Ян

Сознание возвращалось медленно, с неохотой. Сначала — темнота. Абсолютная. Беспросветная. Такая, что я не понимал, открыты мои глаза или закрыты.

Потом — звуки. Какая-то механическая вибрация. Глухой, ровный гул.

Я попытался пошевелиться — и не смог. Руки не двигались. Ноги — тоже. Тело словно налилось свинцом, перестало мне подчиняться.

Что за…

Я дернулся резче, сильнее, заставляя мышцы отозваться. И тогда понял.

Руки прижаты к туловищу. Не связаны — нет, верёвки я бы почувствовал иначе. Просто... зафиксированы. Тесно, вплотную, как в коконе. Ноги — так же. Я не мог ни согнуть их, ни развести.

Где я? Что со мной?

И тут я вспомнил: она сделала мне укол. Снотворное? Она вколола его сразу после того, как поставила метку. Вместе с этой мыслью пришло другое понимание: во мне метка, и это снижает вероятность побега и добавляет больших проблем.

Я снова пошевелился, пытаясь понять, что со мной и где я.

Я чувствовал её — воду. Теплую, почти ласковую — вокруг своего тела. Она поднималась выше груди, доходила до ключиц, обволакивала шею. Я пошевелил пальцами — да, точно. Вода. Много воды.

Я припомнил отчеты из Спарты. “Холодная ванна” — одно из самых жестоких наказаний. Человека погружали в ледяную воду вертикально, фиксировали и оставляли так на часы. Сначала — боль, потом — судороги, потом — безразличие. А если долго — смерть от переохлаждения. Помнил, как листал их в планшете, стараясь не представлять, через что проходят те, кто попал в лапы Михаила. Зачем он сейчас проделывал это со мной?

“Чтобы сломать”, — ответил мой зверь.

Так оно и было: все действия Михаила теперь будут направлены на подавление моей воли.Вот только странно. Вода теплая, а должна быть холодной. Если можно так выразиться, мне было комфортно в ней находиться.

Почему? Вопрос повис в темноте, не находя ответа.

Я снова дернулся. Тело не слушалось. Мышцы затекли, онемели, но боли не было. Только странная, тягучая усталость, как после долгого бега. Странное, почти нелепое ощущение: кто-то позаботился о том, чтобы в этой адской ситуации у меня был хотя бы один островок комфорта.

“Неужели Эвелин?”, — мысленно произнес я.

Я совсем перестал понимать ход ее мыслей. Она непредсказуема и изменчива в зависимости от обстоятельств. “В зависимости от обстоятельств,” — зацепился за эту мысль, постепенно прокручивая все события, связанные с ней. Тот день в лесу. Джипы, отец, автоматы. И её глаза, когда она смотрела на меня. Я тогда принял этот взгляд за страх разоблачения. Могло ли это быть другим страхом? Могла ли она бояться за меня, что отец убьёт меня прямо там?

“Определенно”, — твердо заявил мой зверь.

“Тогда что за вину она испытывала?”

Ответа не последовало, а я продолжил размышлять.

Я вспомнил её в медкабинете. Холодную, собранную. Она настолько не походила на ту девочку, которую я узнал в лесу. Она была другой: чужой и жестокой.

— “Скучала по мне?” — сказала она тогда. Голос — лёгкий, почти игривый. — “Мы ведь так и не поговорили после той встречи в лесу. Сейчас я наконец могу сказать тебе правду. Это я привела Михаила к нам”.

Я вспомнил, как эти слова врезались в меня, как нож. Как ненависть закипела в груди. Как я рванулся вперед, насколько позволяла цепь. Я вспомнил, как она ударила меня, как я смотрел на нее с ненавистью, и как она продолжала:

— “Ты всегда был слабым, Ян. Всегда. Думал, что я полюблю тебя? Ты был для меня просто забавой. Развлечением на лето. Игрушкой, которую я бросила, когда она мне надоела”.

“Ложь, — отчётливо произнёс зверь. — Каждое слово. С самого начала”.

— “Ты убил своего отца”, — вспомнил я ее слова. Она сказала это так спокойно, так уверенно.

“Ложь,” — снова повторил зверь, и в его голосе появилась сталь. — “Она знала, что это неправда. Она знала, что ты ни в чём не виноват. Она говорила это, чтобы разозлить тебя”.

“Зачем?”

“Возможно, это приказ Михаила”.

Я закрыл глаза. Вспомнил, как она ударила по спине, наклонила меня и только после этого вколола метку. Зачем? Она могла вколоть её без этого. Могла просто подойти и сделать укол. Но она выбрала другой путь. Удар. Наклон. Прижалась ко мне всем телом.

Я ещё раз прокрутил в голове, как она наклонилась к моей спине, как её руки на мгновение задержались у моего бока, как я почувствовал второй укол — почти незаметный на фоне первого.

Зачем? И что это было? Появилось нестерпимое желание посмотреть на свой бок. Моя догадка была безумной, я не мог в нее поверить. Но тогда…

Я перевёл дыхание. В груди начало разгораться что-то тёплое, но я даже боялся назвать это чувство, боялся его спугнуть — настолько оно было эфемерным.

“Если она лгала отцу, — медленно произнёс я мысленно, — значит, все её слова — ложь. А значит, правда была в обратном”.

“Да,” — подтвердил зверь.

“Она не предавала. А если так, то как Михаил узнал, где мы тогда, в детстве?”

И в этот момент слова всплыли сами собой: “Отлично, Эвелин, теперь вколи в него метку. Такую же, как у тебя, передающую звук”.

Такую же, как у тебя.

“Зачем ей это? Почему она захотела поставить себе метку? Ведь надзирателям её можно поставить только с согласия. Да еще и такую специфическую. Я могу понять, что некоторые хотят следить с помощью них за своим здоровьем. Но чтобы передавали звук…”

Вопрос повис в темноте. Я прокручивал его снова и снова, но ответа не находил. Зачем кому-то добровольно соглашаться на то, что лишает тебя последней приватности? Что делает каждый твой вздох достоянием системы?

На ум приходил только один ответ: “она на это не соглашалась”. И как давно она у нее?

“А ты представь себя на месте Михаила. Во сколько лет ты бы принудительно поставил ребенку метку?” — задал мне мой зверь вопрос, на который я подсознательно не хотел отвечать.

“Она носила эту метку с детства”. — это не было вопросом, это было утверждение, от которого мне стало не по себе. Каким же надо быть извергом?

Я закрыл глаза. Вспомнил ее голос: “Спасибо, папочка! Где же вы так долго были?”

Слишком громко. Слишком радостно. Слишком... фальшиво.

Я не заметил тогда. Ослеплённый ненавистью, предательством, болью — я не заметил самого главного.

Она играла.

Всю эту сцену — от начала до конца — она играла для отца. Потому что если бы Михаил заподозрил её в сочувствии ко мне, мы бы оба сейчас были в этом контейнере.

Горло сжалось от того, что я не хотел признавать, что был не прав.

Зверь внутри зашевелился. Молчал. Ждал. Верил.

“Неужели я дурак”.

Я не понимал, но отчего-то верил, что она пытается спасти меня. И спасала единственным доступным способом, который работал в мире Михаила: стать чудовищем, чтобы я остался жив.Ненависть, которую я носил в себе несколько лет, вдруг начала трескаться, осыпаться, как старая штукатурка. Под ней оказалось другое. То, что я боялся признать даже самому себе.Она — моя истинная. И она — на моей стороне.

“Мы выберемся, — пообещал я себе. — И тогда мы поговорим. По-настоящему”.

Я прикрыл глаза. Теплая вода обволакивала тело, укачивала, убаюкивала.

“Не спать, — приказал я себе. — Не спать. Держись”.

Но веки тяжелели. Похоже, снотворное всё еще действовало.