Эмилио Мола Видаль несет ответственность за убийство более 40 000 мирных жителей в тех провинциях, которые он контролировал во время гражданской войны в Испании. После своей гибели он удостоился огромного памятника и посмертно получил от Франко титул герцога. О нем написано несколько биографий, выдержанных в самых лестных тонах.

Мола родился 9 июля 1887 г. на Кубе, в городе Пласетасе в провинции Вилья-Клара, где в чине капитана Гражданской гвардии служил его строгий и неприступный отец Эмилио Мола Лопес. Его мать, Рамона Видаль Каро, была кубинкой каталонского происхождения. Отец воспитывал его в духе жесткой военной дисциплины. В 1894 г. семья переехала в Испанию и поселилась в Жироне, где Эмилио получил начальное и среднее образование. В августе 1904 г., едва ему исполнилось 17, он поступил кадетом в Пехотную академию Толедо (Academia de Infantería de Toledo). Там ему привили веру в то, что поражение от США в войне 1898 г. стало позором для армии и что это произошло из-за предательства политиков. Как и многие его сокурсники, он проникся глубокой враждебностью к гражданской жизни, в которой они видели рассадник порока и коррупции и в отличие от которой, как их учили, военные олицетворяли порядочность и честь. Он окончил академию первым на курсе, получив за свою прилежность прозвище «Пруссак»[668]. Позднее это внесло свой вклад в его непопулярность. Гильермо Кабанельяс писал о нем: «Он не был тем человеком, который всем нравился. Даже его прямые подчиненные не очень любили его, и не только потому, что он требовал жесткой дисциплины, но и из-за его холодно-отчужденного стиля обращения с людьми». Наряду с другими его недостатками, такую непопулярность объясняли и его склонностью к навязчивым придиркам[669].

По словам молодого адвоката-католика Хосе Марии де Ирибаррена, который служил его секретарем с июля по декабрь 1936 г., «он всегда был груб и краток в разговоре и обычно резок и суров в манерах». При этом во время гражданской войны он, говорят, проявлял изрядное добродушие. Мола был довольно некрасив, но мог и пошутить на эту тему с Ирибарреном. Он вспоминал, как один из профессоров военной академии спросил его, кем он нарядился на карнавал. Когда Мола ответил, что никем, профессор парировал: «А вам и не нужна никакая маска. Ваше лицо и так как маска»[670]. Эти противоречия были проницательно подмечены Ирибарреном: «Этот догматичный человек с суровым выражением лица, жестким взглядом и сухими губами в глубине души оставался сентиментальным существом, а порой и ребенком». Ирибаррен описывал его как «поразительную личность с железной волей, исключительно властным характером и проницательно-острым умом. Все, что на публике было резким, властным и непреклонным, наедине было открытым и добродушным». Мола рассказывал, как в свою бытность генеральным директором безопасности разыграл полковника Хосе Рикельме с помощью муляжа бомбы. Когда кто-то подарил ему телескоп, он в восторге хвастался им посетителям. В своем кабинете он забавлялся с оставленным кем-то пулеметом и катал по полу муляж гранаты. Ирибаррен видел в нем «гиганта с душой ребенка»[671].

Еще до того, как ему исполнилось 20 лет, Эмилио оказался на колониальной войне в Марокко в звании лейтенанта. Как и другие «африканисты», он освоил жестокий подход к военным действиям, где пленных никто не брал. Это была война, в которой единственной добродетелью была храбрость, и в 1909 г. он был награжден Военной медалью (Medalla Militar). В августе 1911-го он перешел на службу в туземные регулярные части, или регуларес, созданные двумя месяцами ранее по инициативе подполковника Дамасо Беренгера в ответ на серьезные поражения в 1909 и 1911 гг.; Мола рассчитывал, что там он быстрее получит повышение. Регуларес, составленные из набранных среди местного населения наемников, были известны своей жестокостью. Мола не возражал против их зверств, но был непреклонен в отношении выполнения отданных им приказов. Многие офицеры тех родов войск, которые требовали более глубокой подготовки, вроде артиллеристов и инженеров, считали, что система продвижения по службе за заслуги на поле боя поощряет безрассудную храбрость, а не профессионализм. Мола был горячим сторонником этой системы, в итоге начал презирать ее критиков, среди которых было много республиканцев, придя к выводу, что все они трусы[672].

Как офицер регуларес Мола начал пользоваться покровительством Беренгера. В 1912 г. он был ранен и повышен в звании до капитана за проявленную доблесть. В феврале 1914 г. за храбрость на фронте он получил чин майора. Какое-то время он провел на Пиренейском полуострове, в Барселоне, Сантандере и Мадриде, но вскоре вернулся в Марокко, где активно участвовал в боевых кампаниях. В 1921 г. он был повышен в звании до подполковника по выслуге лет. Он руководил регуларес Сеуты в операциях после битвы при Анвале, в ходе которых был еще раз ранен[673]. В январе 1922 г. он женился в Сеуте на двадцативосьмилетней Марии де ла Консоласьон Баскон-и-Франко родом из Севильи. С мая 1922 г. он служил в Логроньо, но в августе 1924-го вернулся в Африку, где годом позже участвовал в высадке в бухте Алусемас, в результате которой закончилась Рифская война. Он еще дважды получал повышения за проявленную доблесть: в феврале 1926-го он стал полковником, а в октябре 1927-го – бригадным генералом с одновременным награждением второй Медалью за военные заслуги. Его назначили военным комендантом портового города Лараш на северо-западе Марокко. В годы Республики правомерность его повышений за доблесть будет поставлена под вопрос[674].

Его мемуары о пережитом в Африке, «Дар-Акобба» (Dar Akobba), были написаны за несколько месяцев до начала войны в 1936 г. и полны описаний раздавленных черепов и вываливающихся кишок. Судя по этой книге, африканский опыт его совершенно изуродовал. Например, он с удовольствием писал о брошенных в русло реки телах членов вражеской харки (партизанского отряда); они устроили засаду на его подразделение регуларес и стали жертвой жестокой мести. Разлагающиеся трупы несли следы преднамеренного осквернения:

Трупы и еще больше трупов в воде, среди камней и олеандров, погребенные под обломками того, что было их укреплениями, все голые или полуголые, с ужасными ранами, с разбитыми черепами, с отделенными от туловищ руками и ногами, со вспоротыми животами и вытащенными наружу вонючими кишками неопределенного цвета. Дело явно пахло бойней.

Помня, что ускорить продвижение по службе можно, в частности, преувеличением потерь противника, он сообщал своему коллеге-офицеру: «Я хочу, чтобы вы добрались до нас, потому что о том, сколько мавров гибнет в боях, часто рассказывают всякие небылицы; поэтому я и хочу, чтобы вы лично увидели все эти трупы». Он описывал, как «солдаты не могли сдержать радости при виде такого числа мертвых "харкеньос" [марокканских партизан]. Мало кто из них не разбил череп прикладом винтовки или не вырезал сердце с помощью мачете»[675]. Помимо описания рек крови, для мемуаров Молы характерна постоянная похвальба собственной доблестью в ходе относительно незначительной операции лета 1924 г. – обороны хорошо укрепленного наблюдательного пункта Дар-Акобба во время осады Шавена лидером Рифской республики Абд аль-Кримом незадолго до начавшейся в ноябре эвакуации города[676]. Его биограф, полковник Карлос Бланко Эскола, описывает Молу как «человека с печатью горечи и амбиций, переполненного лицемерием, жестокого, любящего жуткое и чрезмерно склонного к самовосхвалению»[677].

13 февраля 1930 г., вскоре после отставки генерала Примо де Риверы, Альфонсо XIII выбрал в качестве преемника диктатору генерала Дамасо Беренгера, который должен был возглавлять переходное правительство до восстановления конституционного порядка. За доблестную службу в составе регуларес под руководством Беренгера Мола был назначен генеральным директором безопасности. В то время он командовал важным атлантическим гарнизоном в Лараше и согласился на эту должность крайне неохотно, поскольку она означала перерыв в его военной карьере[678]. Он принял назначение из личной преданности Беренгеру, но это подорвало его прежнюю репутацию отчасти либерала. Поскольку студенческие демонстрации и забастовки рабочих случались все чаще, своей главной задачей он считал подавление подрывной политической деятельности. До самого краха монархии, который последовал через 14 месяцев, Мола занимался подавлением рабочих и студенческих волнений, действуя так же, как и в отношении восстаний в Марокко. Прославленный летчик Рамон Франко, брат Франсиско, считал, что Мола обращался с испанским населением так же, как с племенами Рифа[679].

С этой целью он создал отборный отряд по борьбе с беспорядками – хорошо подготовленный физически и до зубов вооруженный. Мола был трудолюбив и умел добиваться своего, так что вскоре был отлично информирован о всех действиях республиканской оппозиции благодаря Бригаде социальных расследований – группе агентов тайной полиции во главе с крайним реакционером Сантьяго Мартином Багенасом и его зловещим заместителем Луисом Феноллом Мальвазией. С их помощью Мола выстроил сложную систему шпионажа за республиканцами, особенно в армии и университетах. Полицейские под прикрытием успешно внедрялись в левые группы, а затем действовали как агенты-провокаторы под руководством Фенолла. Примерно та же сеть все еще действовала в 1936 г., когда Мола использовал ее в своей подпольной деятельности при подготовке военного мятежа[680].

Долговязый очкарик Мола, возможно, и производил впечатление ученого монаха, но, как и другие африканисты, ненавидел левых за их противодействие колониальной авантюре в Марокко. Он был ярым сторонником идеи иудео-масонско-большевистского заговора[681]. Социалист Хуан Симеон Видарте входил в делегацию литературно-художественного общества Ateneo de Madrid, которое обратилось к нему как к генеральному директору безопасности с просьбой освободить несколько своих юных членов, арестованных за участие в демонстрации. Мола отказал в этой просьбе на том основании, что эти молодые люди были не политическими заключенными, а политиками, виновными в обычных преступлениях, и что все члены Ateneo de Madrid являлись масонами и, следовательно, находились под еврейским влиянием. Рассказывая об этой сцене годы спустя, Видарте вспоминал: «Он был высоким, неуклюжим, с авторитарными манерами, резким и жестким»[682]. Более того, та ярость, с которой он критиковал Рамона Франко, испортила ему отношения с его братом, генералом Франко. 4 ноября 1930 г. Рамон сбежал из военной тюрьмы, куда он был заключен за прореспубликанские заявления. В своих мемуарах Мола писал, что таким образом он повел себя «как обычный преступник». 15 декабря Рамон в ходе неудавшегося революционного переворота угнал самолет и направился бомбить королевский дворец Паласио-де-Ориенте. Он не стал этого делать, увидев играющих в саду детей. В брошюре, очевидно исходившей из канцелярии Молы, он был назван «ублюдком, который, по-видимому, опьянев от вашей крови, угнал военный самолет и бомбил Мадрид листовками, призывающими к мятежу и провозглашению Республики». Далее там содержался призыв преследовать Рамона и его товарищей-заговорщиков, как бешеных собак. Разъяренный генерал Франко приехал из Сарагосы, где он был главой Генеральной военной академии, чтобы выразить свой протест, но Мола заявил, что не имеет к этому никакого отношения[683].

Мола переоценивал угрозу крошечной испанской Коммунистической партии, в которой он видел инструмент зловещих еврейско-масонских козней. Это говорит о том, что он верил бредовым отчетам своих агентов, в частности Мартина Багенаса и скользкого параноика Хулиана Маурисио Карлавильи дель Баррио. Сам Мола, как и Франко, и другие генералы, также прилежно изучал бюллетени и другие публикации Международной лиги борьбы против III Интернационала, подписку на которые он получил в подарок от генерала Примо де Риверы. В апреле 1930 г., захваченные идеей о необходимости сокрушить предполагаемую коммунистическую угрозу, они с подполковником Хосе Унгрией Хименесом, который в конце июня 1927 г. был назначен секретарем Испанского антибольшевистского центра, местного отделения Международной лиги, создали Центральный совет по борьбе с коммунизмом (Junta Central contra el Comunismo) с участием представителей военного министерства, Министерства флота и Министерства юстиции. Унгриа отвечал за распространение антикоммунистической пропаганды, получаемой от Международной лиги, а наблюдение за коммунистами было поручено недавно созданному Молой в рамках бюро Отделу расследований коммунистической деятельности (Sección de Investigación Comunista). Унгриа передавал информацию от сети агентов Молы в Женеву, где сотрудники Международной лиги включали ее в номера «Бюллетеня», которые направлялись Франко и другим высшим офицерам[684]. На отношение Молы к евреям, коммунистам и масонам влияли и сведения, которые он получал от базировавшегося в Париже Русского общевоинского союза (РОВС). Даже лишившись своей должности, Мола поддерживал тесный контакт с руководителем РОВС генерал-лейтенантом Евгением Карловичем Миллером[685]. Во время ужина со своими сотрудниками 14 августа 1936 г. он заявил: «Евреи ненавидят идею государственности. Они – средоточье вековой злобы, дурных намерений и древних расовых обид»[686].

Как ни странно это звучит с учетом их более позднего сотрудничества во время гражданской войны, одним из участников антимонархических заговоров, за которыми следил в это время Мола, был Гонсало Кейпо де Льяно. Кейпо был главой военно-революционного комитета, который разрабатывал подробные планы захвата ключевых центров связи и военных казарм. Этих республиканцев-заговорщиков, пытавшихся наладить связи с анархистским движением и закупить оружие, преследовали агенты Молы[687], который арестовал нескольких офицеров, включая Рамона Франко[688]. Основной республиканский заговор был сорван из-за преждевременного восстания гарнизона крошечного городка Хака в Пиренеях на севере провинции Уэска. 12 декабря 1930 г. капитаны Фермин Галан, Анхель Гарсия Эрнандес и Сальвадор Седилес безрассудно начали действовать за три дня до согласованной даты общенационального выступления, и их мятеж был подавлен[689]. 13 декабря Галан и Гарсия Эрнандес, как два главаря, были приговорены военным судом к смертной казни[690]. События в Хаке стали катастрофическим провалом для заговорщиков и подтолкнули многих офицеров к отказу от сотрудничества с ними. Тем не менее 15 декабря запланированное общенациональное выступление все же началось. Мятежные летчики захватили авиабазу в Куатро-Вьентос, но оказались в полной изоляции, поскольку ожидавшаяся всеобщая забастовка не состоялась[691].

Казнь Галана и Гарсии Эрнандеса, а также студенческие беспорядки 25 марта 1931 г. запятнали репутацию Молы. Студенческие демонстрации в поддержку амнистии политзаключенных в здании медицинского факультета мадридского университета Сан-Карлос на улице Аточа были жестоко разогнаны Гражданской гвардией. Один студент и один гражданский гвардеец были убиты, а еще 16 человек серьезно ранены. Молу обвинили в неоправданном применении силы. Усвоенные им в Африке инстинкты видны в том, как он оправдывался после этого эпизода: «Сан-Карлос был превращен в касба [араб. «крепость»] восстания»[692].

Три недели спустя, 14 апреля, была провозглашена Вторая Республика. Ликующие толпы на улицах требовали казни Молы. Толпа подошла к его дому, но активисты «Социалистической молодежи Испании» (Federación de Juventudes Socialistas) не позволили его поджечь[693]. Мола был убежден, что его арестуют за преследование республиканской оппозиции, и неделю скрывался в Толедо, в поместье знакомого аристократа[694]. Несмотря на гонения со стороны республиканцев, он не стремился к восстановлению монархии, так как бегство короля вызвало у него глубокое отвращение. Более того, по мнению Серрано Суньера, он как генеральный директор безопасности «видел такие вещи, как слабость, дезертирство и трусость, и, возможно, именно поэтому в нем больше не осталось монархического пыла»[695].

21 апреля он сдался военному министру Мануэлю Асанье. Несмотря на то что Мола присягнул на верность Республике, он был арестован и заключен под стражу; позднее он писал о «сырой и вонючей камере» в военной тюрьме. 22 апреля он давал показания в суде о событиях 25 марта. Как принято думать, он утверждал, что приказ использовать Гражданскую гвардию был отдан министром внутренних дел маркизом де Ойосом[696]. Он стал объектом мести одного из тех, кто пострадал в тот период, пока он занимал пост генерального директора безопасности; этим человеком был Анхель Галарса Гаго из ультраякобинской Республиканской радикально-социалистической партии. 15 апреля Галарса стал генеральным прокурором (Fiscal General del Estado), и ему было что припомнить Моле[697]. За участие в прореспубликанском заговоре в декабре 1930 г. Галарса был заключен в тюрьму; его особенно возмущало то, что он получил срок больший, чем его сообщники. В пылу борьбы с монархией звучали призывы наказать бенефициаров старого режима, и в результате в июле 1930 г. в мадридском клубе Ateneo была создана неофициальная «комиссия по ответственности»; ее создатели рассчитывали привлечь к суду Альфонсо XIII и пособников диктатуры. В состав комиссии входили шесть будущих членов временного правительства Республики: Асанья, Фернандо де лос Риос, Прието, Марселино Доминго, Маура и Алькала Самора; придя к власти, они реализовали ее постановления. Идея привлечения к ответственности пользовалась популярностью, но одновременно этот опасный прецедент расколол республиканскую коалицию и создал для нее много врагов, среди которых особенно выделялся Мола[698].

Галарса распорядился отдать Молу под суд за «преступную халатность» при подавлении демонстрации в Сан-Карлосе. Моле было предъявлено обвинение и вынесен приговор, но 28 апреля его адвокаты подали протест, ссылаясь на то, что он не может нести ответственность за подавление студенческой демонстрации на медицинском факультете. 1 мая в ходе суда над Молой был допрошен маркиз де Ойос. Он утверждал, что не давал никаких конкретных распоряжений, кроме приказа о прекращении беспорядков. 3 июля Верховный трибунал (Tribunal Supremo) отменил постановление о заключении Молы под стражу, и он был освобожден[699]. На воле он провел всего один день, так как Галарса, ставший 13 мая новым генеральным директором безопасности, приказал повторно его арестовать. До суда, который так и не состоялся, Мола по-прежнему значился в списке бригадных генералов под номером 31, однако не имел никакой должности. Можно представить, насколько он был разъярен[700]. Генерал Беренгер уже был арестован за различные правонарушения, прежде всего в связи с его действиями в качестве военного министра во время краткого процесса над Галаном и Гарсией Эрнандесом. Из-за этих арестов правые все больше убеждались, что Республика им просто мстит[701]. В глазах африканистов Мола был героем марокканской кампании, который как генеральный директор безопасности всего лишь выполнял свою работу, борясь с подрывной деятельностью. Позже Мола выразил свою ненависть к Ateneo в речи в Вальядолиде в октябре 1936 г.: «Мы просто смахнули все воздушные замки, выстроенные глупыми интеллектуалами из этой лавки старьевщика»[702].

Летом 1931 г. Леррус и другие министры выразили протест в связи с содержанием Молы под стражей; Прието назвал это «чудовищным», с учетом того что жена Молы ждала четвертого ребенка. 5 августа Асанья заменил ему тюремное заключение на домашний арест[703]. Неудивительно, что теперь, когда Мола видел на руководящих должностях тех, кого он еще недавно преследовал, он испытывал самые недобрые чувства к Республике и лично к Асанье, не говоря уже о его обиде на Альфонсо XIII, которого он считал трусливым дезертиром. Эта ненависть еще больше усилилась после того, как в результате военной реформы Асаньи были пересмотрены решения о присвоении ему званий полковника и бригадного генерала. Оба повышения были сочтены недостаточно обоснованными. Хотя он и сохранил чин бригадного генерала, но опустился в списках на присвоение следующего звания до той позиции, на которой он был бы, если бы его повышали за выслугу лет. При этом 10 августа 1932 г. он был переведен во Второй резерв, что фактически означало принудительную отставку. Если в начале 1932 г. он был номером 10 в списке бригадных генералов, то теперь самым унизительным образом скатился до номера 240 в списке Второго резерва. То, что это произошло в день неудавшегося мятежа генерала Санхурхо, в котором он не участвовал, кажется, было простым совпадением[704]. Формально решение было принято на основании указа от 9 марта 1932 г., в соответствии с которым любой генерал, который более шести месяцев не имел должности, подлежал переводу во Второй резерв. Должно быть, Мола испытал много неприятных эмоций, пока несколько месяцев безуспешно ожидал назначения. Предполагается, что эта жесткая мера Асаньи была ответом на постановление Верховного трибунала, освободившее Молу от ответственности за события марта 1931 г.[705] Несомненно, это решение, которое, как казалось, было продиктовано исключительно мстительностью, не могло не заставить Молу, получавшего параноидальные отчеты Карлавильи и досье РОВС, еще больше уверовать в то, что установление Республики было делом рук евреев и масонов.

Выйдя в отставку, Мола занялся своим хобби – изготовлением деревянных игрушек, особенно моделей кораблей и фигурок солдат, в чем неплохо поднаторел. Кроме того, под псевдонимом У. Хупер он выпустил руководство по игре в шахматы. Не будучи сам шахматистом, он написал его за три недели на основе других учебников. Его книга имела огромный успех в Южной Америке и принесла ему много денег[706]. Его агиографы намекали, что он был вынужден заниматься всем этим из-за бедности. На самом же деле с 22 апреля 1931 г. до 10 августа 1932 г., пока он не занимал никакой должности, он получал 80% своего генеральского жалования. После 11 августа 1932 г., когда он был переведен во Второй резерв, эта сумма была сокращена до 75%[707]. Кроме того, он, видимо, лишился некоторых дополнительных выплат, связанных с нахождением на действительной службе. Впрочем, в этот период он написал еще три тома весьма успешных мемуаров: «Что я узнал» (Lo que yo supe), «Буря, затишье, интриги и кризис» (Tempestad, calma, intriga y crisis) и «Крах монархии» (El derrumbamiento de la monarquía). В конце 1931 г. в первом из них он писал, что присланная из Франции брошюра заставила его очнуться и осознать угрозу масонства: «Когда, исполняя свои обязанности, я расследовал вмешательство масонских лож в политическую жизнь Испании, я понял, какая огромная сила имелась в их распоряжении, не внутри самих лож, а благодаря могущественным фигурам, которые манипулировали ими из-за рубежа, – евреям». Правый журнал Acción Española отметил выход этой книги восторженной девятистраничной рецензией Эухенио Вегаса Латапие, одного из его основателей и ярого сторонника насильственного свержения Республики[708].

К тому времени, когда Мола приступил к написанию второго тома, «Буря, затишье, интриги и кризис», он стал еще откровеннее в своих нападках на масонов и евреев. Он давал понять, что, помимо отчетов генерала Миллера, на его позицию повлияли антимасонские работы отца Тускетса и «Протоколы сионских мудрецов». Например, Мола писал, что нестабильность, которая привела к созданию Республики, была вызвана «ненавистью расы, реализуемой через ловко управляемую организацию. Я имею в виду конкретно евреев и масонство. Это основная проблема, все остальное второстепенно». Он объяснял предполагаемую ненависть евреев к Испании тремя мотивами: «Это зависть, вызываемая у них любым народом, имеющим свое отечество; наша религия, к которой они испытывают неутолимое отвращение, потому что из-за нее они рассеяны по всему миру; и память об их изгнании». Затем он странным образом увязывал эти «мотивы» с масонством: «Таковы три вершины масонского треугольника испанских лож»[709]. Миллер продолжал посылать Моле свои отчеты и после начала гражданской войны[710], а Мола, кажется, считал «Протоколы» полностью достоверным документом[711].

В декабре 1933 г. Мола дописал свою книгу «Прошлое, Асанья и будущее» (El pasado, Azaña y el porvenir). Она была выдержана в духе жесткой полемики и демонстрировала ту враждебность к Республике в целом и к Асанье в частности, которая была присуща многим военным. Асанья, по словам Молы, был «ярым противником военных», «холодным, сектантом» и «тщеславным человеком, который нес с собой больше ненависти, чем добрых намерений». Мола писал: «С той минуты, как он занял пост министра обороны, он посвятил себя разрушению, нет, уничтожению армии»[712]. Мола был потрясен тем, что он считал непатриотичным антимилитаризмом левых, и объяснял это различными причинами, главным образом такой:

Нации, находящиеся в упадке, являются излюбленными жертвами паразитических международных организаций, которых, в свою очередь, эксплуатируют великие державы, пользующиеся ситуацией в слабых странах, где такие организации имеют наибольший успех, – точно так же, как нездоровые организмы являются самой плодородной почвой для размножения опасных микробов. Показательно, что все такие организации манипулируются, если не в прямом смысле направляются, евреями.

Организации, о которых я говорю, представляют собой самого страшного врага национальных чувств разных народов.

Как только мы узнаём истинную цель этих организаций, мы понимаем, что их самые активные усилия направлены против военных учреждений, поскольку они считают их оплотом националистической идеи. Евреев, прилежных организаторов этих кампаний, не волнует уничтожение страны, или десяти стран, или всего мира, потому что они, обладая исключительной способностью извлекать выгоду из величайших катастроф, просто выполняют свою программу. То, что произошло в России, является показательным примером, который очень важен для Гитлера. Канцлер Германии – фанатичный националист – убежден, что его народ не сможет вновь подняться, пока евреи и паразитические организации, которые они контролируют или на которые влияют, остаются внутри страны. Вот почему он преследует их без пощады[713].

Угрюмый и застенчивый Мола ранее не отличался особой популярностью. С выходом этого бестселлера он стал предметом восхищения для самых реакционных африканистов[714].

В апреле 1934 г. амнистия, объявленная правительством Алехандро Лерруса, позволила Моле вернуться на действительную службу в армию. Во второй половине года он трижды писал своему другу и наставнику генералу Санхурхо, выражая обеспокоенность тем, что правительство радикалов утрачивает способность обеспечивать порядок в обществе. Он не участвовал в репрессиях после октябрьских событий в Астурии и Каталонии. Тем не менее, опасаясь, что побежденные левые могут снова подняться, он еще раз написал Санхурхо о своих опасениях в связи с действиями левых партий и каталонских сепаратистов[715]. В мае 1935 г. новый военный министр Хиль-Роблес отменил нововведения Асаньи. Чтобы правительство могло эффективнее подавлять недовольство, он назначил Франко начальником генерального штаба и передал ему все рычаги управления министерством, так как сознавал, что плохо разбирается в военных делах. Франко провел чистку старших офицеров армии от лояльных республиканцев и повысил в должности известных противников прежнего режима. Летом 1935 г. он назначил Молу военным комендантом Мелильи, а в конце года поставил его во главе всех испанских войск в Марокко. Использование Африканской армии в репрессиях в Астурии сделало ее еще более враждебной к левым. Пользуясь этим заделом, Мола в течение шести месяцев готовил Африканскую армию к той роли, которая отводилась ей в европейской части Испании на случай восстания. В течение этого периода они с Франко расставили на ключевые должности многих полковников, которые в июле 1936 г. сыграют важнейшую роль в мятеже[716]. На Пиренейском полуострове Франко также делал многое для подготовки последующих действий военных. Были выстроены укрепления, позволявшие контролировать Мадрид; проводились учения, в ходе которых отрабатывались операции против представителей рабочего класса. К восторгу Санхурхо, Франко тайно перевез Молу в Мадрид и устроил его в уединенном кабинете в военном министерстве, где тот готовил оперативные планы использования колониальной армии для подавления выступлений левых[717].

Победа Народного фронта на выборах 16 февраля 1936 г. непосредственно затронула Молу пять дней спустя, когда новый военный министр генерал Карлос Маскелет представил кабинету министров кандидатов на несколько позиций. В частности, Франко назначался командующим гарнизона Канарских островов, Годед – командующим гарнизона Балеарских островов, а Мола – военным губернатором Памплоны. Назначение Молы в Памплону было самым недальновидным из этих решений. Столица Наварры была центром движения карлистов и его ополчения, «Рекете». В результате Мола оказался там, откуда очень удобно было строить планы восстания по всей европейской части Испании.

Мола счел свой перевод не только мерой предосторожности со стороны правительства, но и личным оскорблением от ненавистного Мануэля Асаньи, который стал премьер-министром. Он был особенно разъярен тем, что, когда он покидал Сеуту, его осыпала ругательствами толпа прореспубликански настроенных зевак, которые пришли порадоваться его отъезду[718]. Вдобавок большинство ветеранов-африканистов опасались как того, что после победы Народного фронта их могут начать преследовать за совершенные в Астурии зверства, так и того, что власти могут вернуться к реализации решений Асаньи о пересмотре порядка повышения в должности. В этом отношении никто не мог чувствовать себя более уязвимым, чем Мола, с учетом яростных оскорблений в адрес Асаньи в опубликованной им книге. Перед тем как покинуть Африку 4 марта, Мола передал руководство заговором в Марокко подполковнику Хуану Ягуэ – командиру Иностранного легиона в Сеуте[719]. Еще 3 марта он написал Санхурхо письмо, в котором выражал безоговорочную преданность и заявлял, что не будет участвовать ни в каких попытках переворота без его приказа[720]. По пути в Памплону он провел восемь дней в Мадриде, где 8 марта участвовал в важной встрече генералов, а также связался с полковником Валентином Галарсой Моранте, главой организации правых заговорщиков Испанского военного союза, и ключевыми гражданскими деятелями, такими как Кальво Сотело, Хуан де ла Сьерва и Антонио Гойкоэчеа. Он также возобновил связи со своими прежними подчиненными в полиции, особенно с Мартином Багенасом, которому предстояло сыграть огромную роль в подготовке переворота[721].

Несмотря на то что на решающей встрече 8 марта в Мадриде генералы Мола, Франко, Оргас, Вильегас, Фанхуль и Варела говорили о необходимости «спасти Испанию», их негодование было вызвано потерей руководящих позиций и ненавистью к прогрессивной Республике. Те, кто присутствовал на встрече, обязались начать действовать, если Народный фронт распустит Гражданскую гвардию или сократит размер офицерского корпуса, если произойдет революция или если Ларго Кабальеро получит возможность сформировать правительство. Варела, утверждавший, что говорит от имени Санхурхо, заявил, что для успеха всего дела достаточно будет решительных шагов в одном только Мадриде. Более пессимистично настроенный Мола, в отличие от него, был обеспокоен тем, что подготовка к перевороту в европейской части страны продвигалась хуже, чем в Африке. Более того, он отстаивал необходимость скоординированного гражданско-военного выступления в провинциях[722].

Несмотря на сомнения Молы, остальные согласились, что Варела, при содействии Оргаса, должен быть готовым начать переворот 20 апреля. Однако их план стал известен органам безопасности. Варела был отстранен от действительной службы и помещен под домашний арест в Кадисе. По приказу Санхурхо все материалы по подготовке мятежа Варелы и Оргаса – карты, имена и пояснения к ним – были переданы Моле. Учитывая его работу с гарнизонами в Африке, разведывательную сеть, которую он контролировал через Мартина Багенаса, и его прусскую эффективность, он явно был тем человеком, который мог организовать выступление. В конце мая Санхурхо официально назвал Молу лидером мятежников. Он мог рассчитывать на бесценную помощь Галарсы, известного среди товарищей под прозвищем «Техник»[723].

Когда Мола прибыл в Памплону, он поделился с исполняющим обязанности военного губернатора полковником Хосе Солчагой своими опасениями, что в армии слишком много сомневающихся. Среди них он назвал и «Франкито». Говорят, когда они встретились за пару дней до отъезда по местам службы, Франко сказал ему: «Ты выступай первым, а я выступлю после тебя»[724]. Сам Мола был крайне осторожен. Галарса знал, что за ним следит полиция, и предупредил Молу, что в Испанском военном союзе есть правительственные агенты[725].

Сомнения Молы в успешности их дела развеял финансист Хуан Марч. Он оказывал Моле и другим щедрую моральную и финансовую поддержку[726]. Марч глубоко ненавидел Республику и пришел в восторг, когда ему рассказали о встрече генералов-заговорщиков 8 марта; однако его встревожили сообщения об их опасениях, особенно в случае Молы, который, как утверждалось, произнес: «Ради Отечества я готов рискнуть жизнью, но не хлебом с маслом». Марш передал ему следующее: «Вы не должны беспокоиться о своей семье. Если с вами что-нибудь случится, Хуан Марч позаботится о ней. Более того, он гарантирует вам один миллион песет авансом». Это позволило Моле устроить жену и четырех детей в Биаррице[727]. Даже помимо этих личных обстоятельств, Мола теперь не сомневался в содействии Хуана Марча, а также в том, что Кальво Сотело и Гойкоэчеа, как и еще несколько наваррских и баскских финансистов и промышленников, выделят на нужды мятежа значительные суммы[728].

Республиканское правительство надеялось, что перевод из Марокко в небольшой гарнизон в Памплоне нейтрализует Молу. Предполагалось, что он почти не будет контактировать с крайне реакционными местными карлистами. В конце концов, он часто рассказывал коллегам-офицерам, что карлисты убили его деда как либерала[729]. Между тем Мола по-прежнему держал в руках основные нити заговора, сохраняя уверенность в самых влиятельных офицерах в Марокко, а также в своей полицейской сети. Он прибыл в Памплону 14 марта, а уже через три дня местные офицеры познакомили его с Бернардо Феликсом Маисом, тридцатишестилетним местным строительным подрядчиком, который стал его первым контактом среди карлистов. Они нашли общий язык сразу, как только выяснили, что с одинаковым энтузиазмом относятся к «Протоколам сионских мудрецов» и работам Хуана Тускетса. Маис пришел в восторг, когда Мола, который все еще получал из Парижа параноидальные антикоммунистические отчеты РОВС, сказал ему: «Мы противостоим врагу, который не является испанцем». Маис, чьи мемуары содержат обширные выдержки из «Протоколов», считал неизбежной войну не на жизнь, а на смерть между христианами и марионетками евреев, «великим зверем – сплоченными ордами, выходящими из болота зла». Текущую политическую ситуацию Маис оценивал еще радикальнее: «По всей Испании действуют отряды зараженных бешенством существ, которые ищут, как бы вонзить свои грязные зубы в христианскую плоть»[730]. Другим важным местным соратником Молы стал Раймундо Гарсия-и-Гарсия, известный как Гарсиласо, редактор газеты Diario de Navarra и депутат кортесов. Как и Маис, он разделял крайне правые взгляды Тускетса. Они с Молой уже встречались в Марокко. В Африке же он подружился и с Санхурхо. В 1936 г. он как депутат кортесов смог помочь наладить контакт между Санхурхо и Молой, действуя как посредник между ними[731].

Выступление военных 17–18 июля 1936 г. было подготовлено тщательней всех предыдущих попыток переворота. Уроки неудачного мятежа Санхурхо 10 августа 1932 г. были отлично усвоены. Мола стремился к скоординированному захвату контроля над гарнизонами во всех 50 провинциях Испании и быстрому уничтожению организованного рабочего движения. В течение нескольких месяцев он издал ряд секретных инструкций, где был описан план террора, который должны были развязать мятежники. Пять из этих инструкций обозначались порядковыми номерами; кроме них существовали дополнительные инструкции специально для вооруженных сил и для Марокко. Первая инструкция, составленная в конце апреля 1936 г., определяла «цели, методы и последовательность действий». Из нее не следовало, что мятеж был вызван религиозными соображениями или стал реакцией военных на беспорядки. Основанием для выступления была названа победа левых на выборах и возникшая вследствие этого угроза принятия реформаторских законов. Залогом победы над численно превосходящим противником мог стать только безжалостный политический террор:

Нужно осознавать, что для быстрой победы над врагом, который силен и хорошо организован, потребуется максимально жесткое насилие. Разумеется, все лидеры политических партий, обществ и профсоюзов, не связанных с нашим движением, будут заключены в тюрьму и подвергнуты примерному наказанию, чтобы задушить в зародыше бунты или забастовки[732].

Мола рассматривал террор в первую очередь как средство подавления любого возможного сопротивления на пути к власти, но также и как способ «очистить» Испанию от пагубных левых элементов. Однако террор в итоге систематически использовался и в тех из контролировавшихся им районов, где не было серьезной опасности слева. Одним из его первых распоряжений стал приказ о казни его собственного шофера, потому что он подозревал его в симпатиях к Народному фронту[733]. Ненависть к Республике, которая лежала в основе всех этих инструкций, была ярко продемонстрирована им в радиообращении от 27 февраля 1937 г. Республика представлялась ему инструментом, с помощью которого «международное еврейство и сектантское масонство» стремились уничтожить Испанию: «Вторая Республика родилась, и, поскольку она была зачата во грехе предательства, она родилась чахлой, уродливой, ублюдочной; это был скорее выкидыш, чем рождение, и, как выкидыш, она была обречена на гибель и погибла»[734].

Во второй секретной инструкции, датированной 25 мая, излагалась невиданная ранее стратегия. Во всех прежних попытках переворота центральное место отводилось Мадриду, откуда колонны должны были двинуться на завоевание остальных частей Испании. Мола осознавал, насколько трудно будет поставить под контроль столицу; его план состоял в том, чтобы атаковать Мадрид колоннами из городов вроде Бургоса, Вальядолида, Сарагосы и Валенсии, где, как он был уверен, мятежников будет ждать успех. В южных городах, которые вызывали у него сомнения, он планировал задействовать Африканскую армию. Инструкции Молы марокканским частям были чрезвычайно жестокими. 24 июня он отправил одно из своих самых откровенных и определяющих сообщений Ягуэ, которого он оставил там ответственным за заговор, а теперь называл «главой всех сил в Марокко… до прибытия обладающего должным престижем генерала». В этом сообщении говорилось, что, полностью доверяя Ягуэ, он уполномочил его осуществить переворот так, как тот сочтет нужным, хотя и приказал ему действовать «с максимальной жестокостью, поскольку любое колебание может привести только к неудаче»[735]. Ягуэ с энтузиазмом отвечал: «Я настроен оптимистично… Молодежь уже на улицах, они убивают и умирают за свои идеалы. Лучшие, самые сильные, самые храбрые победят и будут править железной рукой, потому что они достигли всего храбростью и кровью»[736]. Через шесть дней после первого сообщения с инструкциями Ягуэ получил еще 25 более конкретных указаний, в соответствии с которыми он должен был действовать не только в Марокко, но позже и в европейской части Испании. Среди них были приказы задействовать марокканских наемников и Иностранный легион, использовать Фалангу для обеспечения общественного порядка (что означало свободу действий при проведении репрессий) и «устранять левые элементы, коммунистов, анархистов, профсоюзных деятелей, масонов и т. д.»[737].

В середине мая неутомимый Ягуэ отправил в Памплону эмиссара, подполковника Сеги, чтобы сообщить Моле, что марокканские гарнизоны готовы к мятежу[738]. 25 мая Мола составил свой второй набор секретных инструкций – стратегический план региональных выступлений, за которыми должны были последовать согласованные атаки на Мадрид колоннами, двигающимися из провинций[739]. Тем не менее, судя по его длинному письму Санхурхо от 4 июня, Мола был настроен крайне пессимистично из-за очевидного отсутствия поддержки переворота со стороны гражданского населения. Он писал, что нужно спровоцировать как можно больше насилия, чтобы втянуть левых в процесс эскалации террора и репрессий, посеяв тем самым панику справа[740]. 1 июля он жаловался, что «несмотря на все усилия, приложенные для того, чтобы спровоцировать две противоборствующие стороны на насильственные действия, которые мы могли бы использовать в качестве предлога, они до сих пор – даже с учетом содействия некоторых политических элементов – не принесли достаточных результатов, потому что все еще хватает идиотов, которые верят в сосуществование с представителями масс, контролирующими Народный фронт»[741].

Решающим моментом стало достижение 1 июня договоренности о сотрудничестве с генералом Гонсало Кейпо де Льяно. В качестве генерального директора пограничных сил Кейпо имел право на передвижение по всей Испании[742]. Мола не слишком симпатизировал идеологии карлизма, но отлично понимал, что нуждается в этой, как он говорил, «важной и незаменимой национальной силе». Зная, что в тех полках, которые находились в его распоряжении, было много призывников из Астурии, которые с большой вероятностью могли оказаться социалистами, он хотел укрепить их ряды полутора – двумя тысячами фанатиков-карлистов[743].

Однако его беспокоило то, что помощь карлистов предлагалась на неприемлемых условиях, которые «сделали бы нас в момент победы пленниками этого политического сектора». Он был в ярости из-за неуступчивости лидера карлистов Мануэля Фаля Конде. Мола не хотел отказываться от своего видения будущего, хотя бы потому, что ради поддержки со стороны генерала Мигеля Кабанельяса, командующего гарнизоном Сарагосы, он уже был вынужден взять на себя обязательство сохранить флаг Республики и ее гимн, «Гимн Риего», а также назначить выборы, которые определят будущее Испании. Мола отчаянно нуждался в 12 000 винтовок и 1 млн патронов и потому был вынужден обратиться к Кабанельясу, который был депутатом от Хаэна в кортесах и одним из тех масонов, которых Мола считал врагами Испании[744]. В своей секретной инструкции от 5 июня он заявил, что после победы мятежников будет учреждена военная директория, которая не станет менять республиканский строй[745].

Успеху заговора способствовало благодушие правительства, не реагировавшего на неоднократные предупреждения. Генеральный директор безопасности Хосе Алонсо Мальоль вел неустанную борьбу с фалангистским терроризмом и пристально следил за деятельностью враждебно настроенных офицеров. В мае он передал Асанье и Касаресу Кироге список из более чем 500 заговорщиков, которых, по его мнению, следовало немедленно арестовать. Асанья и Касарес бездействовали, так как опасались возможной ответной реакции. Мальоль прямо указывал на Молу, но ничего не было сделано. Вскоре после своего назначения премьер-министром Касарес проигнорировал информацию от наваррского коммуниста Хесуса Монсона о том, что карлисты накапливают запасы оружия[746]. Беспечность Касареса побудила Молу, который и так был склонен к риску и, казалось, наслаждался опасностью, действовать еще более откровенно[747]. В известной мере его защищал его бывший подчиненный Сантьяго Мартин Багенас, который руководил шпионской сетью заговорщиков. Хотя Мартин Багенас находился в принудительном отпуске, он поддерживал связь со своими коллегами в Генеральном управлении безопасности и поставлял Моле панические, чтобы не сказать вымышленные, отчеты о деятельности, якобы ведущейся советскими агентами в Испании. Куда важнее было то, что он мог предупреждать Молу о любых инспекциях, планировавшихся в Памплоне, и это позволяло тому заблаговременно скрывать все компрометирующие улики[748]. Алонсо Мальоль имел серьезные основания подозревать, что в Памплоне готовится заговор; поздно вечером 3 июня он прибыл в город с 60 полицейскими и несколькими подразделениями Охранно-штурмового корпуса (Cuerpo de Seguridad y Asalto) из соседних провинций. Формально целью миссии был захват вооружения, поступавшего через границу контрабандой, но на самом деле задача заключалась в том, чтобы ликвидировать заговор. Мола был заранее предупрежден Мартином Багенасом, и люди Алонсо Мальоля не нашли ничего компрометирующего[749]. 15 июня в монастыре Ираче, неподалеку от города Эстелья в Наварре, Мола провел тайную встречу с командующими гарнизонами Памплоны, Логроньо, Витории и Сан-Себастьяна. Узнав об этом, мэр Эстельи проинформировал гражданского губернатора Наварры, который отправил к монастырю отряды Гражданской гвардии. Когда губернатор обратился к Касаресу Кироге за дальнейшими указаниями, премьер-министр с возмущением приказал отвести гвардейцев, заявив, что Мола – лояльный республиканец, которого власти обязаны уважать[750].

В конце июня Мола распределил обязанности между заговорщиками. Предполагалось, что Франко будет командовать восстанием в Марокко, Кабанельяс – в Сарагосе, сам Мола – в Наварре и Бургосе, Саликет – в Вальядолиде, Вильегас – в Мадриде, Гонсалес Карраско – в Барселоне, Годед – в Валенсии. Годед настоял на обмене городами с Гонсалесом Карраско[751]. Мола и другие заговорщики не хотели начинать без Франко, несмотря на его колебания. Как командующий Легионом, глава Военной академии и начальник генерального штаба, Франко пользовался особым авторитетом в офицерском корпусе. У переворота было мало шансов на успех без марокканской армии, которая была безоговорочно предана Франко. Франко колебался, тогда как Мола все больше приходил в ярость. 8 июля один из главных заговорщиков, генерал Альфредо Кинделан, сумел коротко переговорить с Франко по телефону и, к своему ужасу, узнал, что тот все еще не готов присоединиться. Мола был проинформирован об этом два дня спустя[752]. 12 июля, в день, когда самолет, который должен был доставить его с Канарских островов в Марокко, достиг Касабланки, Франко отправил Кинделану в Мадрид закодированное сообщение для передачи Моле. В нем говорилось: «Geografía poco extensa» («География не очень обширна»), и это означало, что он отказывается присоединиться к мятежу на том основании, что, по его мнению, обстоятельства пока недостаточно благоприятны. Кинделан получил эту шифровку 13 июля. На следующий день он переправил ее Моле в Памплону через светскую красавицу Елену Медину Лафуэнте Гарви, которая, как и Консуэло Олагуэ с Луизой Белоки, была связной заговорщиков. Медина зашила ее в пояс своего платья. Прочитав сообщение, Мола впал в неистовство и в гневе швырнул его на землю, но, остыв, приказал разыскать пилота Хуана Антонио Ансальдо и отправить с ним в Марокко Санхурхо, чтобы тот выполнил то, чего ожидали от Франко. Мола сообщил заговорщикам в Мадриде, что на Франко рассчитывать не следует. Однако два дня спустя пришло еще одно сообщение, что Франко снова в деле[753].

16 июля непосредственный начальник Молы, генерал Доминго Батет, глава военного округа Бургос, имел с ним непростой разговор в монастыре Ираче. Мола дал Батету честное слово, что не будет ввязываться ни в какие авантюры и не станет принимать участие в подрывной деятельности. Когда он все же поднял мятеж и Батет позвонил, чтобы усовестить его, Мола заявил, что предприятие по спасению Отечества – это не авантюра и не подрывная деятельность. Позже он прокомментировал это так: «Тогда я солгал Батету, сознавая, что мое слово и моя честь значат меньше, чем интересы Испании»[754].

Неуверенность в гражданской поддержке восстания и готовности Франко принять в нем участие настолько удручали Молу, что он подумывал отказаться от всего проекта[755]. И эти сомнения, и его жестокость нашли отражение в пятой секретной инструкции от 20 июня, которая включала следующую угрозу: «Робких и колеблющихся необходимо предупредить, что те, кто не с нами, – те против нас и будут считаться врагами. К тем товарищам, которые не являются товарищами, победоносное движение будет беспощадным»[756]. С его стороны было безответственно продолжать подготовку, зная, что, если мятеж не сможет добиться немедленного успеха, последует долгая и кровавая гражданская война. 15 июля во время ежегодной фиесты Сан-Фермин Мола пребывал в полном отчаянии из-за новостей, которые привез в Памплону его младший брат Рамон. Тридцатидевятилетний пехотный капитан Рамон Мола служил в Барселоне и был связным Эмилио с тамошними заговорщиками. Службы безопасности Женералитата раскрыли планы мятежников в Каталонии, и настроенный крайне пессимистично Рамон умолял брата воздержаться от дальнейших действий. Эмилио ответил, что уже слишком поздно, и приказал Рамону вернуться в Барселону. Это был фактически смертный приговор. Когда переворот, как и предсказывал Рамон, провалился, тот застрелился. После этого Мола ожесточился еще больше. При этом его нисколько не тронуло то, что президент Женералитата Луис Компанис спас жизнь его отцу, восьмидесятитрехлетнему отставному генералу Гражданской гвардии Эмилио Моле Лопесу[757].

Моле приходилось искать компромисс между противоречившими друг другу требованиями Кабанельяса с одной стороны и карлистов, которые хотели установить теократическую монархию, с другой, в то время как сам он мыслил в категориях республиканской военной диктатуры, признающей свободу вероисповедания. По словам Хосе Марии де Ирибаррена, сложности в отношениях с карлистами довели Молу до рассуждений о том, чтобы убить их лидера Фаля Конде и покончить с собой[758]. Он подготовил заявление об отставке из армии и подумывал о пенсии на Кубе[759]. Конфликт отчасти разрешился благодаря вмешательству Санхурхо, Гарсиласо и графа де Родесно. Значительно лучше складывались отношения Молы с Фалангой, которая, имея меньше возможностей, не была столь требовательна[760]. Трудно определить, насколько повлияло на ситуацию известие об убийстве Кальво Сотело 13 июля 1936 г., поскольку Мола впоследствии заявлял, что за восемь часов до этого он уже отдал Африканской армии приказ начать мятеж. Это убийство точно предопределило решение многих из тех, кто до этого колебался[761].

Несмотря на поток тревожных новостей, Касарес Кирога поначалу не осознал серьезности ситуации. Однако к 9 часам вечера 18 июля он ушел в отставку, а Асанья сформировал для умиротворения мятежников центристский кабинет во главе с умеренным республиканцем Диего Мартинесом Баррио. Тот сделал невероятный жест, позвонив Моле в 2 часа ночи 19 июля, чтобы предложить компромиссное решение. Такое обращение к генералу-мятежнику было для Мартинеса Баррио унизительным, но он пошел на эту жертву, чтобы избежать кровавой братоубийственной борьбы. Разговор был холодно-вежливым, но бесполезным. Мола отказался от предложенного ему места в кабинете министров на том основании, что было уже слишком поздно, поскольку примиренчество стало бы предательством по отношению к рядовым сторонникам и мятежников, и правительства[762].

19 июля был опубликован приказ Молы об объявлении военного положения в Памплоне, в котором говорилось: «Восстановление авторитета власти неизбежно требует, чтобы наказания были образцовыми и применялись без сомнений и колебаний в смысле как суровости, так и быстроты исполнения»[763]. Позже в тот же день он обратился к собранию всех алькальдов провинции Памплона:

Необходимо сеять террор. Мы должны создать впечатление господства, устраняя без угрызений совести и колебаний всех тех, кто думает не так, как мы. Трусости быть не должно. Если мы хоть на мгновение усомнимся и не сможем действовать с величайшей решимостью, мы не победим. Любой, кто скрывает коммуниста или сторонника Народного фронта или тем более им помогает, будет расстрелян[764].

Одной из первых жертв стал командующий Гражданской гвардией в Памплоне Хосе Родригес Медель, чье преступление заключалось в том, что он не нарушил своей клятвы верности законной власти. Когда он отказался присоединиться к выступлению военных, Мола пообещал ему, что он сможет спокойно покинуть город. Говорят, что чуть позже он сказал: «Мы должны ликвидировать этого ублюдка». Вскоре после этого Родригес Медель был застрелен гражданскими гвардейцами его гарнизона. Трое гвардейцев, которые отказались присоединиться к мятежу, также были расстреляны[765]. В середине августа Мола заявил группе журналистов: «Моя цель – восстановить Испанию и наказать жалких убийц, которые являются нашими противниками»[766].

Для Молы, как и для его соратников по заговору Франко и Кейпо де Льяно, испанский пролетариат был низшей расой наподобие марокканцев, которую нужно было покорить с помощью внезапного и бескомпромиссного насилия. В годы существования Республики они все больше утверждались в мысли, что между колонизированными марокканцами и испанскими рабочими нет никакой разницы. В начале войны Мола заявил: «Мы, и только мы, военные, должны начать это [т. е. мятеж]. Это наше право; такова национальная воля, потому что мы точно знаем масштаб нашей власти»[767]. На смену мечтам военных о создании новой Испанской империи пришла решимость покорить саму Испанию теми же методами, которые использовались в Марокко.

Однако, в то время как Франко и Кейпо осуществляли освоенный ими в Северной Африке показательный террор на юге Испании, Мола отвечал за репрессии в северных провинциях, где ситуация существенно отличалась. В Наварре, Алаве, восьми провинциях Старой Кастилии, трех провинциях Леона и четырех провинциях Галисии, а также в двух третях провинции Сарагоса и практически во всей провинции Касерес мятеж был успешно осуществлен за считаные часы или дни. В этих глубоко консервативных католических регионах, которые быстро перешли под контроль Молы, резню невозможно было оправдать якобы имевшими место зверствами левых или угрозой коммунистического переворота, как это делалось в Андалусии и Бадахосе. По сути, «преступления» казненных сводились к тому, что они проголосовали за Народный фронт и оказались не готовы признать свое подчиненное положение как рабочего или женщины[768]. Несмотря на то что сопротивление левых в областях, контролировавшихся Молой, было минимальным, карлисты, Фаланга и другие местные правые проводили репрессии и там. Это был кровавый хаос. Стремясь устранить «тех, кто думает не так, как мы», Мола распорядился, чтобы рьяные сотрудники вроде Гарсиласо составляли для него соответствующие списки. В число тех, кого ждали «образцовые наказания», помимо профсоюзных деятелей и членов левых партий, входили всевозможные эксцентрики – масоны, вегетарианцы, нудисты, спиритуалисты, эсперантисты. Все они должны были быть арестованы и если не убиты, то подвергнуты пыткам[769]. Передавая своему другу Хосе Марии Асконе второй экземпляр своего дневника, Ирибаррен указал в пояснительной записке, что Мола вычеркнул оттуда предложение «Эта война решит для нас аграрную проблему» – порыв, достойный Гонсало де Агилеры[770].

И все же, хотя он и отдал указание осуществлять показательный террор, всего через десять дней после начала мятежа Мола заметил своему секретарю Ирибаррену: «Каждая гражданская война ужасна, но эта характеризуется поистине чудовищной жестокостью»[771]. Похожий проблеск раскаяния можно заметить и в том, что он сказал 30 августа. Когда посетивший его в Вальядолиде Хиль-Роблес спросил, как идут дела, Мола обхватил голову руками и воскликнул: «Мы влипли по-крупному. Я бы отдал все, чтобы эта война закончилась к концу года и унесла всего сто тысяч жизней»[772].

Так как именно Мола отправил Хуана Ансальдо в Португалию за Санхурхо, весть о гибели генерала в результате крушения этого самолета 20 июля, наряду с новостями о поражениях Фанхуля в Мадриде и Годеда в Барселоне, повергла его в отчаяние. Перепады его настроения от безудержного оптимизма к суицидальному пессимизму позволяют заподозрить у него биполярное расстройство[773]. Через два дня после фатального происшествия с Санхурхо Мола переместил свою штаб-квартиру на юго-запад, в Бургос, избавившись таким образом от влияния карлистов. В своей первой речи в Бургосе он заявил, что контролирует всю Испанию, кроме Мадрида и Барселоны[774]. Он дал триумфальные интервью нескольким иностранным корреспондентам. 23 июля в беседе, то и дело прерываемой пальбой по казнимым республиканцам, он заверил американца Рейнольдса Паккарда и его жену Элеонору:

Вы можете быть уверены, что борьба закончится в течение следующих трех недель. Я говорю вам это, потому что, если бы я не был уверен, что эта революция увенчается успехом быстро и без большого кровопролития, я бы никогда не принял в ней участия.

Паккард описывал его как «высокого, невзрачного человека, который смотрел сквозь очки в черепаховой оправе и подыскивал слова, чтобы выразить свою мысль. Нам показалось, что он не способен на политическое лицемерие»[775].

Британский корреспондент Daily Express Сефтон Делмер увидел его таким: «Высокий, слегка сутулый, немолодо выглядящий аскет, который, со своими близорукими глазами за линзами очков, скорее соответствовал моим представлениям о папском секретаре, а не о генерале». «Источая оптимизм», Мола заявил Делмеру: «Мы контролируем всю Испанию, за исключением Мадрида, Барселоны и Бильбао, и мы возьмем Мадрид до конца месяца». Французскому журналисту он сказал, что точно сможет измором заставить Мадрид сдаться. Симпатизировавший делу мятежников Делмер записывал:

Каждую ночь ровно в два часа меня будили звуки выстрелов. Это расстрельные команды Молы ночь за ночью выводили своих пленников из переполненной тюрьмы, чтобы привести в исполнение смертные приговоры, вынесенные военными судами за сутки. И день за днем еще больше узников – гражданских лиц, а не взятых в плен солдат – занимали места убитых прошлой ночью[776].

24 июля Мола создал Хунту национальной обороны (Junta de Defensa Nacional) – временную военную директорию из семи человек. Он объявил своим подчиненным:

Как изначально и планировалось, в интересах нового режима должна быть создана Хунта национальной обороны. Если мы этого не сделаем немедленно, мы рискуем, что какая-то другая группа нас опередит. В настоящее время я больше ничего сообщить не могу.

Эти слова свидетельствуют, что уже тогда он думал в терминах соперничества с Франко и Кейпо[777]. Изначально планировалось создать правительство во главе с Санхурхо. Гойкоэчеа и другие представители монархической группы «Испанское обновление» убедили Молу, что директория, состоящая исключительно из военных, позволит избежать политических дрязг. В состав этой директории вошли генералы Мола, Мигель Понте, Фидель Давила и Андрес Салике, а также два полковника Генерального штаба – Федерико Монтанер и Фернандо Морено Кальдерон. Ее номинальным главой стал Мигель Кабанельяс – после смерти Санхурхо старший по званию в лагере мятежников. Франко в состав Хунты национальной обороны Мола не включал до 3 августа[778].

Из Памплоны он уехал в сопровождении некогда крайнего левака, а позже представлявшего Сьюдад-Реаль депутата от Радикальной партии Хоакина Переса Мадригала. Этот бывший член группы, известной как «дикие кабаны», продемонстрировал поразительное лицемерие и прозорливость, явившись в Памплону 18 июля в поисках «очищения и искупления». Установив контакт с графом де Родесно и Гарсиласо, он смог проникнуть в штаб Молы[779]. Позже он вспоминал, что сыграл свою крошечную роль в создании Хунты национальной обороны. По его версии, Мола сначала собирался поставить во главе нее Севериано Мартинеса Анидо. Перес Мадригал утверждал, что это именно он убедил Молу, что Кабанельяс – более удачная кандидатура, указав, что Мартинес Анидо чересчур жесток, и представив тот факт, что соратники по мятежу считают Кабанельяса опасным либералом, как потенциальное преимущество с точки зрения международной репутации. На самом деле Мола назначил Кабанельяса главой Хунты национальной обороны своим единоличным решением – не как старшего по званию, а желая отстранить его от активного командования в Сарагосе. Мола посетил Сарагосу 21 июля и был неприятно поражен, обнаружив, что Кабанельяс недостаточно рьяно борется с оппозицией. После того как Кабанельяс был убран из Сарагосы, Мола поручил Пересу Мадригалу обеспечить, чтобы тот не вертелся под ногами, так что Перес таскал его в бесконечные пропагандистские поездки по контролируемой мятежниками зоне[780].

Истинные цели мятежников стали понятны именно в тех районах Испании, где военный переворот почти не встретил или вовсе не встретил сопротивления. Эти цели предполагали уничтожение всего, что олицетворяла Республика, будь то вызов привилегиям землевладельцев, промышленников, католической церкви и армии или прогрессивные реформы Республики в области образования и прав женщин. Казни профсоюзных деятелей, членов левых партий, выборных представителей муниципальной власти, республиканских чиновников, школьных учителей и масонов, которые не совершали никаких преступлений, обозначились термином «превентивное уничтожение»[781]. Уже на раннем этапе Мола связался с Хосе Морено, главой Фаланги в Наварре, чтобы подключить его людей к бойне. Лозунгом наваррской Фаланги были слова: «Товарищ, ты обязан преследовать иудаизм, масонство, марксизм и сепаратизм. Жги их книги и плакаты!»[782] Когда Моле сообщили об их зверствах, он якобы ответил: «Я, как и вы, сожалею о подобных вещах, но мне нужна Фаланга, и поэтому мне пришлось передать ей некие полномочия». Совершенно очевидно, что он поощрял такие убийства[783].

На самом деле именно в Наварре Мола наконец смог полностью поверить в успех. Там был убит каждый десятый из голосовавших за Народный фронт, всего 2822 мужчины и 35 женщин[784]. 19 июля Мола отправил колонну из 1800 человек под командованием полковника Франсиско Гарсии Эскамеса из Памплоны в Логроньо, где они развязали массовые репрессии[785]. Гражданским губернатором провинции Логроньо Мола назначил капитана артиллерии Эмилио Беллода Гомеса, дав ему такое наставление: «Будь с ними суров, очень суров». Беллод ответил: «Не волнуйтесь, генерал, именно так я и поступлю». Почти все казни были проведены в период между 19 июля и январем 1937 г., когда Беллод был наконец отозван, причем большинство из них были внесудебными. Левых ожидали избиения и пытки, тюремное заключение и смерть. Женщин иногда тоже убивали, а женам казненных левых брили головы; их заставляли пить касторовое масло, а зачастую насиловали или подвергали другим формам сексуального унижения. В столице провинции городе Логроньо провинциальная тюрьма и муниципальное кладбище вскоре оказались переполненными. К концу декабря в провинции было казнено около 2000 человек, в том числе более сорока женщин. За всю войну доля казненных там достигла 1% населения[786]. Не менее жестокие репрессии были развернуты в Галисии. Даже на фоне провинций Старой Кастилии массовые репрессии по всей Галисии были несоразмерны крайне ограниченному масштабу сопротивления, что можно считать знаком осознания мятежниками своей собственной нелегитимности[787]. В Галисии было казнено более 4500 человек, в том числе 79 женщин[788].

Вскоре столь же безудержное насилие воцарилось по приказу Молы и в других провинциях. Одним из его ближайших и самых надежных соратников был генерал-майор Андрес Саликет Сумета, который организовал мятеж и последующие репрессии в Вальядолиде. Саликет использовал отряды фалангистского ополчения, чтобы подавлять левое сопротивление по всей провинции. С конца лета и на протяжении всей осени любой из тех, кто работал в левой или либеральной партии, муниципальном совете или профсоюзе, мог быть схвачен фалангистами и расстрелян. Точные цифры, характеризующие репрессии в провинции Вальядолид, назвать невозможно, поскольку многие смерти не были зарегистрированы. По последним данным местных исследователей, всего жертв было более трех тысяч[789]. То, что Мола знал об этих преступлениях, ясно из его радиограммы командующему Гражданской гвардией в Вальядолиде, которая была перехвачена в середине августа военным министерством в Мадриде. По пути из Вальядолида в Бургос его машина задержалась, пока дорогу расчищали от множества трупов, и Мола был этим раздражен. В своем послании он требовал, чтобы будущие казни проводили вдали от главных дорог, а тела немедленно захоранивали[790].

В Саламанке и других городах одноименной провинции, таких как Сьюдад-Родриго, Ледесма и Бехар, сопротивление было быстро и жестоко подавлено. Поскольку в Саламанке несколько месяцев накануне военного переворота практически не было случаев насилия, большинство либералов и левых не предприняли попытки бежать. Тем не менее военные организовали там преследование либералов, левых и профсоюзных деятелей. Местные правые создали гражданские патрули (Guardia Cívica) – военизированные формирования, которые осуществляли практически неконтролируемые репрессии, вылившиеся в частные вендетты и неприкрытую преступную деятельность. Вооруженные колонны фалангистов нападали на деревни и забирали тех, в ком признавали левых. После допросов и пыток некоторые из них просто «исчезали», а других переводили в провинциальную тюрьму. Многие из заключенных умирали от болезней из-за антисанитарных условий в тюрьме, которая была рассчитана на 100 заключенных, но вмещала во время войны более двух тысяч, по 12 или более в камерах, предназначенных для одного или двух человек[791].

31 июля 1936 г. Мола выступил по Radio Pamplona с первым из нескольких своих радиообращений, в которых он неизменно подчеркивал, что готов к продолжению беспощадных репрессий. Он заявил:

Я мог бы воспользоваться нашими нынешними благоприятными обстоятельствами, чтобы предложить врагам как-то урегулировать ситуацию путем переговоров; но я не хочу этого делать. Я хочу победить их, чтобы навязать им мою и вашу волю, чтобы уничтожить их. Я хочу, чтобы марксизм и красный флаг коммунизма запомнились в истории как кошмар, но как кошмар, который был смыт кровью патриотов.

Эта позиция близка к популярным среди правых органическим теориям. Для Молы кровопролитие было биологической необходимостью[792]. В частных беседах он высказывал похожие взгляды. 18 августа он сказал Мильяну Астраю: «На этом этапе войны я выбрал войну без пощады. Те, кто поднял оружие против нас, против армии… расстреляйте их. Если бы я увидел в рядах врага своего отца, я бы сам его застрелил»[793]. Его похвальба, что он счастлив подписывать по три или четыре смертных приговора в день, была одним из многих приведенных в дневнике Хосе Марии Ирибаррена откровений, из-за которых Мануэль Ариас Пас, уполномоченный в Управлении прессы и пропаганды, в возмущении потребовал конфискации тиража. В том же разговоре Мола признавался, что, если бы он не был солдатом, он хотел бы стать хирургом[794].

20 августа Мола перенес свою штаб-квартиру в мэрию Вальядолида. Там он проработал два месяца. Пока перевозили его мебель, он отправился в Саламанку, чтобы встретиться с новоприбывшим Ягуэ. Тот усиленно бравировал кровью, пролитой в Бадахосе. Когда Ягуэ пришло время уезжать, вокруг его кортежа собралась ликующая толпа. Мола демонстративно обнял его со словами: «Вот мой любимый ученик»[795].

В середине декабря философ Мигель де Унамуно писал своему другу Квинтину де Торре про Франко и репрессии:

Что касается Каудильо – я полагаю, вы имеете в виду бедного генерала Франко, – он совершенно не контролирует этих репрессий, этот дикий тыловой террор. Он просто позволяет всему этому происходить. Тыловые репрессии – дело рук этого ядовитого и злобного монстра-извращенца, генерала Молы[796].

После смерти Санхурхо, Годеда и Фанхуля только Мола из всех генералов был способен в будущем бросить вызов Франко. Мола и Франко были людьми совершенно разного типа, как по политическим предпочтениям, так и по темпераменту. Ирибаррен провел между ними завуалированное сравнение: «Мола не был ни холодным, ни невозмутимым, ни герметичным. Он был человеком, по лицу которого все можно было сразу понять, поскольку на нем отражалось любое разочарование». Казалось, Мола не обращал внимания на вопросы безопасности: в одиночку или с приятелем он гулял по Бургосу в гражданской одежде, заходя то в кафе, то в кино. Он совершал автомобильные поездки без сопровождения. В его хаотичном штабе не соблюдалось никаких мер предосторожности. Практически любой мог зайти к нему поговорить[797]. Он не обращал внимания не только на вопросы собственной безопасности, но и на свой имидж. Мола не поощрял прессу, в то время как Франко регулярно давал интервью, в которых лгал о собственной значимости. Мола же неизменно отказывался от бесед с журналистами, за что приобрел прозвище «генерал-невидимка»[798].

Однако в роли технического руководителя мятежа Молу ждали серьезные неудачи, тогда как марокканской армии под командованием Франко вскоре предстояло стать краеугольным камнем победы националистов. Главной ошибкой плана Молы стало его предположение, что мятежники добьются успеха во всех крупных городах, кроме Мадрида. Даже по его собственному признанию, это было практически невозможно. В середине июня в Памплоне он заявил группе своих соратников: «У нас нет шансов победить ни в казармах, ни на улицах»[799]. Поражение выступления военных в Барселоне, Валенсии, Стране Басков, Сантандере и Астурии серьезно затруднило отправку войск в направлении Мадрида для гарнизонов Сарагосы, Памплоны, Бургоса и Вальядолида. Мола давно знал, что призывники в европейских частях не испытывают по этому поводу никакого энтузиазма. Более того, он осознал, хотя и с некоторым запозданием, факт нехватки оружия и боеприпасов. Уже 22 июля 1936 г. он жаловался монархисту Хосе Игнасио Эскобару, что даже минимальной военной помощи со стороны Франции могло бы хватить мадридскому правительству, чтобы склонить чашу весов в пользу Республики. Он с неохотой признавал, что у него недостаточно сил, чтобы взять Мадрид, и поэтому он полностью зависит от африканских колонн Франко[800]. Об отсутствии у него стратегического опыта свидетельствует сделанное им 15 августа заявление, что за всю свою карьеру он никогда не командовал силами столь крупными, как те, что он послал в Сомосьерру[801].

И Мола, и Франко обращались к властям Третьего рейха с просьбами о помощи. Разница заключалась в том, что эмиссары Франко были немцами, которые имели прочные связи в нацистской партии и были снабжены достоверной документацией и относительно амбициозными запросами. У посланника Молы Хосе Игнасио Эскобара не было при себе ни бумаг, ни конкретных просьб, кроме как о 10 млн винтовочных патронов. Ему пришлось задействовать давнишние контакты в консервативном немецком дипломатическом корпусе, который враждебно относился к любым авантюрам в Испании. В глазах немцев Франко явно был главным генералом мятежников, в то время как Мола представлялся им непрофессиональным и недальновидным. Действительно, даже сам Мола, казалось, не мог думать ни о чем, кроме патронов и их возможной стоимости[802]. 3 августа он отправил Франко довольно жалкую телеграмму: «Прошу вас телеграфировать послу в Берлине Аграмонте с просьбой сообщить немецким политическим деятелям, что мы с вами не имеем разногласий как по вопросам военных действий, так и в отношении проекта национального восстановления. Это важно, поскольку есть те, кто думает иначе»[803].

Имеются веские косвенные доказательства, позволяющие предположить, что Франко намеренно задерживал свое наступление на Мадрид, потому что не хотел, чтобы столица пала, пока действует подконтрольное Моле правительство в виде Хунты обороны. При этом в штаб-квартире Франко в Марокко, по словам его кузена, «были парализованы страхом, что колонны генерала Молы достигнут Мадрида раньше, чем колонны Франко, и растопчут все его планы». Если бы столица пала, пока колонны Франко были бы еще только на полпути, политический триумф остался бы за Молой. 11 августа Мола умолял Франко ускорить наступление на Мадрид: «И политические, и экономические факторы заставляют меня еще раз заявить о необходимости вашего скорейшего наступления на Мадрид. Враг деморализован – у меня есть документы, подтверждающие это, – и мы не должны дать ему передышки». Мола был прав. Невозможность серьезной обороны Мадрида, пока не прибыли Интернациональные бригады и советская помощь, давала мятежникам уникальный шанс. Франко в тот же день лукаво ответил:

1) Как и вы, я всегда считал захват Мадрида первичной и самой неотложной проблемой, все наши усилия должны быть направлены на ее решение.

2) В то же время необходимо сократить число сохраняющихся очагов сопротивления и полностью взять под контроль оккупированные территории, особенно в Андалусии.

Другими словами, соглашаясь с Молой в том, что касается важности быстрого наступления на Мадрид, он, со своей стороны, собирался заняться умиротворением юга, что, несомненно, должно было задержать падение Мадрида. Его план стал понятен уже на следующий день, когда после того, как Ягуэ взял Мериду, Франко приказал ему продвинуться на 62 км на запад, чтобы умиротворить Бадахос – город, не имевший никакого стратегического значения.

Девять дней спустя, 20 августа, отчаявшийся Мола телеграфировал:

С учетом невозможности продвижения на мадридском фронте из-за превосходства противника в воздухе, каков ваш план наступления на Мадрид? Если наступление задержится, я буду вынужден сосредоточить свою деятельность на другом направлении. Мне срочно нужен ваш ответ.

Франко ответил, что его наступление будет медленным. 3 сентября еще более взбешенный Мола направил Франко новый запрос:

Мой дорогой генерал, мне срочно нужно, чтобы вы отправили мне один миллион патронов. Мне также катастрофически не хватает пулеметов. Я прошу вас передать мне как можно скорее половину тех, что вы получили из Германии. Люди здесь начинают бунтовать, потому что они думают, что я ничего не предпринимаю, чтобы обеспечить им необходимые боеприпасы. Они говорят, что все достается вам и что вы приберегаете для себя авиационную поддержку. Они не ошибаются… Отправьте технику и снаряжение, о которых я просил и которые вы предложили на днях. Я не могу поверить, что вы бросите меня под предлогом того, что вам не хватает боеприпасов и других важнейших ресурсов[804].

Мола не смог предугадать, что его позиции будут ослаблены из-за необходимости отправить войска в Сан-Себастьян, Астурию и Арагон, как и то, что Франко потребуется так много времени для передислокации Африканской армии в Европу. Ягуэ со своими частями был готов отправиться из Марокко на Пиренейский полуостров 15 июля, причем для перевозки войск и артиллерии в Испанию у него были подготовлены три торговых судна: Monte Toro, Vicente Puchol и Antonio Lázaro. Однако отправленный за Франко биплан Dragon Rapide, хотя и прибыл на Канарские острова в тот же день, 15 июля, вылетел обратно лишь 18-го. К тому времени военно-морской флот уже был в руках республиканцев и контролировал Гибралтарский пролив. Мола сделал запись в своем дневнике: «Печальная ситуация, в которой мы находимся, сложилась в результате того, что следовало и можно было сделать, но не было сделано». В штаб-квартире Молы в эти дни и позднее с горечью наблюдали за проволочками Франко и поругивали его за лицемерие. Несомненно, Мола ясно дал понять, что не доверяет Франко, но что успех в войне для него важнее любого сведения счетов[805].

Первоначально запланированный Молой быстрый захват власти не случился из-за неудач Фанхуля в Мадриде и Годеда в Барселоне, а также из-за того, что Франко медлил с переброской Африканской армии в Европу. Провалу в столице способствовало и решение самого Молы задержать отправку колонн из Бургоса, Памплоны и Вальядолида, чтобы помочь мятежникам там. Из ненависти, которую он и карлисты испытывали к баскскому национализму, он ослабил удар по Мадриду, направив часть своих сил в провинцию Гипускоа. Это позволило поспешно созданным отрядам рабочего ополчения остановить колонны армии, карлистских сил «Рекете» и Фаланги, которые он послал против Мадрида, на контролировавших дороги в столицу перевалах Сомосьерра на севере и Альто-дель-Леон на северо-западе. Дела шли настолько плохо, что ему пришлось даже лгать своим подчиненным. Ирибаррен позже писал о «его внутренних муках». Еще 25 июля он по телеграфу отправил Франко сообщение, что рассматривает возможность переброски всех своих сил на север бассейна реки Дуэро, чтобы там дожидаться его колонн. С характерной для него твердостью и оптимизмом Франко ответил: «Держитесь, победа неизбежна»[806]. Мола недооценил уровень массового сопротивления в Барселоне и Валенсии. Он не смог привлечь к заговору достаточное число офицеров флота, и это задержало прибытие в Испанию Африканской армии. Складывается впечатление, что он плохо представлял себе роль авиации в грядущем конфликте.

Организовав мятеж, Мола питал амбициозные надежды на власть. Об этом говорят, например, формулировки диктора его основной пропагандистской радиостанции Radio Castilla, который – предположительно, с его разрешения – описывал его в самых хвалебных выражениях:

Испанцы, перед вами человек со всеми качествами великих лидеров – тех, кто обладает ясным умом, чтобы видеть, железной волей, чтобы выполнять свои задачи, твердой рукой и непоколебимой решимостью вести народ к победе. Генерал Мола – не только глава армии, но и лидер нации, которая борется за само свое существование, за подлинно христианскую испанскую цивилизацию, которой угрожает гибель от рук антииспанского марксизма, сепаратизма и масонства.

К 13 сентября тот же диктор говорил о нем как об одном из вождей (каудильо), которые добудут победу[807]. Феликс Маис пишет, что в конце июля генерала бесили распространяемые штабом Франко слухи о том, что он, Мола, обещал уступить Франко руководство движением[808].

Решение Гитлера направить заговорщикам 20 бомбардировщиков тоже сыграло на руку Франко. 29 июля он с ликованием телеграфировал Моле: «Сегодня прибывает первый самолет. Они будут поступать по два в день, пока их у нас не будет двадцать. Я также ожидаю шесть истребителей и двадцать пулеметов». Телеграмма заканчивалась триумфально: «Мы побеждаем. ¡Viva España!»[809] 1 августа Франко снова успокаивал Молу телеграммой, в которой говорилось: «Мы обеспечим успешное прохождение конвоя, что имеет решающее значение для наступления»[810].

31 июля Мола узнал, что, по сведениям французской прессы, Прието назначен представителем республиканцев на переговорах с мятежниками. Это вызвало у него взрыв негодования: «Переговоры? Никогда! Эта война может закончиться только уничтожением врагов Испании». Ирибаррену он говорил: «Война такого рода должна закончиться полной победой одной стороны и полным уничтожением побежденных. Они убили одного из моих братьев, но они заплатят за это»[811]. На самом деле его брат Рамон покончил с собой, когда понял, что мятеж провалился. 14 августа Мола признавался:

Год назад я бы дрожал от страха, если бы мне пришлось санкционировать расстрел. Я бы не смог из-за этого спать. Теперь я могу подписывать по три-четыре приговора каждый день, не моргнув глазом[812].

Всю весну 1936 г. Марч предоставлял заговорщикам все новые финансовые гарантии, чтобы не дать выйти из игры нескольким испытывавшим сомнения ключевым генералам. В марте он через Kleinwort Bank также выдал Франко и Моле кредит в размере 500 000 фунтов стерлингов на закупку оружия. В августе сумма кредита была увеличена до 800 000, а в декабре – до 942 000. Той весной приобретение оружия обсуждалось в Биаррице на частых встречах Молы с Марчем, который, как всегда, настаивал на жестких условиях погашения кредита и высоком проценте[813].

Мола по-прежнему оставался ключевой фигурой мятежа, но после смерти Санхурхо и неудач Годеда в Барселоне и Фанхуля в Мадриде (в последней, возможно, он сам был отчасти виноват, так как задержал отправку войск в Мадрид) его позиции безнадежно ослабли[814]. Мола не только оказался слабым военным стратегом, но и допустил несколько серьезных политических просчетов. Послевоенную Испанию он видел республиканской диктатурой, свободной от марксизма и масонства. 24 июля он заявил французской прессе: «Наше движение строго республиканское. Отечество может найти свое благородное выражение только в режиме, свободно избранном народом»[815]. 1 августа наследник испанского престола дон Хуан де Бурбон прибыл в Испанию на лимузине «Бентли» с водителем. Используя псевдоним «Хуан Лопес», он направился к линии фронта, щеголяя синим комбинезоном, красным беретом и нарукавной повязкой с монархическим флагом. Узнав о его плане вступить добровольцем в армию мятежников, Мола 2 августа приказал Гражданской гвардии арестовать его. Дон Хуан был задержан в Аранде и препровожден к границе. Как утверждается, разъяренный Мола грозился расстрелять его «со всеми почестями, соответствующими его высокому положению». Столь бестактное решение, принятое без консультаций с коллегами-генералами, было проявлением антимонархических настроений Молы. На следующий день основатель испанских военно-воздушных сил инфант Альфонсо де Орлеан-и-Бурбон прибыл в Бургос из Франции, где он находился в изгнании, и предложил свои услуги в качестве пилота-добровольца. Он был выслан начальником генерального штаба Молы. После этих инцидентов монархически настроенный офицерский корпус сделал политическую ставку на Франко[816].

Франко еще больше укрепил свои позиции, объявив 15 августа в Севилье, что силы мятежников примут монархический красно-желто-красный флаг, что было очень разумно с его стороны. С Молой просто не посоветовались, и вскоре его наивность стала еще более очевидной. Когда позднее Франко, уже идя к захвату абсолютной власти, не позволил дону Хуану поступить добровольцем на линкор Baleares, он объяснил это беспокойством за безопасность наследника престола и необходимостью гарантировать ему статус «короля всех испанцев», не запятнанного участием в войне на одной из сторон. По словам Ирибаррена, Мола был в ярости из-за того, что Франко нарушил обещание сохранить республиканский флаг и форму правления[817].

К 7 августа Франко перенес свою штаб-квартиру в Севилью. На этом этапе они с Молой все еще почти не контактировали. 12 или 13 августа Мола сообщил агенту немецкой разведки, что его войскам катастрофически не хватает самолетов, многих видов вооружения и прежде всего боеприпасов и что у них с Франко возникли трудности с взаимодействием. Немецкий агент писал: «По моему мнению, поставки для северной группы в настоящее время имеют повышенную срочность, поскольку до сих пор снабжалась исключительно южная группа»[818]. Четыре дня спустя между Севильей и Бургосом была установлена телефонная связь, и два генерала поговорили. Явно не осознавая возможных политических последствий, Мола согласился на настойчивое требование Франко не допускать дублирования контактов с немцами, в которых тот был более успешен. Таким образом он передал Франко общий контроль над поставками. Он, кажется, не понимал важности внешнеполитического аспекта войны. Его политические союзники были поражены его наивностью. Хосе Игнасио Эскобар спросил его, действительно ли он согласился в телефонном разговоре, чтобы главой движения стал Франко. Мола простодушно ответил:

Мы об этом не говорили, и пока ничего не решено. Этот вопрос будет решен, когда придет время. Между Франко и мной нет ни конфликтов, ни личных амбиций. Мы полностью сходимся во взглядах, и оставить в его руках задачу по закупке оружия за рубежом – всего лишь способ избежать пагубного дублирования усилий.

Эскобар пришел в ужас и высказал мнение, что тем самым они фактически объявили немцам, что Мола – не более чем заместитель Франко. Уступив контроль над поставками оружия, Мола сделал Франко главной фигурой среди мятежников. Эскобар пришел к выводу, что Мола смог организовать переворот, лишь рассчитывая на быструю победу. Теперь он видел, что Мола ошеломлен масштабом стоящей перед ним задачи и готов уступить Франко[819]. Легкомысленное отношение Молы к контролю над поставками оружия показывает, насколько они с Франко отличались как по амбициям, так и по темпераменту.

Несмотря на опасения своих сторонников, Мола по-прежнему оставался в хороших отношениях с Франко[820]. Более того, он, казалось, был готов признать превосходство Франко в вопросах поставок из-за рубежа и в смысле наличия у него закаленных в боях войск. В длинном послании от 4 августа Франко утверждал, что щедрая финансовая поддержка и поставки военной техники стали возможны только благодаря ему. Он похвалялся, что иностранные поставщики редко требовали или вообще не требовали от него досрочной оплаты. Он мог позволить себе предложить прислать Моле самолет[821]. 16 августа Франко вылетел в Бургос. Судя по фотографиям, – и Мола не мог этого не заметить – местное население восторженно приветствовало Франко. По всей видимости, его уже считали истинным лидером. После ужина они провели несколько часов запершись вдвоем. Хотя решение не было принято, обоим было ясно, что эффективное ведение военных действий требовало единоначалия[822]. С учетом того, что Франко уже имел фактическую монополию на контакты с немцами и итальянцами, а его африканские колонны быстро продвигались вперед, Мола, судя по всему, понимал, что ему практически неизбежно придется признать первенство Франко. Штаб Франко уже подготовил для этого почву, убедив немецкую военную разведку в том, что после победы в Эстремадуре он стал бесспорным «главнокомандующим». Португальские газеты и другие органы зарубежной печати уже писали о нем как о «главнокомандующем», основываясь, судя по всему, на информации, предоставленной его штабом. Португальский консул в Севилье еще с середины августа называл его «верховным главнокомандующим испанской армии»[823]. Немецкий агент в середине августа докладывал главе военной разведки Рейха адмиралу Канарису: «Создается впечатление, что после победы в Эстремадуре установлен контакт между северной и южной группами, а также контакт с Лиссабоном. Главнокомандующий – определенно Франко»[824].

Мало-помалу Мола вынужденно склонялся к этой же точке зрения. 20 августа он отправил Франко пессимистичное и почтительное послание. Он сообщал, что на Мадридском фронте его силы испытывают сложности из-за превосходства правительственных сил в воздухе, и спрашивал о ходе наступления Франко на столицу. Мола, по сути, интересовался, не стоит ли ему сосредоточить свое внимание на других направлениях, если наступление Франко откладывается. На следующий день Франко ясно дал понять в своем ответе, что его наступление, скорее всего, значительно задержится[825]. Мола беспокоился о лучшей координации их усилий для успеха кампании, а не о борьбе за влияние. Тем не менее вечером 23 августа визит Иоганнеса Эберхарда Франца Бернхардта в Вальядолид показал ему, в какой мере Франко укрепил свои позиции. Бернхардт, немецкий бизнесмен, ведший дела в Марокко, был активным членом нацистской партии и другом Молы. Он передал ему долгожданную новость о том, что поезд с партией пулеметов и боеприпасов из Германии, которую он с нетерпением ожидал, вышел из Лиссабона. Радость Молы резко пошла на убыль, когда Бернхардт сказал: «Мне приказано сообщить вам, что вы получаете все это оружие не из Германии, а из рук генерала Франко». Мола побелел, но был вынужден признать, что этого следовало ожидать, поскольку генерал Хельмут Вильберг, глава межведомственной комиссии, назначенной Гитлером для координации немецкой помощи, уже согласовал позицию, что все немецкие поставки будут идти через Франко – только по его заявкам и в указанные им порты[826].

В конце августа в штабе Молы стало известно о письме, отправленном Франко Касаресу Кироге 23 июня. Это был запутанный и двусмысленный текст, который одновременно сообщал, что армия могла бы оставаться лояльной, если бы с ней обращались должным образом, и давал понять, что она враждебна Республике. В письме содержался ясный намек на то, что, если премьер-министр передаст Франко соответствующие полномочия, заговоры могут быть пресечены. В последующие годы апологеты Франко называли это письмо либо искусной попыткой сбить Касареса с толку, либо последним великодушным жестом миротворчества. Нет никаких сведений о том, что это письмо было когда-либо получено. Если оно и было получено, Касарес не воспользовался возможностью нейтрализовать Франко, подкупив или арестовав его. Сам Мола считал, что Касарес Кирога никогда не получил этого письма – в противном случае Франко был бы немедленно освобожден от должности. Но в тот момент письмо привело Молу в ярость, так как оно, на его взгляд, служило доказательством двуличия Франко и его потенциальной готовности предать дело мятежных военных[827].

Столкнувшись с трудностями при наступлении на Мадрид, Мола начал в Стране Басков кампанию, направленную на то, чтобы отрезать ее от французской границы. Он заявил, что намеревается одержать «сокрушительную победу» и не хочет мира, достигнутого в результате переговоров[828]. Ирун и Фуэнтеррабия обстреливались с моря и подвергались бомбардировкам немецкими и итальянскими самолетами. Кроме бомб там сбрасывались и листовки с угрозами повторить то, что случилось в Бадахосе. Плохо вооруженные и неподготовленные ополченцы, защищавшие Ирун, храбро сражались, но были окончательно разбиты 3 сентября. Тысячи охваченных паникой беженцев потянулись из Ируна по мосту через реку Бидасоа во Францию. Страна Басков, Сантандер и Астурия теперь были отрезаны и от Франции, и от остальной республиканской Испании. В воскресенье 13 сентября силы мятежников заняли Сан-Себастьян. 25 сентября Мола выдвинул ультиматум с требованием немедленной сдачи Бильбао, угрожая в противном случае полномасштабным наступлением на суше, на море и в воздухе. 12 октября он заявил, что захватит Бильбао в течение недели[829].

Несмотря на то что Франко и Мола координировали свои действия, сначала с помощью телеграфа, а затем по телефону, встал вопрос о едином командовании. 29 августа Мола вылетел в Касерес, чтобы обсудить эту тему со своим коллегой[830]. Позиции мятежников в августе и сентябре укрепились, поскольку генерал Хосе Энрике Варела соединил Севилью, Кордову, Гранаду и Кадис. Колонны Франко быстро продвигались на север, захватывая Андалусию и Эстремадуру, и неудачи Молы особенно выделялись на этом фоне. Силы Франко пользовались поддержкой Третьего рейха и фашистской Италии, в то время как Мола был брошен на произвол судьбы. Высказывалось предположение, что усиленными репрессиями в тылу Мола пытался компенсировать свою полную беспомощность на фронте. Вечером 15 августа, выступая на вещавшей из Бургоса радиостанции Radio Castilla, он дал карт-бланш всем, кто участвовал в репрессиях, заявив:

Кто-то сказал, что военное движение было подготовлено амбициозными генералами, которых поощряли определенные политические партии, раздраженные поражением на выборах. Это неправда. Мы создали это движение при горячей поддержке честных трудящихся, чтобы освободить Отечество от анархии и хаоса.

Мола объявил о своем намерении уничтожить врага, для которого «и смерти было бы мало», и о том, что он не пойдет ни на какие переговоры. Такие же фразы о полном уничтожении и хирургическом отсечении тех, кто, по представлению мятежников, был враждебен Испании, звучали во всех его радиообращениях.

В том же августовском выступлении он так обосновал развязанные им зверства:

Мои слова обращены к нашим врагам, поскольку будет справедливо, чтобы они знали, чего ожидать, и, когда придет время для сведения счетов, не ссылались на правовой принцип «Преступнику не может быть назначено наказание, которое не было установлено до совершения преступления».

Мола заявил, что переворот был направлен на освобождение Испании от иудео-масонско-большевистского заговора, от «треугольников и циркулей, ставших символами лож и кровосмесительного сожительства золота бездушных капиталистов и апостолов Интернационалов», от «хаоса анархии, того хаоса, который с момента возникновения Народного фронта был тщательно подготовлен при циничной поддержке и омерзительном попустительстве некоторых членов правительства». Орудиями этой анархии были «сжатые кулаки марксистских орд». По мнению Молы, вина за то, что они сорвались с цепи, целиком лежала на одном человеке:

Только чудовище со сложной психологической организацией Асаньи могло спровоцировать подобную катастрофу; чудовище, которое кажется скорее абсурдным детищем нового и невероятного доктора Франкенштейна, нежели плодом любви к женщине. Когда я слышу, как люди требуют его голову, я думаю, что они несправедливы. Асанью следует посадить под замок, и не более, – запереть, чтобы специально отобранные специалисты по мозгу могли изучать на его примере случай умственной дегенерации, возможно, самый интересный с первобытных времен и до наших дней[831].

В своей речи 15 августа он угрожал тем, кого считал «недостаточно горячими» сторонниками дела мятежников. Именно так он относился к мягкотелому генералу Виктору Карраско Амилибии, начальнику гарнизона Логроньо. Будучи нерешительным заговорщиком, Карраско Амилибия ввел военное положение и арестовал гражданского губернатора, алькальда и командующего Гражданской гвардией, но не развязал репрессий того масштаба, на который рассчитывал Мола. В итоге выполнять грязную работу в Логроньо прислали полковника Гарсию Эскамеса, а Карраско по приказу Молы был арестован, заключен на три года в тюрьму, затем судим за «халатность» и изгнан из армии[832].

Пока Республика отчаянно пыталась получить помощь извне, а ее дезорганизованные ополченцы отступали к столице, мятежники укрепляли структуру своего командования. 21 сентября на аэродроме около Саламанки их лидеры встретились, чтобы выбрать главнокомандующего; это было необходимо как по очевидным причинам военного характера, так и для успеха переговоров о помощи с Гитлером и Муссолини. Франко ранее намекнул монархистам через генерала Альфредо Кинделана, а фалангистам через полковника Хуана де Ягуэ, что его избрание будет способствовать достижению их целей. Кинделан и организовал эту встречу. Франко был избран единственным командующим, несмотря на несогласие некоторых его коллег-генералов – но, как ни странно, не Молы. Мола заявил: «Я считаю, что единое командование настолько важно, что, если мы не назначим генералиссимуса за эту неделю, я выхожу из игры. Я говорю об этом прямо. Я уйду»[833].

Вероятно, это говорит о том, что Мола понимал, с какими трудностями столкнулись его силы на севере на фоне впечатляющих успехов Африканской армии Франко, и признавал, что связи Франко с немцами и итальянцами несравненно крепче, чем у него. Несмотря на то, что он знал о досадных колебаниях Франко по поводу присоединения к мятежу, Мола, по крайней мере, публично принял возвышение своего соперника с достоинством. Сев в машину после встречи, Мола сказал своим адъютантам, что на ней было решено учредить должность генералиссимуса. Когда его спросили, был ли он на нее назначен, озадаченный Мола ответил: «Я? Почему я? Франко». Несколько недель спустя он сказал одному другу, что это он предложил кандидатуру Франко: «Он моложе меня, имеет более высокий ранг, очень любим в войсках и известен за границей». Франко был двадцать третьим в списке двадцати четырех генерал-майоров на действительной службе; Мола находился на четыре строчки ниже, на третьем месте в списке бригадных генералов[834]. Однако, по словам Маиса, по возвращении из Саламанки Мола тяжело переживал произошедшее. Более того, он понимал, до какой степени кандидатуру Франко поддерживали немцы. Маис утверждал, что Мола был полон решимости бросить Франко вызов, но, когда его друзья уговаривали его это сделать, он всегда отвечал: «Сначала мы возьмем Бильбао, а затем отправимся в Саламанку». 26 ноября 1936 г. на ужине в Навалькарнеро Франко услышал, как Мола и Варела обсуждают, будет ли послевоенное будущее республиканским или монархическим. Варела обронил, что Мола станет хорошим президентом послевоенной республики[835]. Другими словами, Мола предполагал, что вопрос о руководстве государством будет решен после войны. Когда Солчага выразил беспокойство по поводу возвышения Франко, Мола ответил: «Просто выполняй приказы и продолжай побеждать в войне». Пессимистично настроенный Солчага сказал: «Ты знаешь мое мнение: поскольку хорошие ребята продолжают умирать, в конце они посадят нас, выживших, в тюрьму». Мола попытался его утешить: «Если я выживу, многих из них ждет неприятный сюрприз, потому что я сохранил всю переписку»[836].

Перед следующей встречей в Саламанке 28 сентября, на которой должны были быть определены полномочия единоличного командующего, Франко подготовился, принял в Македе знаменательное решение. Он снял свои войска с мадридского направления ради политически более выгодного проекта освобождения осажденного Алькасара в Толедо. Мола был в ярости из-за этого шага Франко, так как он сводил на нет его шансы взять Мадрид. Ягуэ мог обрушиться на Мадрид, пока тот не был защищен. Мола писал в заметках для своей будущей истории войны: «Мы тратим время, слишком прославляя Цезаря и слишком поклоняясь императорскому орлу. Поменьше бы пропаганды». Он все еще ворчал по этому поводу полгода спустя, когда в марте 1937 г. отмечал в своем дневнике: «В сентябре Мадрид мог бы пасть, а вместе с ним и все остальное. Сегодня все остальное должно пасть, чтобы мог пасть Мадрид»[837]. Мола и другие, согласившиеся сделать Франко лишь главнокомандующим вооруженными силами, были встревожены предложением Кинделана, чтобы должность генералиссимуса подразумевала и исполнение функций руководителя государства, «пока длится война». Мола неохотно согласился только потому, что не видел альтернативы. Ни он, ни генералы-монархисты, которые надеялись, что эта оговорка откроет путь к реставрации Альфонсо XIII, не ожидали, что, после того как Франко сделают главой испанского правительства, он просто присвоит себе все полномочия главы государства[838].

Вскоре после этого Мола сказал в Авиле монархисту Педро Сайнсу Родригесу, что предложил кандидатуру Франко потому, что тот обладал талантами полководца, а также потому, что тот, скорее всего, и так получил бы большинство голосов. Однако он оговорился, что считает лидерство Франко временным и что после войны этот вопрос придется пересмотреть. Он исходил из наивного представления, что у Франко имелись не политические, а военные амбиции и что он не будет возражать против такого пересмотра. Мола предполагал, что при определении послевоенного политического будущего главная роль будет отведена ему[839]. Много лет спустя Кейпо де Льяно говорил монархисту Эухенио Вегасу Латапие, что назначение Молы стало бы катастрофой, «потому что тогда мы бы проиграли войну»[840].

Как только Франко ценой потери Мадрида получил полный контроль над силами мятежников, он провел их реорганизацию. Кейпо де Льяно был назначен командующим Южной армией, а Мола – командующим Северной армией, которая была создана путем слияния его войск с Африканской армией. Из-за задержки, вызванной маневром на Толедо, и двухнедельного замедления ритма операций, пока Франко был занят укреплением своей власти, наступление на Мадрид возобновилось только 12 октября. Мола попал в безвыходное положение. В середине августа, когда он призывал Франко наступать, в практически беззащитной столице царил хаос; теперь там ожидали прибытия советских танков и самолетов Интернациональных бригад[841]. Сам он был рад возможности искупить собственную неспособность захватить Мадрид в начале войны. В первых числах октября, когда осада Мадрида только началась, Мола сказал в интервью австралийскому корреспонденту Ноэлю Монксу: «Просто побудьте здесь несколько дней, и мы выпьем кофе на Пуэрта-дель-Соль». Монкс опубликовал этот ответ, и республиканские шутники поставили на площади стол с табличкой «Зарезервировано для генерала Молы». Мятежники были до такой степени полны оптимизма, что их радиостанции передавали новость о том, что Мола готовится въехать в Мадрид на белом коне[842].

Монкс и другие корреспонденты слышали безответственное заявление Молы, что помимо четырех колонн, атакующих Мадрид, у него есть еще пятая колонна, готовая поднять восстание в самом городе. Фактически это означало, что снайперы и другие подрывные элементы, пытавшиеся бороться с Республикой, были военнослужащими. Это привело к ликвидации заключенных из числа правых, особенно армейских офицеров, которые ранее пообещали присоединиться к мятежникам. Репрессии в Мадриде нарастали по мере того, как колонны националистов приближались, а бомбардировки города становились все более частыми. Понятие «пятая колонна», которым Мола обозначил тех, кто представлял для Мадрида угрозу изнутри, стало нарицательным и было использовано для оправдания ликвидации в столице всех симпатизирующих противнику[843]. Республиканские политики ссылались на эту речь с начала октября. В быту и в политической риторике термин «пятая колонна» использовался для обозначения любого сторонника мятежников, реального или потенциального, находящегося на свободе или в заключении. Первой этот термин позаимствовала коммунистка Долорес Ибаррури – как риторический прием для призыва к бдительности и сплоченности:

Предатель Мола сказал, что он бросит на Мадрид «четыре колонны», но только «пятая» начнет наступление. Эта «пятая» есть та, которая находится внутри Мадрида и которая, несмотря на принятые меры, продолжает двигаться в темноте – ее движение чувствуется, ее голоса слышны в слухах, россказнях, в панике. Этого врага надо разбить немедленно, пока наше героическая милиция борется вне Мадрида[844][845].

Два дня спустя, на церемонии ее назначения почетным командиром 5-го коммунистического полка, она еще раз заговорила о Моле и «скрытых предателях, которые сидят в засаде и надеются остаться безнаказанными»: «Мы покажем им, что они ошибаются»[846].

Еще через пять дней комиссар 5-го полка команданте Карлос Контрерас (псевдоним итальянского коммуниста и советского агента Витторио Видали) более детально проанализировал это высказывание Молы с точки зрения тех, кому предстояло заняться ликвидацией пятой колонны:

Генерал Мола был настолько любезен, что указал нам, где находится враг. Наше правительство, правительство Народного фронта, уже приняло ряд мер, направленных на быструю и энергичную очистку Мадрида от всех тех сомнительных и подозрительных элементов, которые могут в определенный момент создать трудности для обороны нашего города[847].

Речь Контрераса закрепила оборот «пятая колонна» в качестве общего обозначения сторонников мятежников, оказавшихся в республиканской зоне[848]. 21 октября организация «Объединенная социалистическая молодежь» опубликовала широкое определение этого термина, под которое попадали все те, кто активно или пассивно поддерживал националистов. В конце же говорилось, что «уничтожение "пятой колонны" станет огромным шагом к защите Мадрида»[849]. Таким образом, Мола приложил руку к самому страшному отдельному злодеянию в республиканской зоне – совершенному анархистами и коммунистами убийству 2500 заключенных в деревне Паракуэльос-де-Харама на окраине столицы[850]. Подразумевалось, что все эти люди относились к пятой колонне. В своем представленном Сталину после окончания войны финальном докладе болгарин Стоян Минев (он же Борис Степанов), который с апреля 1937 г. был представителем Коминтерна в Испании, с гордостью писал, что коммунисты приняли к сведению суть заявления Молы и «за пару дней провели операции, необходимые для очистки Мадрида от пятой колонны»[851].

К концу месяца силы Молы взяли под контроль окружавшие столицу небольшие городки и деревни, в том числе Брунете, Мостолес, Фуэнлабраду, Вильявисиосу-де-Одон, Алькоркон и Хетафе. Однако было уже слишком поздно, и к 22 ноября наступление Молы захлебнулось. Мадрид можно было взять раньше, если бы Франко не перенаправил свои силы к Толедо. Мола воспринял это как предательство, что стало одной из многих причин нараставшей в его отношениях с Франко напряженности. Итальянский посол Роберто Канталупо докладывал в Рим в середине марта 1937 г.:

Если бы в истории была хоть какая-то логика, главой Новой Испании стал бы генерал Мола, который создал movimiento salvador [движение за спасение страны], когда Франко все еще находился в Марокко, откуда он прибыл в июле. К тому времени Мола уже провел первые серьезные сражения с коммунистами Мадрида и организовал военное сопротивление. Франко смог позднее этим воспользоваться в силу ряда обстоятельств, из которых наиболее важным был тот факт, что он привел с собой лучшие войска… Но если сравнивать Молу и Франко, то истинным политиком в то время был первый – спокойный, усидчивый и вдумчивый, говоривший мудрые вещи, мудро командовавший людьми и серьезно подготовленный к общественной жизни.

По мнению Канталупо, Мола всячески заботился о том, чтобы быть готовым к грядущей борьбе за власть[852].

Мола понимал, что лидеры как Фаланги (Мануэль Эдилья), так и карлистов (Мануэль Фаль Конде) чувствовали себя обиженными из-за того, что их вклад в военные действия недооценивался. В конце ноября 1936 г. Кинделан, Мола и другие были возмущены решением Франко повысить в звании своего брата, бывшего анархиста Рамона, до подполковника и назначить его командующим авиабазой на Майорке. Скоро дела пошли еще хуже. Как глава Национального карлистского совета военного времени (Junta Nacional Carlista de Guerra), Мануэль Фаль Конде разозлил Франко тем, что с конца октября старался подчеркивать статус карлизма как отдельной силы. В декабре ситуация стала критической. После того как на время войны офицерам-ополченцам было решено предоставить армейские звания временных младших лейтенантов, Фаль Конде с разрешения Молы создал 8 декабря отдельную Королевскую военную академию карлистского ополчения (Real Academia Militar de Requetés) для подготовки офицеров-карлистов. Франко был в ярости – по его мнению, это было равносильно государственному перевороту – и даже подумывал казнить Фаля Конде. Чтобы избежать конфликта с «Рекете», сражавшимися на фронте, он ограничился отправкой его в изгнание в Португалию. Неудивительно, что симпатизировавший карлистам Варела разделял отвращение Молы к Франко. Конфликт достиг пика после объединения Фаланги и карлистской «Традиционалистской общины». Внутри Фаланги, в карлистских кругах и среди некоторых генералов ходили разговоры о свержении Франко. Однако Мола выступил против, опасаясь лишиться немецкой и итальянской помощи. Тем не менее, когда решение об объединении было опубликовано, он обронил, что это означало конец и Фаланги, и «Традиционалистской общины». Необходимость выиграть войну заставляла его скрывать свою озабоченность, однако он сказал Вигону: «Все будет хорошо. Это только временно». Франко узнал об этом от своих информаторов в штабе Молы и в Фаланге, так что понятно, откуда могли возникнуть предположения, что Франко стоял и за несчастным случаем, приведшим к гибели Молы несколько месяцев спустя, и за покушением на его жизнь, совершенным за день до этого[853].

Неудачи мятежников в Гвадалахаре заставили Франко пойти на судьбоносный стратегический маневр, на котором давно настаивали Мола и другие старшие генералы. Свидетельства, что Республика сосредоточила свои лучшие войска в центре и уделяла недостаточно внимания другим фронтам, заставили Франко нехотя избавиться от своей одержимости Мадридом и начать уничтожать противника по частям. Еще до Гвадалахары штабные офицеры Молы и особенно начальник его штаба, проницательный полковник Хуан Вигон Суэродиас, сомневались в правильности выбранной Франко стратегии. Мола полностью доверял Вигону – это видно из его признания, что тот был его «руками и ногами». 1 марта 1937 г. Вигон отправил Кинделану письмо, в котором просил его убедить Франко отдать приоритет операциям на севере, чтобы захватить сосредоточенные в Стране Басков военные заводы, а также запасы угля, железа и стали[854]. К этому же призывал и командир легиона «Кондор» генерал Хуго Шперле, который предположил, что скоординированная наземная и воздушная операция в Стране Басков может принести успех[855]. Потребовалось еще три недели и катастрофа в Гвадалахаре, чтобы Франко внял уверениям Шперле в том, что легион «Кондор» не подведет. 23 марта он вызвал Молу в Саламанку и отдал ему окончательное указание сосредоточить группировку в 40 000 человек для наступления на Бильбао[856].

Итальянцы были не слишком впечатлены военным потенциалом частей, которыми располагал Мола. В середине февраля Канталупо писал министру иностранных дел Муссолини графу Галеаццо Чиано: «Северная армия дает Моле, который, кажется, интеллектуально значительно превосходит Франко, несколько десятков тысяч человек, не имеющих большой военной ценности, крайне неорганизованных и не обладающих – по крайней мере, пока – опытом участия в крупных операциях». Несмотря на интеллектуальное превосходство Молы, Канталупо не сомневался, что Франко способен справиться с любым вызовом со стороны своего соперника[857]. Оперативные планы Молы были отправлены немцам 20 марта. На следующий день полковник Вольфрам фон Рихтгофен, начальник штаба легиона «Кондор», писал в своем дневнике: «Они ждут от нас идиотских вещей, но надеюсь, с этим можно будет разобраться». Договоренности о поддержании связи со Шперле и Рихтгофеном были выработаны на встречах, состоявшихся 22, 24 и 26 марта; в этих встречах участвовали генерал Альфредо Кинделан как глава военно-воздушных сил Франко, генералы Хосе Солчага и Хосе Лопес Пинто как командиры колонн, а также Хуан Вигон как начальник штаба Молы. Рихтгофен был взбешен снисходительной уверенностью Молы в том, что в Бильбао они не встретят сильного сопротивления из-за трусливости астурийских левых и что все закончится в течение нескольких недель. Рихтгофен отметил, что, если Мола ошибается и Бильбао так легко не падет, кампания окажется затяжной. Он объяснил своим испанским коллегам новую стратегию «ближней поддержки с воздуха» – т. е. использования самолетов для непрерывных атак наземных целей, чтобы сломить моральный дух войск противника и заблокировать им пути отступления[858]. За несколько дней до начала штурма Франко сообщил Канталупо, что должен взять на себя командование итальянскими и немецкими войсками: «Он упорно настаивает на том, что в ходе этой операции ему нужно доверить верховное командование всеми частями и что он должен иметь возможность использовать итальянские дивизии наряду с испанскими»[859]. И Мола, и Франко оказались настолько несостоятельными как стратеги, что вскоре и немцы, и итальянцы потребовали для себя большего участия в принятии ключевых решений. 9 апреля Канталупо доложил Чиано о «почти полном отсутствии скоординированности в действиях генералиссимуса, с одной стороны, и Молы и Кейпо де Льяно – с другой». По словам Канталупо, утвердив планы проведения операции, Франко предоставил действовать другим и лишь изредка высказывал туманные замечания[860]. Немецкий посол Вильгельм Фаупель и командующий итальянским добровольческим корпусом генерал Марио Роатта договорились прямо сказать Франко, что, если он хочет и дальше получать помощь, он должен следовать советам немцев и итальянцев[861].

В силу своей неопытности Мола и Вигон были вынуждены принимать помощь и советы Шперле и Рихтгофена, которые стремились испробовать и усовершенствовать свой новый подход. В результате с согласия Франко немцы получили в этой кампании решающий голос. Шперле писал в 1939 г.: «Все предложения по ведению боевых действий, сделанные легионом "Кондор", были приняты с благодарностью, и им неукоснительно следовали». Пока планировалось наступление, Рихтгофен записывал в своем дневнике: «24 марта… Мы фактически всем руководим и ни за что не несем ответственности… 28 марта… Я всемогущий и эффективный командующий… и я выстроил эффективное руководство наземно-воздушными операциями»[862]. На этих встречах было решено, что удары будут наноситься «без оглядки на гражданское население»[863]. Впрочем, Рихтгофен быстро разочаровался в Моле. На встрече 24 марта тот с трудом понимал планы немцев. Примерно шестью месяцами ранее он утверждал, что захватит Бильбао за неделю, а теперь собирался сделать это за три недели. На самом же деле на это уйдет почти три месяца. На следующий день он отдал приказ о начале наступления 30 марта, несмотря на то что необходимая для операции артиллерия не могла быть готова до 31-го числа. Рихтгофен заявил ему, что ни один его самолет не взлетит раньше этого срока. Униженный Мола позвонил Франко, чтобы пожаловаться на немецких летчиков, и возмущенный Рихтгофен прокомментировал это в своем дневнике так: «Совсем уже идиотизм»[864].

31 марта Мола прибыл в Виторию, чтобы внести последние поправки в план наступления, которое теперь должно было начаться на следующий день. Чтобы вызвать страх среди населения, он выступил с угрозой, которая транслировалась по радио и содержалась в листовках, разбрасываемых над основными городами: «Если вы не подчинитесь немедленно, я сровняю всю провинцию Бискайя с землей и начну с военных заводов. У меня достаточно средств, чтобы это сделать»[865]. Для сокрушения морального духа противника он столь же решительно организовал в Витории казнь 16 заключенных[866]. За этим актом неспровоцированного насилия последовала массированная четырехдневная артиллерийская и авиационная бомбардировка восточной Бискайи, в ходе которой небольшой живописный городок Дуранго был полностью разрушен в результате двух налетов итальянской Легионерской авиации (Aviazione Legionaria), унесших жизни более 300 гражданских лиц[867].

2 апреля Шперле раскритиковал необоснованный оптимизм Молы, уверявшего ранее, что баски не захотят сражаться. Более того, он потребовал объяснений, почему Мола не сопроводил атаки с воздуха наземным наступлением, которого ждали немцы. Шперле обвинил Молу в том, что он позволил отступающим баскам перегруппироваться, потому что его пехота действовала нерешительно, его артиллерия работала только один раз в день, а его людям разрешалось делать перерыв на обед. По словам Солчаги, Мола агрессивно ответил, что его люди истощены после 48 часов боев на сложной местности[868]. Рихтгофен гневно обвинил его в недостатке энергии и слабом руководстве. Ухмыляющийся Вигон молча согласился. Мола в ответ неубедительно сослался на пересеченный рельеф и неподготовленность своих людей. Шперле пригрозил, что, если люди Молы не научатся нормально координировать свои действия с предоставленной им авиационной поддержкой, самолеты перебросят на другой фронт.

После этого Мола попытался сменить тему и потребовал сосредоточиться на уничтожении промышленности Бильбао. Когда изумленный Рихтгофен спросил, какой смысл уничтожать предприятия, которые вот-вот будут захвачены, Мола ответил:

Испания попала под полное влияние промышленности, сосредоточенной в Бильбао и Барселоне. При таком положении дел страна никогда не будет очищена. У нас слишком много заводов, которые производят одно только недовольство.

Он добавил, что «если бы половина испанских заводов была разбомблена немцами, последующее восстановление Испании прошло бы значительно легче». Рихтгофен ошеломленно выслушал идею Молы, что оздоровление Испании требует уничтожения ее пролетариата, а затем перечислил все причины, по которым разрушать промышленную базу страны было безумием, сказав напоследок, что он «никогда не слышал такой чепухи». Тем не менее Мола велел Вигону отдать соответствующий приказ. Когда Рихтгофен указал, что такой приказ должен исходить от командира более высокого уровня, Мола собственноручно подписал распоряжение об атаках на баскские промышленные объекты. Шперле и Рихтгофен не спешили его выполнять, ожидая разъяснений от Франко. Франко прибыл на фронт 4 апреля, якобы чтобы стать свидетелем триумфа, но на самом деле чтобы урегулировать разногласия между Молой и Шперле. Находясь на месте, он, по-видимому, дал разрешение на частичное выполнение распоряжения, подписанного Молой 2 апреля. 9 апреля была проведена воздушная атака на завод взрывчатки в Гальдакано[869].

После случившейся 2 апреля ссоры со Шперле и Рихтгофеном вести успешное наступление на Бильбао Моле по-прежнему мешали упорное сопротивление басков и ужасная погода, не позволявшая осуществлять удары с воздуха. Между Рихтгофеном и разъяренным Молой то и дело возникали конфликты. Рихтгофен обвинил Молу в том, что он не способен корректировать передвижение своих войск с учетом готовности легиона «Кондор», и 9 апреля отправил Франко телеграмму с выражением протеста[870]. Несколько недель спустя немецкий посол Фаупель доложил в Берлин, что наступление на Бильбао «с самого первого дня страдало от неправильной организации, ошибок руководства и совершенно недостаточной подготовленности войск»[871]. Это мнение разделяло и итальянское высшее командование. Итальянцы допускали, что Молу мог сдерживать страх оттолкнуть своих сторонников-карлистов неизбирательными ударами по мирным жителям[872]. 20 апреля войска Молы при поддержке немецкой авиации начали вторую фазу наступления. Самолеты Рихтгофена умудрились сбросить бомбы на части Молы, что привело к ожесточенному бою между ними[873]. Шперле, Рихтгофен, Мола и Вигон были до такой степени расстроены тем, что наступление идет медленно, что к 23 апреля заговорили о превращении Бильбао в «руины и пепел»[874]. В ночь на 25 апреля Рихтгофен записывал в своем дневнике: «Подразделения готовы к завтрашнему дню»[875]. Той же ночью по указанию Молы радиостанция мятежников в Саламанке передала предупреждение баскскому населению: «Франко собирается нанести мощный удар, против которого любое сопротивление бесполезно. Баски! Сдавайтесь сейчас, и ваши жизни будут сохранены»[876]. Мощный, призванный сломить моральный дух удар, о котором говорил в этом обращении Мола, был нанесен не по Бильбао, а по меньшей, но не менее значимой цели – старинному городу Герника. Разрешение его нанести исходило от Франко, а не от Молы, хотя они оба были достаточно осторожны и не отдавали таких приказов в письменном виде[877].

Волна возмущения, поднявшаяся в мире после бомбардировки Герники, обнажила немало поразительных фактов, касающихся менталитета франкистского высшего командования, и в частности генерала Молы. По словам посла США Клода Боуэрса, разрушение Герники «соответствовало угрозам Молы уничтожить каждый город в провинции [Бискайя], если Бильбао не сдастся»[878]. Мола и Вигон полностью осознавали, что Герника – древняя столица Страны Басков и что она имеет глубокое символическое значение для баскского народа. Даже когда франкистские власти отрицали факт бомбардировки Герники, Мола с упорством маньяка повторял по радио свои более ранние угрозы: «Мы сровняем Бильбао с землей, и это голое пустынное место лишит британцев желания поддерживать баскских большевиков, противясь нашей воле. Мы должны уничтожить столицу нации извращенцев, которые осмелились бросить вызов непобедимому делу национальной идеи»[879]. Мола со всей энергией включился в операцию по сокрытию ответственности за бомбардировку. 28 апреля, когда в Гернику вот-вот должны были войти его войска, он приказал не пускать туда иностранных журналистов, Красный Крест и вообще никого, кроме лиц, уполномоченных властями мятежников; в течение пяти дней после оккупации город оставался полностью оцепленным. За это время руины были очищены от трупов и прочих свидетельств бомбардировки[880]. В начале мая посол Италии в Лондоне Дино Гранди сообщал, что угрозы Молы вызвали значительное беспокойство в прессе и палате общин[881]. Спустя годы Ирибаррен, который уже не восхищался Молой, вспоминал об этих зверствах. В сентябре 1970 г., обсуждая со своим другом Хосе де Артече попытки Висенте Талона снять с Молы ответственность за бомбардировку Герники, он сказал: «Мола был одержим идеей преподать баскам урок, который они никогда не забудут». Он много раз повторял Артече: «Он думал только об одном – об убийствах»[882].

Хотя в стратегическом плане атака стала успехом, с точки зрения общественного мнения это была катастрофа, а Рихтгофен впал в ярость из-за очередного примера того, как Мола не смог организовать наступление, чтобы использовать шанс, созданный немецкими летчиками: «Город был полностью заблокирован в течение как минимум 24 часов, это идеальные условия для большого прорыва, нужно было только бросить туда войска». В своем поданном позднее отчете Рихтгофен назвал разрушение Герники самой удачной из серии операций, направленных на изоляцию крупных баскских сил к востоку от Бильбао, и сетовал на медленное продвижение сил Молы, позволившее баскам выйти из окружения и спокойно перегруппироваться к западу от Герники[883]. К концу мая войска Молы окружили Бильбао, но ему не суждено было увидеть, как 12 июня удары легиона «Кондор» позволят его войскам прорвать оборонительные рубежи. Город пал спустя неделю.

Анализируя эту операцию, баскский историк Хавьер Ирухо соглашается с немцами, которые жаловались на медлительность Молы. 29 апреля одна франкистская радиостанция заявила, что «среди самых выдающихся качеств генерала Молы – его решительность и быстрота реакции». Однако средний темп продвижения Молы по территории Страны Басков на протяжении гражданской войны составил 0,2 км в день. Во время кампании весны 1937 г., когда у него была поддержка немецкой и итальянской авиации, скорость продвижения все равно составляла всего 0,6 км в день[884].

Франко не считал, что Мола движется слишком медленно. Серрано Суньер полагал, что его свояк на самом деле был встревожен возможными последствиями триумфа Молы в Стране Басков. Серрано ссылался на речи Молы от 29 января и 28 февраля 1937 г. как на основание для беспокойства Франко. В них Мола предлагал ослабить монополию Франко на власть; тот мог бы остаться главой государства и главнокомандующим армией, но он (Мола) как глава правительства должен был контролировать государственную политику. И Серрано, и Маис видят в этих заявлениях свидетельство стремления Молы к более либеральному послевоенному порядку, чем тот, что сложился позднее при Франко[885].

Даже в республиканской зоне, а позже и среди изгнанников-республиканцев ходили слухи о возможно неприглядных причинах гибели Молы. Хуан Симеон Видарте был готов считать случившееся происками Франко. Он утверждал, что Франко завидовал Моле, которому сулил славу скорый захват Бильбао. Более того, Франко, по его мнению, опасался, что Мола и взбунтовавшийся лидер фалангистов Мануэль Эдилья, который 12 июля посетил его в Памплоне, могли что-то замышлять. Видарте считал подозрительным, что Франко заставил замолчать и лидера карлистов Мануэля Фаля Конде, и Эдилью, и предполагал, что это было вызвано тем, что они оба были связаны с Молой. Хотя действия Франко против них обоих могли быть вызваны совокупностью самых разных причин, совершенно точно, что в начале 1937 г. в контролируемой мятежниками зоне ходили слухи, что Мола сформирует правительство и назначит Эдилью министром[886].

Секретарь Молы Хосе Мария Ирибаррен вел дневник. Крошечным карандашом, подложив под листок пачку сигарет, он на коленке записывал разговоры Молы с его гостями за обеденным столом[887]. В начале 1937 г. на основании этих заметок и других документов он написал книгу. Части рукописи он прочитал Моле, который внес некоторые исправления и выразил свое одобрение, отметив, что эта работа будет полезна для его собственных мемуаров о заговоре и мятеже, которые он как раз писал. Затем рукопись Ирибаррена была доставлена его издателю в Сарагосу. Местные цензоры, двое университетских профессоров, приняли текст без правок, поскольку они знали, что он был одобрен Молой. Книга вышла 3 мая, Ирибаррен отправил экземпляры Франко, Моле и другим генералам, а также Хиль-Роблесу. Мола немедленно написал ему благодарственное письмо, пожелав книге «успеха, которого она заслуживает»[888].

Несколько дней спустя саламанкская La Gaceta Regional напечатала на нее хвалебный отзыв. Однако глава пресс-службы Франко Мануэль Ариас Пас отреагировал истерически. Назначенный Серрано Суньером в апреле 1937 г., Ариас Пас был майором инженерных войск, организовавшим для Франко радиостанцию. По сути, это был высокомерный тиран, не имевший никаких данных для той должности, которую занимал, но отличавшийся крайне реакционными взглядами и преданностью Франко. Его литературные достижения сводились к нескольким статьям о том, как лучше всего оценить подержанный автомобиль[889]. По его приказу все экземпляры книги Ирибаррена были конфискованы из книжных магазинов и уничтожены. 24 мая он арестовал самого Ирибаррена и обыскал его номер в гостинице. Ирибаррену удалось отправить сигнал бедствия Моле, который в это время руководил баскской кампанией из Витории. Мола приказал его освободить. Ариас Пас подчинился этому приказу, но затем потребовал, чтобы Ирибаррен явился к нему в штаб-квартиру Управления прессы и пропаганды в Саламанке. По прибытии туда Ирибаррен был подвергнут жесткому допросу.

Раскрасневшийся от гнева Ариас Пас все время кричал, что Ирибаррена следует расстрелять за те сведения, которые он разгласил в своей книге. То, что Мола и его окружение постоянно обсуждают в книге марокканские кампании, якобы намекало на параллель между гражданской и колониальной войнами, а это наносило ущерб репутации мятежников. Ариаса Паса также тревожили приведенные Ирибарреном примеры того, что Мола использовал слова «мятеж» и «заговор», поскольку из этого вытекало, что захват власти военными не был спонтанным всенародным движением. Он был еще более возмущен теми цитатами из Молы, где тот говорит о слабостях и недостатках своих соратников по заговору и прежде всего признает, что 16 июля прошлого года дал Батету слово чести, что не примет участия в мятеже. Ариас Пас воспринял как подарок республиканской пропаганде приведенные в книге грубые замечания Молы и его товарищей по поводу репрессий, особенно бессудных казней, а также того, что случится в Мадриде, когда город падет.

Книга была посвящена Моле, и в предисловии говорилось, что Мола внес в рукопись правки, а затем одобрил ее. Ариас Пас сразу отмел эту версию, заявив (и солгав), что Мола признался ему, что лишь просмотрел книгу. Ирибаррену разрешили уйти, но на следующий день его снова арестовали, и он провел в тюрьме еще несколько часов, в любой момент ожидая расстрела. Затем появился Ариас Пас, который как ни в чем не бывало сказал, что забыл сообщить полиции о приказе Молы освободить Ирибаррена. Он также забыл сообщить Ирибаррену, что Мола не только не отрекся от него, но и яростно защищал его по телефону. Однако, как позже обнаружил Ирибаррен, многие старшие офицеры, близкие как к Моле, так и к Франко, были обижены его книгой[890]. После неоднократных попыток добиться издания исправленного и вычищенного цензурой варианта Ирибаррен позволил Хоакину Аррарасу убедить себя написать совершенно новую, хвалебную биографию Молы: «Вы видели Молу в тапочках, но публике вы должны представить другой, героический и парадный портрет погибшего генерала»[891].

2 июня у Молы случился жесткий телефонный разговор с Франко. Неизвестно, о чем они говорили, но адъютант слышал, как он произнес, прежде чем швырнуть трубку: «Я не понимаю. Нет. Я повторяю. Я этого не потерплю». Позже люди слышали, как он выражал свое недовольство тем, что Франко уделял немцам больше внимания, чем ему, а также ворчал, что Франко допускает коррупцию. Ходили слухи, что Франко собирался отстранить Молу от командования Северной армией, чтобы лишить его славы завоевателя Бильбао[892].

3 июня 1937 г. Мола погиб в авиакатастрофе. Он вылетел из Памплоны в Виторию, а оттуда в Бургос. В провинции Бургос, между деревнями Кастиль-де-Пеонес и Алькосеро, самолет потерпел крушение, и все находившиеся на борту погибли. Очевидцы из этих деревень, которые видели самолет непосредственно перед падением, говорили, что не слышали шума мотора. Это дало почву для подозрений в саботаже; говорили, что в топливный бак был подсыпан сахар, что могло бы объяснить остановку двигателей. В пользу этой версии свидетельствовало и то, что, как рассказывал Ирибаррен, в ночь перед катастрофой была, по-видимому, предпринята попытка протаранить автомобиль Молы. Официальная версия, что самолет просто врезался в склон холма в густом тумане, выглядит сомнительной из-за показаний свидетелей, которые ясно видели самолет. Пастух, который первым добрался до места крушения, рассказывал, что самолет летел вкривь и вкось, как будто за штурвалом никого не было. Отец пилота, Анхель Чаморро, был убежден, что его сына убили[893]. По слухам, услышав новость о гибели Молы, его вдова Консуэло Баскон воскликнула: «Это дело рук Франко!»[894] Безусловно, Франко был сильно раздражен разговорами, что Мола хочет возглавить правительство, оставив ему роль главнокомандующего, главы государства и главы Фаланги. И Франко, и Серрано Суньер опасались, что во время следующего визита Молы в Бургос он выдвинет им полноценный ультиматум. Это могло бы объяснить, почему их телефонный разговор накануне гибели Молы был настолько острым[895].

Франко воспринял новость холодно. Его подчиненные разделяли его отношение. На следующий день в Вальядолиде Вегас Латапие столкнулся с Хосе Антонио де Сангронисом, главой дипломатического отдела администрации Франко. Когда Вегас заговорил об ужасной новости, Сангронис ответил: «Учитывая все обстоятельства, это не так уж и важно. Генерал погиб на фронте – это нормально»[896]. В январе 1937 г. Канталупо докладывал в Рим о «молчаливом и скрытом конфликте между генералами Франко, Молой и Кейпо де Льяно»[897]. Немецкий посол Фаупель писал:

Франко, несомненно, испытывает облегчение из-за смерти генерала Молы. Он сказал мне недавно: «Мола был упрямым парнем, и, когда я давал ему указания, которые отличались от его собственных предложений, он часто спрашивал: "Вы больше не доверяете мне как руководителю?"»[898]

Одним из первых решений, принятых Франко после гибели Молы, стал приказ конфисковать все бумаги покойного. Мола говорил Ирибаррену, что пишет историю заговора и войны. Это подтвердил и Феликс Маис, который имел доступ к его записным книжкам и цитировал их в своей последней книге. Офицер генерального штаба прибыл в квартиру Молы в Витории и изъял его бумаги. Маис утверждал, что это произошло, когда Мола был еще на пути в Бургос. Можно предположить, что Франко не хотел, чтобы стала известна та версия событий, которая раскрыла бы его сомнительный вклад в подготовку мятежа[899]. Франко присутствовал на похоронах Молы и не проявил никаких эмоций. Когда гроб сносили по ступеням дивизионного штаба, генералиссимус энергично выбросил правую руку в фашистском приветствии. Поскольку за последние месяцы он набрал вес, его мундир разошелся в подмышке, рассмешив некоторых наблюдателей, которые постарались это скрыть[900]. Годы спустя, по-видимому, не зная, что писал Рихтгофен о военной некомпетентности Молы, Гитлер заметил: «Настоящей трагедией для Испании стала смерть Молы; вот был настоящий мозг, настоящий лидер. Франко попал на вершину власти, как Понтий Пилат в Символ веры»[901].