Эвелин

На следующий день в 22:45 я вышла из кабинета и направилась в Б-7. Охрана привыкла, что я иногда работаю по ночам, и не обращала на меня внимания. Отец сегодня отсутствовал — улетел в Спарту-1. Каир всегда отслеживал его перемещения и знал, где он точно будет. Главное, чтобы по показателям я находилась здесь, в своей комнате. Именно там я оставляю свою метку, на полке под кодом, когда уезжаю. Каир нашёл тех, кто смог извлечь её из меня, но я носила её с собой, оставляя в Беркуте в моменты, когда покидала его. Когда метка на мне, она считывает мои данные; когда я её снимаю, Каир подменяет биометрические данные, но геолокацию оставлял правдивой. “Временная свобода” — так я называла эти несколько часов дороги туда и обратно.

Зона Б ночью выглядела еще страшнее, чем днем. Лампы дневного света выключали, и коридоры освещали только красные аварийные фонари, встроенные в пол через каждые пять метров. Их свет был низким, пульсирующим — казалось, что идешь по артерии гигантского механического монстра. Тени от моих ног вытягивались вперед, дрожали, распадались на несколько силуэтов, и мне каждый раз казалось, что за мной кто-то идет.

Тюремный блок начинался сразу за первым поворотом. Я знала это место слишком хорошо. Сорок две камеры с толстыми гермодверями, в каждой — по два-три человека. Иногда по одному.

Я проходила мимо, стараясь не смотреть. Старалась, но не получалось. В первой камере — мужчина. Лет сорока, исхудавший, с впалыми щеками и безумным блеском в глазах. Он сидел на корточках в углу и раскачивался взад-вперед, что-то шепча.

Дальше — женщина. Молодая, с обритой головой и татуировкой на шее. Она стояла у двери, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела прямо на меня. Ее глаза были красными, опухшими. Она не плакала сейчас — она уже выплакала все, что могла. Просто смотрела. И я отвела взгляд.

Дальше еще камеры, еще и еще. Отец ловил и держал здесь тех, кто по его представлениям мог быть оборотнем. Он был одержим идеей поймать их с того момента, когда Ян сообщил мне, что он оборотень. Михаил не поверил, что Ян врал, — знал, что вру я. Вот только ни один из пленных не оборачивался. Спарта не поверила Михаилу, а отцу это очень не понравилось. Он считал, что они неоправданно его принижают.

Я пошла быстрее. Старалась не смотреть. Не считать. Не думать.

Но в голове сами собой всплывали цифры: сорок два человека в этом блоке. Четыре блока в этом секторе. Два сектора в “Беркуте”. Больше трехсот человек.

Я сжала кулаки.

“Ты ничего не можешь изменить”, — шепнул внутренний голос. Голос отца. Голос, который я носила в себе с детства. — “Ты — инструмент. Ты — часть системы. Смирись”.

Но я не могла смириться. Я проходила мимо них каждую ночь — когда шла в морг спасать животных. Да, я спасала животных. Генетических мутантов. Тех, кого отец называл “неудачными образцами”, но они ещё были живы и могли выжить без специальной аппаратуры. А мимо людей я проходила молча.

Почему?

Потому что люди — это слишком сложно. Генератор тишины и метки не дадут уйти, а на животных их нет. Их я могла спасти, а людей, к сожалению, нет.

Я остановилась у последней камеры в блоке. Там, за толстым стеклом, сидел человек. Высокий, худой, с бледным лицом и темными кругами под глазами. Он не смотрел на меня — он смотрел в стену. Но я знала его. Я видела его в отчетах. Объект 9.

Его привезли сюда год назад. Отец говорил, что он — “интересный экземпляр”. Что-то в его ДНК привлекло Михаила. Я не знала подробностей — и не хотела знать. Но я запомнила его лицо. Запомнила, потому что он не был похож на других. В его глазах не было безнадёжности.

Была злость.

Тихая, выжженная, но живая.

Он не сдался. Он ждал.

Чего? Я не знала. Может быть, побега. Может быть, смерти. Может быть, чуда.

Я ничем не могла помочь ему. Я шагнула за следующую дверь, за ней — коридор и утилизационный отсек.

Я коснулась панели, и дверь с шипением отъехала в сторону. Сюда свозили биоматериал, обречённый на кремацию. Трупы. Неудачные образцы. И тех, кого я могла спасти.

Здесь было холодно. Термодатчики поддерживали температуру чуть выше нуля, чтобы замедлить разложение, и мой выдох превращался в облачко пара каждый раз, когда я открывала рот.

Три клетки, которые меня интересовали, стояли у дальней стены. В каждой — зверь.

Первый — образец 22-Б. Небольшая коричневая гиена с вживленными в нее веточками разных растений. Шерсть у зверька была опалена, а кое-где виднелись глубокие раны. Щенок лежал на боку, не двигаясь, только рёбра тяжело вздымались, выдавая жизнь. Когда я подошла ближе, он открыл глаза — желтые, мутные, но в них все еще теплилась жизнь. Он не рычал. Не скалился. Он просто смотрел на меня — и ждал. Я знала этот взгляд. Я видела его у каждого, кого вытаскивала отсюда. Животные, рожденные в лабораториях, никогда не видевшие неба, не знали, что можно бороться. Они только ждали.

— Сейчас, — тихо сказала я, отпирая замок. — Все будет хорошо.

Я переложила его в переносной бокс. Щенок не сопротивлялся.

Второй — образец 22-В. Кошка. Маленькая, рыжая, из ее живота торчали большие отростки, похожие на лапки насекомого, а на спине — поломанные разноцветные крылышки, как у бабочки. Она дрожала, когда я открывала клетку, прижималась к задней стенке, скалилась, показывая мелкие острые зубы. Я не торопилась. Я просто села на корточки и протянула руку ладонью вверх — не к ней, а рядом, давая ей пространство. Минута. Две. Кошка осторожно шагнула вперед, принюхалась. Потом коснулась носом моих пальцев.

— Ты храбрая, — прошептала я. — Идем.

Она позволила взять себя. В боксе она свернулась калачиком и сразу затихла — измождённая, измученная, но живая.

Третий — образец 22-Г. Птенец. В нем было столько всего намешано, что я с трудом могла его описать. Удлиненное тело с тремя парами лап, крылья были примотаны к телу, и было сложно сказать, какого они размера; из груди торчали отростки-лапки, похожие на лапки какого-то насекомого. Птенец смотрел на меня черными блестящими глазами и не издавал ни звука. Он не сопротивлялся, когда я переложила его в бокс.

На всех боксах установила режим поддержания температуры и подачи кислорода.

— Тише, — прошептала я, обращаясь ко всем троим. — Через час вы будете в Секторе 3. Там вас накормят. Там вас подлечат. Будут любить.

Сектор 3. До катастрофы это был огромный город на слиянии двух рек с каменными набережными и узкими улочками. Теперь — это зона отчуждения. Руины, заросшие лесами. Спарта считала эти территории “неперспективными” — слишком много разрушений, слишком сложная логистика, нет ресурсов. Но именно поэтому туда никто не совался.

Каир нашел это место, организовал переправку и нашел там людей — изгоев, тех, кого называли «нелюдями». Они прятались в подземных переходах, в станциях метро, превратившихся в бункеры. Они принимали тех, кого я отправляла. Кормили. Лечили — чем могли.

Я никогда не видела тех людей. Я даже не знала, живы ли те, кого я спасла месяц назад. Но Каир говорил, что все работает. А Каиру я верила.

Грузовой лифт доставил меня в подземный туннель, соединяющий “Черный беркут” с внешним миром. Туннель был старый, еще с довоенных времен; его построили для эвакуации гражданских в случае ядерной угрозы. Но ядерная угроза так и не случилась — случился вирус. Спарта законсервировала туннель, перекрыла его гермоворотами, и о нем забыли. Я нашла схемы, Каир взломал замки. В туннеле меня ждал флайджет — маленький, обтекаемый, с матово-черной поверхностью, поглощающей свет. Тихий и незаметный.

Спустя час я уже стояла на заброшенной платформе станции метро “Двигатель революции”, заваленной обломками бетона и ржавыми вагонами.

— Эвелин, — раздался тихий голос Каира, я обернулась.

Мужчина стоял в трех шагах, прислонившись к колонне с облупившейся плиткой. Ворон, как всегда, сидел на его плече, светясь мягким голубым в полумраке станции. Глаза птицы были живыми, умными — Каир говорил, что это проекция его разума, частичка его души. Я не знала, правда ли это. Но я видела, как ворон смотрит на меня — и в этом взгляде было понимание.

— Как ты?

— Жизненные показатели животных стабильны. Должны жить. — произнесла четко.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Я не про них спрашивал. Про тебя. — Каир как всегда переживал за меня.

Я промолчала, лишь пожала плечами. Что я могла ответить? Мне было всё равно, как я.

— Нет, тебе не все равно. — будто читая мои мысли произнес он.

— Да, ты прав, не все равно, потому что в обмен на свою жизнь я могу спасти несколько маленьких чужих. — Неожиданно для меня мой голос сорвался. — Если я перестану спасать хотя бы их, во мне не останется ничего, кроме пустоты. А с пустотой я не смогу жить дальше. Это все, что у меня осталось, Каир. Это моя маленькая, никчемная, бесполезная война. Но она моя.

— Значит, ты все-таки хочешь жить, — заметил он.

Это не было вопросом. Это было утверждение, от которого мне захотелось заплакать. Но я не умела плакать.

— Я не знаю, хочу ли я жить, — честно сказала я. — Я просто… делаю. Делаю. Иду. Подписываю. Отправляю. Спасаю. Снова иду. Иногда мне кажется, что я уже мертва. Что меня убили несколько лет назад на операционном столе. А то, что ходит и говорит, — это просто биоматериал. И ничего больше.

Я замолчала.

Каир продолжал смотреть на меня, от его взгляда мне стало не по себе, и я отвела взгляд в сторону.

Потом он оттолкнулся от колонны, подошел ко мне.

— Ты не мертва, — сказал Каир, и в его голосе не было жалости. — Мертвые не спасают по ночам искалеченных зверей. Мертвые не рискуют. Мертвые не задают вопросов — даже себе. А ты задаешь.

— И что с того? — прошептала я.

— А то, — он взял мою руку. Его пальцы были теплыми. — Что однажды ты найдешь правильный ответ. Не “я ничего не могу изменить”. А другой. Совсем другой.

Я посмотрела на его руку, на свои пальцы — и не отняла.

— Когда? — спросила я. — Через десять лет? Через двадцать? Когда меня не станет? — я не верила, что что-то изменится.

— Скоро, — тихо сказал Каир. — Раньше, чем ты думаешь. И ты не будешь одна.

Он отпустил мои ладони.

— Завтра будет новый список утилизации. И ты снова сделаешь правильный выбор. — Подняв боксы, Каир направился в глубь туннеля. Исчез в темноте.

Механически я села во флайджет и через час была уже в “Черном беркуте”, в своей серой комнате. Переодевшись, легла и уснула с мыслью, что на моем счету еще три спасенных жизни.