Эвелин

Утро началось обычно.

В 6:00 я проснулась от автоматического света в комнате. В 6:30 была уже в столовой, глотала безвкусную синтетическую кашу. В 7:00 я стояла перед дверью кабинета отца, ожидая распоряжений.

Ничего не меняется.

Отец впустил меня в 7:05 — минута в минуту, как всегда. Он сидел за столом, перед ним на голографическом экране вращалась трехмерная модель “Черного беркута”.

— Эвелин, — он поднял голову, и я сразу поняла: что-то не так.

Обычно отец смотрел сквозь меня. Сегодня он смотрел на меня. Внимательно. С прищуром, который я научилась распознавать как опасный.

— Я слушаю, — ответила я, сложив руки за спиной.

Михаил откинулся в кресле, постукивая пальцем по подлокотнику — тук, тук, тук.

— Твои результаты за последние два года, — начал он, и в голосе проскользнуло то самое холодное удовлетворение, которое появлялось, когда он собирался сообщить мне нечто, что должно было меня уничтожить. — Дисциплина — безупречно. Выполнение приказов — безупречно. Физические показатели — безупречно. Психологическая устойчивость — безупречно.

Он сделал паузу.

— Ты стала именно тем, чем я хотел тебя видеть. Безупречным солдатом.

Я ждала. “Но” повисло в воздухе, невысказанное, тяжелое.

— Но, — наконец произнес он, и уголок его губ дернулся, — в Спарте считают иначе.

Я моргнула. Это было настолько неожиданно, что маска едва не сползла с моего лица.

— Я не понимаю, — сказала я осторожно.

— Совет Спарты провел анализ управленческого состава дочерних учреждений. В том числе “Черного беркута”. В отношении тебя поступили… возражения.

Он нажал кнопку на панели, и передо мной развернулся список:

“Белевский Эвелин Михайловна. Статус: действующий солдат Спарты, прикомандирована к объекту “Черный беркут”. Замечания: чрезмерная замкнутость, отсутствие коммуникации с личным составом, неучастие в социальных мероприятиях подразделения. Рекомендация: временное отстранение от должности с возвращением в основное подразделение Спарты для прохождения курса социальной адаптации”.

Я читала и не верила своим глазам.

— Это какой-то бред, — выдавила из себя, именно эти слова отец хотел от меня услышать. Я знала.

— Возможно, — Михаил продолжал задумчиво постукивать по столу. — Однако решение Совета Спарты — не мне оспаривать. Даже если я считаю его идиотским. — Он поморщился. — Ты нужна мне здесь, Эвелин. Но они требуют, чтобы ты прошла “курс адаптации”. — Он почти выплюнул последние слова. — Что ж. Будет курс.

Он коснулся панели, и передо мной высветилось распоряжение:

*”Приказ № 784/С-12. Солдату Белевский Э. М. — убыть в распоряжение Спарты-1 (основной состав) для прохождения программы социально-психологической интеграции. Срок: не менее трех месяцев. Контроль исполнения — начальник отдела кадров Спарты”.*

— Спарта-1, — повторила я вслух. — Это...

— Основной лагерь, — закончил отец. — База, где готовят надзирателей. И где сейчас, по странному совпадению, наблюдается нехватка инструкторов с боевым опытом. Тебя прикомандируют в качестве наставника. — Он усмехнулся. — Будешь учить их не задавать лишних вопросов.

— Когда? — спросила я.

— Сегодня, — отец не сводил с меня глаз. — Вертолет через три часа. Все, что тебе нужно, соберут на месте. Личных вещей брать не разрешается.

Я кивнула.

— И, Эвелин, — его голос стал тихим, почти ласковым, — помни, кто ты. Моя дочь. Мое создание. Ты принадлежишь мне, даже если тебя вынули из “Черного беркута” на три месяца. Вернешься обратно. Сделаешь все, что нужно. А там... — он не договорил, но я поняла.

А там, возможно, меня ждет новая операция. Или новое испытание. Или очередной эксперимент.

— Я все помню, — сказала я.

Отец удовлетворенно кивнул и махнул рукой — отпустил.

Я вышла из кабинета, и только когда дверь за мной закрылась, позволила себе выдохнуть.

***

Я прошла по шлюзу и вошла в пространство Спарты. Я была здесь однажды. Те же серые пятиэтажные здания: пять этажей над землей и пять под ней. Та же брусчатка.

Но люди изменились.

Я заметила это сразу, как только ступила на плац. Взгляды. Скользящие, быстрые, оценивающие.

— Белевский? — ко мне подошел надзиратель, которого я не помнила. Лет тридцать, короткая стрижка, тяжелая челюсть. Он держал планшет и читал с него, даже не поднимая глаз. — Эвелин Михайловна. Прикомандирована из “Черного беркута”.

— Так точно, — ответила я.

— Твоя группа — третья, дом 16. Завтра в шесть утра — построение.

— Вас поняла.

Он наконец поднял взгляд. И в этом взгляде я прочитала все: презрение, брезгливость, любопытство.

— “Черный беркут”, значит, — протянул он. — Слышал про ваш… энтузиазм.

Он не договорил. Но я поняла.

Я не ответила. Просто развернулась и пошла к третьему дому, чувствуя спиной десятки глаз.

Казарма внутри оказалась такой же, какой я ее помнила. Общая комната на шестьдесят коек. Душ на десять человек. Столовая.

— Новая? — услышала я женский голос позади себя.

Я обернулась. Девушка лет двадцати пяти — крепкая, с короткими темными волосами и тяжелым взглядом.

— Эвелин Белевский, — протянула я руку.

— Знаю, — она усмехнулась. — Все уже знают. Дочка Михаила. Из “Черного беркута”.

Она произнесла это так, будто плюнула в лицо.

Я промолчала. Убрала руку.

— Слушай сюда, — девушка наклонилась ближе. — Мне плевать, кто твой отец. Мне плевать, сколько трупов ты там, в своей подземной пыточной, на счету оставила. Но здесь ты никто. Поняла? Никто. Даже для своих ты изгой. Так что не лезь. Просто делай свою работу и убирайся обратно в свою дыру.

Она выпрямилась и отошла, не дожидаясь ответа.

Я смотрела ей вслед.

Хмыкнула.

Не зло. Не обиженно. Просто — горько и сухо. Потому что она сказала правду. Ту, которую я знала и без нее.

Я развернулась и направилась вон из казармы. Вон из купола.

Я была здесь чужой. Но и в “Черном беркуте” я была одинока. Мне нигде не было места.

Я была одна среди всех этих людей.

Три месяца. Я выдержу. Я всегда выдерживала.

А потом — обратно. В “Черный беркут”. В одиночество. В пустоту.

Я вышла из лагеря и направилась к домикам. Они были такими же, как в моем детстве. Те же синие ставни. То же беленое крыльцо. Те же ступеньки. В таком мы жили с мамой.

Мама...

Где она сейчас? Интересно, жива ли? Отец изначально запретил мой доступ к данным матери. Я скучала по ней.

Я поднялась на крыльцо, потянула ручку.

Дверь не заперта.

Я шагнула через порог, прошла пару шагов через прихожую и замерла. В гостиной находились двое. Рыжеволосая девушка в странной одежде. За ее спиной — мужчина. Крупный, рыжий, лохматый с голым торсом. Это были не солдаты. Слишком неформальная одежда, слишком расслабленные позы.

Они смотрели на меня. Я — на них. Потянулась за пистолетом, сначала обезврежу здоровяка, девушка явно не проблема. Но я не успела дотянуться до пистолета — рыжая перехватила мою руку с такой скоростью, что я не поверила своим глазам. Только подготовленный боец мог действовать настолько стремительно. Я недооценила. Ее пальцы сильно сжали мое запястье. Я попыталась ударить левой, но мужчина уже был рядом — просто шагнул вперед, и его тень накрыла меня. Его ладонь легла мне на затылок, а затем... Апперкот. И нанесла мне его именно девушка.

***

Сознание возвращалось медленно, рывками: сначала — темнота, потом — звуки. Голоса. Они звучали на чужом языке, которого я не понимала. Это было странно, так как все языки, которые сейчас были на Земле я знала. Единственное, что я могла сказать, что интонация их голосов была спокойной и не враждебной.

Я слегка повела головой и тут же ощутила ноющую, тянущую боль в челюсти. Попыталась пошевелиться — и поняла, что руки плотно стянуты за спиной.

Я не открывала глаза. Пытаясь понять с кем столкнулась.

Почувствовала как кто-то сел рядом, а затем неожиданно мягко взял за руку и в этот момент меня накрыла вереница воспоминаний. С самого детства, как будто их кто то вытаскивает и препарировал. Что-то мне подсказывало, что сейчас я ими не управляю. Что это? Что за технология? Не успела я это обдумать как перед мысленным взором встал яркий образ Мамы. пансионат, знакомство с Яном, снова пансионат, Каир, Беркут. Неожиданно воспоминания вернулись снова к Яну. Зеленые глаза. Веснушки. Взлохмаченные темные волосы. Он стоял передо мной как будто я видела его здесь и сейчас, и в этот момент сердце сжалось от тоски.

—... Папа не отпускал, — услышала я свой голос.

Картинки менялись очень быстро.

Шахматы…

— …Представляешь? — голос Яна дрогнул от гордости. — Мне папа их сделал.

— Они красивые... — выдохнула я.

Джипы и Михаил…

— Спасибо, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь. Привела нас к ним.

Я в ужасе обернулась к Яну. Он стоял рядом, но между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые еще минуту назад смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали насквозь. В них больше не было грусти. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.

Я вынырнула из видения, как из ледяной воды. Вдох — резкий, рваный. Сердце колотилось где-то в горле.

Я почувствовала, что на моих щеках появились слезы. Я не сразу поняла, что происходит вокруг. Где-то рядом, на границе сознания, я почувствовала как кто-то рядом со мной встал. И тут же услышала резкое:

— Ненавижу! — и удар кулаком о раму.

Но мне было все равно на них.

В моей душе разросся ураган из эмоций, которые я так старательно и долго прятала в себе.

Перед глазами стоял Ян. Юноша, которого я любила.

Эта мысль ударила в самое сердце, разрывая ту пустоту, которой я обросла за годы в “Черном беркуте”. Я любила его. В пятнадцать лет. Когда мы бегали по лесу, когда он учил меня рыбачить на самодельной удочке, когда я сидела на заднем сиденье его трайка и крепко обнимала, прижимаясь щекой к спине.

Я любила его. И предала.

Нет. Не предала. Я не звала отца. Но он пришел. Потому что он всегда приходил и приносил с собой боль.

И теперь внутри меня пустота. Он виноват в ней. Виноват в том что я стерильна. Я никогда не смогу иметь детей. Он сделал меня пустой своим желанием сделать из меня безупречную. Безупречная кукла-марионетка, которую дергают за ниточки и она беспрекословно выполняет все указания.

Но я не хочу быть такой. Я почувствовала, что к этой пустоте примешалась боль. Острая, живая, раздирающая. Следом тоска. По лесу. По маме. По тому, кем я была до того, как меня забрали в пансионат. И снова любовь. Глупая, детская, невозможная. К мальчишке, который теперь меня ненавидит. Если вообще жив. Михаил говорил, что он в Спарте, но я его сегодня не видела.

Плохо. Больно. Слезы катились по щекам, и я не могла их остановить. Не хотела.

Я не знала, сколько прошло времени. Минута. Час.

Девушка вернулась ко мне. Села на корточки, посмотрела в глаза. В ее взгляде не было злости. Только какая-то странная решимость.

Она вынула планшет из моего нагрудного кармана.

От накатившей боли и безысходности я оскалилась.

— В твоих руках он бесполезен, — процедила я. — У тебя нет доступа к данным. А я тебе его не дам, нелюдь.

Нелюдь. Слово вылетело само. То, чему меня учили. То, во что я не верила. Но повторяла за другими будто попугай.

Девушка не дрогнула. Только посмотрела на меня внимательно. И в этом взгляде я увидела то, чего не ожидала: она не боялась. Не злилась. Она изучала меня.

А потом она села рядом. Спокойно, как будто мы были не врагами, а старыми знакомыми.

— Меня зовут Варвара, — произнесла она. — Объект 1525. Я долгое время жила в Спарте.

Я замерла.

— Я тоже была солдатом Спарты, Эвелин. До того, как умерла.

— Меня убили на задании. А затем я переродилась в другом мире. Там живут оборотни и маги. Грамм. Они научили меня жить по-другому. Потому что также как ты я была сломана.

Она коснулась моей руки.

— Я вижу эмоции. Читаю воспоминания, если прикасаюсь. И могу управлять чувствами — усиливать или успокаивать. Я не могу вытащить правду из тебя силой, но могу помочь тебе вспомнить, что ты ее знаешь. Потому что ты уже давно знаешь, что система лжет.

Она опустила свою ладонь.

— Я знаю, что тебя зовут Эвелин, — продолжила она. — И ты не такая уж безжалостная, как они.

Она кивнула в сторону лагеря. В сторону надзирателей.

Я молчала. Смотрела на нее зло, исподлобья. Понимая, что именно из-зе нее я сейчас чувствую то чего никогда не хотела ощущать. Но внутри уже что-то дрогнуло. На что я уже не могла не обратить внимания.

А потом она снова прикоснулась ко мне. Перед мысленным взором снова возник Ян. Снова какая-то странная манипуляция. Легкое, почти невесомое вторжение. Как будто кто-то перебирает страницы моей жизни, не спрашивая разрешения.

— А еще я знаю, — сказала она тихо, — ты здесь оказалась не случайно. Неосознанно ты стремилась к своему другу детства.

Я вздрогнула.

Нет, это не так. Я просто оказалась здесь. Но какая теперь разница.

— Ян, — продолжила она. — Ты стремилась к нему. Ты хотела увидеть, каким он стал.

Я не могла дышать.

— Как ты?… — наконец выдохнула.

Она улыбнулась. Не зло. Почти грустно.

— Это не имеет значения. Ты бы хотела освободить его?

Освободить?

Я представила Яна. В Спарте. В казарме. Среди сломленных, вышколенных, превращенных в оружие.

— Зачем? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Он все равно уже другой. Он наверняка ничего не помнит. И меня — в том числе.

— Но ты помнишь, — тихо сказала Варвара.

И снова — вторжение. Она достала из моего сознания тот самый образ. Осуждающий. Ян, который смотрит на меня с ненавистью, а я — маленькая, перепуганная — и не могу вымолвить ни слова.

— Твой отец забрал его в лагерь, — произнесла она. — Это и твоя ответственность, что твоего друга тогда вычислили.

Я молчала.

Потому что она была права.

Я не звала отца. Но он пришел за мной. Он следил за мной. Использовал меня как приманку. И Ян поплатился.

Это я виновата. Я.

Варвара не отводила взгляда.

— Эвелин, там не жизнь, — сказала она. — Там ад.

Те же слова, которые ОН когда-то говорил мне. Слезы ручейками полились из моих глаз. Я громко всхлипнула. И я почувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое. Тоска. Печаль. Чувство вины — огромное, всепоглощающее, которое я так долго прятала за маской безразличия.

Я чувствовала как эти чувства накрывают меня с головой. Неужели эта девушка усилила их?. Я не знаю, как она это делала, но боль становилась острее, реальнее.

— Я не хотела, — вырвалось у меня. Голос сорвался на крик. — Нет! Я не виновата!

Но я знала, что виновата.

Варвара наклонилась ближе.

— Ты можешь помочь спасти его, — сказала она. — Мы расскажем им правду. Мы можем выпустить всех. Сделаем их свободными.

— Нет! — замотала я головой. — Это невозможно! Не изменить систему!

Но внутри, где-то глубоко, там, где я похоронила всякую надежду, что-то шевельнулось.

Спасти его, если он жив.

— Система давно прогнила, — тихо сказала Варвара. — Надо лишь нащупать путь. Но нам нужна твоя помощь. Нам нужны доступы.

Она снова обратилась к моим воспоминаниям. К тем, где люди уничтожают тех, кого называют нелюдями. Где маленькая девочка — я — смотрит как стреляют солдаты. Как отец улыбается, над очередным подопытным.

Во мне взорвалась боль маленькой девочки. Та, которую я никогда не показывала. Которую прятала так глубоко, что сама забыла.

Варвара нашла ее. И усилила.

Я захлебнулась слезами. Плечи тряслись. Я не могла говорить, не могла думать, не могла дышать.

— Ты можешь все исправить, — услышала я сквозь шум в ушах. — Скажи “да” — и боль уйдет.

Я была на грани. Еще секунда — и я сломаюсь.

Но я уже сломалась. Давно. Просто не знала этого.

— Да, — прошептала я.

Одно слово. Тихий, почти неслышный выдох.

И вдруг боль ушла.

Не сразу. Не резко. Но Варвара перебирая мои эмоции, затушила их одну за другой — вину, тоску, уныние, оставляя лишь легкую печаль. Как будто с души сняли камень.

Я не была счастлива. Но я могла дышать. И точно знала, что как жила раньше так больше жить не хочу.

— Хорошо, — произнесла Варвара и указала на планшет, который все это время держала в руках. — Разблокируй его.

Я посмотрела на планшет. На свои связанные руки. На девушку, которая только что перевернула мою душу наизнанку.

Медленно, все еще дрожа, я кивнула и голосом разблокировала его.