я лишь кивнула.