Во время гражданской войны и сразу после ее окончания преклонение перед Гонсало Кейпо де Льяно-и-Сьеррой было безграничным. Его первый биограф увидел «образ чистокровного солдата в его энергичной и простой душе, в его благородном, но веселом нраве, в его гибкости и храбрости, в его необычных, но красивых чертах лица»[902]. Для других агиографов он был просто «благородным испанцем», «архетипом испанского солдата»[903]. Журналист Энрике Вила посвятил свой рассказ о взятии Севильи «генералу Кейпо – главному герою севильского эпоса и спасителю Испании»[904]. Но всем этим подхалимам было далеко до самого объекта их восхваления. Хотя Кейпо де Льяно с ложным смирением твердил, как больно ему «предавать свою непритворную скромность», он снова и снова называл себя «инициатором движения, ставшего спасением Испании»[905]. Однако этот же самый образчик добродетелей на протяжении всей своей жизни был хронически чем-то недоволен, непредсказуем, ненадежен, нестабилен и изменчив, вспыльчив и всегда готов прибегнуть к насилию. Одержимый своим престижем и его символами в виде медалей и титулов, он был мелким тираном, доносчиком на своих товарищей и подхалимом, который безудержно льстил тем, кто выше по званию. После того, как он захватил Севилью, его ежедневные радиообращения, которые были неисчерпаемым источником того, что сегодня назвали бы «фальшивыми новостями», подстрекали к убийствам и изнасилованиям. Под его властью в Андалусии и Эстремадуре было убито более 60 000 человек. Более яркого контраста между парадной биографией и реальностью невозможно себе представить.

Гонсало Кейпо де Льяно родился 5 февраля 1875 г. в Тордесильясе на берегах реки Дуэро; он был пятым сыном мирового судьи Гонсало Кейпо де Льяно-и-Санчеса и его жены Мерседес Сьерра-и-Васкес де Новоа, происходившей из весьма аристократичной семьи (и очень гордившейся этим). Его отец спустил за игорным столом значительные поместья, некогда принадлежавшие семье, и поэтому родители надеялись, что, когда Гонсало в возрасте 14 лет окончит школу, он станет священником. Однако он взбунтовался против суровой атмосферы семинарии так же, как до этого не принимал школьную дисциплину. Всего через четыре месяца наступил переломный момент: в качестве сурового наказания за одну из выходок он должен был молиться, стоя коленями на мешке с горохом. Вместе с тремя товарищами он сбежал из семинарии, забросав камнями священников, которые пытались их остановить. Он нашел убежище в доме своей тети в Эль-Ферроле. Его мать была в ужасе, но отец признал, что для Гонсало, возможно, лучше подойдет карьера военного. Его мечтой было вступить в кавалерийский полк, но он был слишком молод. В качестве промежуточного решения в июле 1891 г. он был принят в оркестр артиллерийского полка. Он был абсолютно лишен музыкальных способностей, и его карьера горниста не задалась. В 1893-м его отец задействовал свое политическое влияние, чтобы обеспечить Гонсало поступление в Академию кавалерии в Вальядолиде, поскольку в силу своей интеллектуальной посредственности тот провалил важные экзамены. Недостаток усидчивости он восполнял энергией и агрессией. Эти качества, а также удача в виде нехватки на тот момент офицеров-кавалеристов на Кубе позволили ему в конце концов – хотя и довольно поздно, в феврале 1896 г., – окончить курс[906].

С этого момента характерной особенностью его карьеры стала склонность к неконтролируемому насилию. По дороге на Кубу, куда он прибыл в мае 1896 г., другой пассажир высмеял его академические неудачи, а он в ответ ударил его по лицу. Как-то в августе после долгой попойки один знакомый кубинец предложил ему пойти в бордель, похваставшись, что нашел там прекрасную проститутку и сделал ее исключительно своей любовницей. Оказалось, что Кейпо, не зная о ее профессии, переспал с той же женщиной. Вне себя от ярости, он на полном ходу выбросил мужчину из экипажа. Полагая, что он убил его, Кейпо сбежал. Пока он скрывался, казармы его полка подверглись нападению восставших и все его товарищи были убиты. После этой удивительной, спасшей ему жизнь случайности – а подобных удач в его военной карьере будет еще много – его безрассудная храбрость в различных столкновениях с восставшими кубинцами заслужила ему несколько наград и повышение в звании до старшего лейтенанта, а затем и до капитана. Сочетание безрассудства, безответственности и жестокости также выразилось в его хобби – стрельбе по быкам, необходимым для прокорма его отряда. Еще одним любимым развлечением Кейпо было приставать к пешеходам, которые для защиты от солнца надевали широкополые соломенные шляпы с лентами и покрывали лица особым тальком. Предполагая в них кубинских повстанцев, он останавливал их, насильно срезал ленты с их шляп и вытирал им лица. Тех, кто сопротивлялся, он избивал. Чтобы уберечь его от неприятностей, военные власти отправили его обратно на родину. Поражение Испании в войне с США в 1898 г. гарантировало, что Кейпо никогда не вернется на Кубу[907]. Именно во время своего пребывания там он заразился гепатитом – вероятно, через загрязненную воду. С характерной для него безответственной бравадой лечиться он отказался, поскольку признание себя больным могло бы повредить лелеемому им образу человека несокрушимой мужественности. Когда гораздо позже ему все же поставили диагноз, его печень была серьезно повреждена, и ему было рекомендовано исключить из своего рациона алкоголь и жиры. Этому совету он следовал редко[908].

5 октября 1901 г. он женился на Хеновеве Марти, очень застенчивой и поэтому на первый взгляд холодной молодой женщине. Когда она узнала, что Кейпо не запросил разрешения командования на брак и поэтому должен будет провести медовый месяц в казарме, она почувствовала себя оскорбленной. Их союз не был счастливым. У них родились три дочери – Эрнестина (1903), Мерседес (1905) и Мария де ла Асунсьон по прозвищу Маруха (1907), – а также сын Гонсало (1911). Однако Кейпо был заядлым ловеласом. Из-за этого, а также из-за его авантюр, в том числе нескольких дуэлей, совместная жизнь оказалась для Хеновевы нелегким испытанием. Со временем она становилась все более замкнутой и редко сопровождала его в обществе. Ее место рядом с ним все чаще занимала их дочь Маруха, которой он отдавал нездоровое предпочтение[909].

Появление жены и семьи ни в коей мере не сказалось на его любви к физическому риску и насилию. В мае 1908 г., во время учений перед отправкой в Марокко, один из его подчиненных упал с лошади в необычно бурную реку Энарес. Кейпо нырнул и спас тонущего кавалериста – этот мужественный поступок принес ему еще одну награду. В октябре 1909 г. его полк сошел на берег в Мелилье. После восьми лет отупляющей казарменной жизни он был в восторге от возможности сразиться с врагом в недавно ставшем испанским протекторатом Марокко. Его пребывание там было недолгим, и к 18 декабря он уже вернулся в Испанию. С июня 1910 г. по март следующего года он провел в командировке в Аргентине для изучения коневодства. По возвращении в Северную Африку он был назначен директором конного завода, расположенного между Ларашем и Алькасарквивиром, а в ноябре 1911 г. получил чин майора. В течение следующих нескольких лет он со своей обычной безрассудной храбростью принимал участие в военных действиях в Марокко. Его нарциссизм и амбиции достигали патологического уровня. По мере того, как он медленно поднимался по служебной лестнице, его отвага нарастала вместе с его эгоизмом. В июле 1913 г. он возглавил кавалерийскую атаку под Алькасарквивиром, с веселой яростью вступив в кровавый рукопашный бой. В апреле 1914-го он был повышен за это до подполковника[910].

Для Кейпо, как и для многих других офицеров, Марокко стало опытом жестокости. Он считал, что восстание племен Рифа должно быть безоговорочно подавлено силой. Подобно многим африканистам, в том числе и Франсиско Франко, он был решительным противником тех, кто выступал за укрепление испанского присутствия в Марокко мирным путем. Тем не менее отношения Кейпо с Франко всегда были напряженными. Позднее Кейпо утверждал, что был шокирован тем, как его молодой коллега получал явное удовольствие от жестоких избиений, которым подвергал своих туземных солдат за незначительные нарушения дисциплины[911]. На самом деле Франко долгие годы копил обиду на Кейпо по самым разным поводам, начиная со случая в Африке, когда в присутствии нижних чинов Кейпо обвинил его в трусости[912]. Как и другие африканисты, Кейпо всем сердцем верил в право армии вмешиваться в политику, чтобы защищать Испанию не только от внешних врагов, но и от тех, кого генералы считали врагами внутренними.

Кейпо не мог пожаловаться на недостаток медалей за доблесть, но у него не было самой желанной из них, высшей военной награды Испании – Креста ордена Святого Фернандо (Cruz Laureada de San Fernando)[913]. Брат Франко, летчик Рамон, высмеивал Кейпо и за его склонность преувеличивать свои успехи в Марокко, и за его одержимость униформой. Кейпо требовал, чтобы все подчиненные ему офицеры отращивали усы, и унижал тех, чьи усы не соответствовали его критериям. Он также требовал всегда носить перчатки. В качестве издевки некоторые офицеры взяли манеру носить их с купальными костюмами, когда отправлялись на пляж[914].

Кейпо служил в Марокко в то время, когда испанские колониальные власти столкнулись с крупными выступлениями коренного населения. Оккупанты были уязвимы, поскольку удерживали лишь некоторые крупные города и не контролировали внутренние районы. Коммуникацию между этими городами обеспечивали цепочки деревянных фортов, в каждом из которых дислоцировался взвод численностью в 21 человек; они жили изолированно и в ужасных условиях; их моральный дух подрывался нехваткой воды, еды и дров, которые доставлялись примерно раз в несколько дней. Бессмысленная гибель множества испанских призывников привела к нарастанию среди населения враждебности к колониальной авантюре, так что правительство все более неохотно направляло ресурсы на ведение войны. Пропасть непонимания разделила политиков, предпочитавших оборонительную стратегию удержания городов, и офицеров-африканистов вроде Кейпо, стремившихся к полномасштабной оккупации Рифа. Среди офицеров, которые считали, что решение состояло в завоевании всей территории страны, был и импульсивный генерал Мануэль Фернандес Сильвестре. В начале 1921 г. он ввязался в безрассудную кампанию и быстро продвигался на запад от Мелильи, занимая труднодоступную и враждебную территорию. Это привело его к столкновению с Абд аль-Кримом, агрессивным новым лидером, который начал сплачивать вокруг себя берберские племена Рифа. Во второй половине июля 1921 г. Абд аль-Крим одержал крупную победу над Фернандесом Сильвестре близ Мелильи. Начав от селения Анваль, его силы в течение трех недель громили испанскую оккупационную армию, отбросив ее почти до самой Мелильи. Гарнизон за гарнизоном полностью уничтожались. В этой ситуации ярко проявились все недостатки плохого снабжения испанских войск. Спровоцированные жестокостью оккупантов, местные племена ответили ужасной резней в фортах вблизи Мелильи – Дар-Дриусе, Монте-Арруите и Надоре. За нескольких недель погибло 9000 испанских солдат[915]. В течение следующих двух лет эта территория была постепенно отвоевана, однако центральный вопрос – вывод войск или оккупация – стоял теперь максимально остро.

В декабре 1922 г. Кейпо получил звание бригадного генерала, а четыре месяца спустя был назначен командующим зоны вокруг Сеуты. Установление в сентябре 1923 г. военной диктатуры генерала Мигеля Примо де Риверы могло бы вселить в африканистов вроде Кейпо определенную надежду. Однако диктатору сообщили, что, услышав эту новость, Кейпо воскликнул: «Они привели к власти Мигеля Примо! Он доведет нас до анархии!»[916] Впрочем, он, как всегда, не высказывал своих опасений публично и отказался подписать телеграмму с протестом против нового режима, составленную несколькими его сослуживцами. На самом деле они с Примо дружили еще с тех давних пор, когда Кейпо был секундантом Примо на его дуэли с писателем-либералом Родриго Сориано. Однако из-за гипертрофированного эго Кейпо их отношения со временем испортились. Описывая этот период в своих мемуарах, Кейпо давал понять, что любая военная неудача в Марокко объяснялась тем, что его не послушали[917]. Он был одержим идеей «миссии» Испании в Марокко, так что с января 1924 г. вместе с несколькими другими офицерами, среди которых был и Франсиско Франко, начал издавать журнал Revista de Tropas Coloniales («Вестник колониальных войск»), ставший рупором наиболее агрессивно настроенных армейских кругов. В присущей ему высокопарной манере Кейпо выражал широко распространенное среди африканистов разочарование политиками как виновниками упадка Испании. В своем панегирике Альфонсо XIII, «нашему королю, гордости и надежде Отечества», он воспевал африканистов как «команду смельчаков, готовых рискнуть всем, чтобы возродить испанский дух»[918].

К лету 1924 г. Примо де Ривера все чаще говорил о необходимости отказаться от марокканского протектората. Первым шагом тут стала операция по оставлению 400 укрепленных позиций и фортов. Свидетельства грядущего отвода войск заставили многих марокканских наемников дезертировать из испанских частей; это воодушевило лидера Рифской республики Абд аль-Крима перейти в наступление. Он начал массированную операцию, перерезав дорогу из Танжера в Тетуан и угрожая непосредственно Тетуану. 10 сентября 1924 г. Примо де Ривера выпустил коммюнике, в котором объявил об эвакуации. Предположительно, несколько офицеров, в том числе Франко, попытались в этот момент убедить Кейпо де Льяно возглавить заговор с целью свержения диктатора. 23 сентября из Тетуана выступила колонна, задачей которой было спасение осажденного гарнизона, расположенного в горах Шавена. То, что эта операция была поручена не ему, а его подчиненному, взбесило Кейпо, и он написал резкое письмо с протестом, в результате чего был освобожден от командования Сеутой. Речь о его увольнении с этого поста заходила еще в августе 1923 г. после его безвкусной речи перед делегацией португальских археологов. В ответ он написал серию длинных писем, в которых жаловался, что с ним плохо обошлись. Шавен был оставлен в ноябре 1924 г.[919]

Стремление Кейпо подавить сопротивление марокканцев максимально жесткими методами спровоцировало его конфликт с несколькими другими высшими офицерами, включая друзей Примо де Риверы генералов Рикардо Бургете, Хосе Вильяльбу Рикельме и Альберто Кастро Жирону, которые выступали за более просвещенный подход к ведению военных действий. Они стали известны как «цивилисты» (civilistas, т. е. специалисты по гражданскому праву). Кейпо называл Рикельме трусливым пацифистом. Ходили слухи, что он заявил что-то подобное и в лицо Кастро Жироне, хотя он категорически это отрицал. Настоящий мотив его враждебности к Кастро Жироне был более личным и совершенно тривиальным. Когда Кейпо сменил его на посту начальника гарнизона Тетуана, Кастро продолжил использовать официальную машину с шофером и резиденцию, полагавшуюся командующему по должности. Ситуация обострилась, когда Кейпо стал все активнее поддерживать оппозицию режиму Примо де Риверы. Сначала диктатор проявлял терпение, понимая, что Кейпо обычно начинает действовать до того, как успевает подумать. Как в июне 1926 г. сформулировал в письме самому Кейпо генерал Леопольдо Саро, он «имеет несчастье всегда размышлять вслух»[920]. На самом деле оппозиция Кейпо режиму была вызвана чисто личными обидами на высокопоставленные фигуры, которые, как он считал, недооценивали его заслуги. В 1925 г. он направил королю жалобу на то, что считал несправедливостью. Письмо было составлено в столь оскорбительных выражениях, что в дальнейшем не могло не привести к враждебности между ними[921].

Как и следовало ожидать, Кейпо был освобожден от должности командующего в Тетуане, но уже в том же году получил место военного губернатора провинции Кордова. Однако это не помешало ему постоянно высмеивать диктатора и его режим, о чем всякий раз докладывалось в Мадрид. Например, на устроенном местными землевладельцами обеде он повторил ходившую в Севилье шутку, что недавно открытый общественный туалет, на фасаде которого красовались буквы UP, был местной штаб-квартирой Патриотического союза – политической партии Примо де Риверы. Чтобы избежать возможных последствий своих оскорбительных замечаний, он немедленно начал старательно втираться в доверие к диктатору, заявляя сослуживцам, что обвинения против него были «клеветой, ложью и злобным вымыслом» и что он безоговорочно поддерживает режим. Однако он оказался связан с заговорами против диктатуры и вскоре был снят со своего поста[922]. «Цивилисты» отомстили ему, когда армейский комитет по продвижению по службе (Junta Clasificadora del Ejército), где председательствовал генерал Бургете, отказался присвоить ему звание генерал-майора и в марте 1928 г. отправил его в запас. Это объяснялось тем, что он «недисциплинирован, склонен к бунту и неподчинению приказам». В ответ он немедленно отправил многословное письмо с жалобами и оправданиями на 16 страницах мелким шрифтом. Когда его протест был проигнорирован, он с возмущением отказался от предложенных Примо де Риверой выгодных гражданских должностей и даже заговорил о том, чтобы вызвать его на дуэль[923].

Предположительно, Альфонсо XIII обещал Кейпо не подписывать документ об отправке его в запас. Поэтому он воспринял случившееся с ним как личное предательство короля, и именно это в сочетании с оскорбленной гордостью, а не какие-либо патриотические мотивы, заставило его присоединиться к республиканскому движению, направленному на свержение монархии (за что он был щедро вознагражден в 1931 г.). Леопольдо Саро в том же письме от июня 1926 г. советовал Кейпо искать примирения с Примо, приводя такие слова диктатора: «Очень жаль, что Кейпо так решительно настроен на конфликт со мной, ведь он хороший человек и раньше мне очень нравился». Непомерная гордость помешала Кейпо принять этот совет. Примо де Ривера писал другу:

Кейпо – свой собственный злейший враг… Учитывая, что я слишком хорошо знаю его характер, мне следовало ожидать, что он не уйдет, не попытавшись, как Самсон, свалить колонны храма, то есть не займется выстраиванием собственной репутации и очернением всех остальных.

Несмотря на такую склонность следовать примеру Самсона, на вынужденном покое Кейпо создал небольшое производство синьки для стирки белья. Затем он фасовал ее в бумажные кульки и каждое утро ходил от дома к дому в рабочих кварталах, предлагая свой товар. Кроме того, он работал над мемуарами, которые были опубликованы в конце 1930 г. под названием «Генерал Кейпо де Льяно, преследуемый диктатурой» (El general Queipo de Llano perseguido por la dictadura). Это был апофеоз самовосхваления, смесь эгоцентричных историй о его выдающихся достижениях в Марокко и слезливых жалоб на преследования, которым, как он считал, он подвергался. Этот текст неопровержимо свидетельствует о его всепоглощающей гордыне и высокомерии[924].

При этом Кейпо в самых оскорбительных выражениях критиковал Примо де Риверу перед любой готовой его слушать аудиторией. В начале февраля 1930 г. до него дошли слухи, что брат диктатора Хосе Примо де Ривера назвал его хвастливым хамом. Он направил ему письмо, в котором заявил, что готов лично подвести черту под отношениями с их семьей. Письмо заканчивалось вызывающей фразой «Никто еще не осмеливался бросить мне вызов» и указанием адреса, что недвусмысленно подталкивало Хосе к вызову его на дуэль. Хосе Примо де Ривера был пожилым человеком со слабым здоровьем, и у него не было сыновей, поэтому старший сын диктатора, Хосе Антонио, взял на себя обязанность защитить честь семьи. 11 февраля он отправился домой к Кейпо, который отказался его принять, но предложил встретиться в Lyon d’Or – кафе на улице Алькала, где прежде собиралась тертулия его друзей. В тот же вечер в кафе появились Хосе Антонио, его брат Мигель и их кузен Санчо Давила. Хосе Антонио вытащил письмо и спросил у Кейпо, является ли он его автором. Когда Кейпо ответил утвердительно, Хосе Антонио ударил его по лицу, сбив с ног. Пятидесятипятилетний Кейпо быстро поднялся и набросился на нападавшего, который был почти на тридцать лет моложе его. Завязалась драка, была вызвана полиция. Поскольку пострадавший был генералом, а трое нападавших – лейтенантами в запасе, инцидент подпадал под юрисдикцию военного суда. Дело кончилось позорным изгнанием Хосе Антонио из армии и непреходящей обидой на него Кейпо. В долгосрочной перспективе это привело к усилению подозрений со стороны правых в отношении Кейпо де Льяно[925].

В своей книге Кейпо не без оснований разоблачал масштабы коррупции при диктатуре Примо де Риверы. Однако когда он резко критиковал Примо за те черты характера, которыми обладал и сам, – тщеславие и пристрастие к женскому полу, – в этом явно имелся некий элемент проекции[926]. Разгневанный и униженный провалом своих карьерных планов, Кейпо де Льяно забыл о прежней рабской преданности Альфонсо XIII и продемонстрировал то, что Ян Гибсон метко назвал «подвижной лояльностью»[927]. Он питал некоторую надежду, что после прихода к власти его друга Дамасо Беренгера его повышение будет одобрено, но Альфонсо XIII, судя по всему, наложил на такое решение свое вето. Кейпо заклеймил Альфонсо и всю династию Бурбонов как узурпаторов, а позднее противопоставлял монархию Республике – «режиму, который существует в Испании сегодня и который, будучи избран народом, является действительно законным»[928]. Исключительно в силу личной неприязни, а не из политических убеждений он согласился стать президентом Военно-республиканской ассоциации (Asociación Militar Republicana). Он начал утверждать, что является масоном, и называл себя «непоколебимым республиканцем и абсолютным демократом». Антонио Кордон, серьезно относившийся к республиканским идеям, ему не доверял. Он считал, что Кейпо участвует в заговоре не по идеологическим соображениям, а просто потому, что чувствует себя уязвленным Альфонсо XIII[929]. Два десятилетия спустя Кейпо признавался в этом в письме генералу Франко: «По семейной традиции и своему собственному складу ума я всегда был, остаюсь и умру ярым монархистом»[930].

Состав будущего временного правительства Республики под руководством Нисето Алькала Саморы был согласован 17 августа 1930 г. в Сан-Себастьяне. Для содействия переходу к республиканскому строю в сентябре был создан военно-революционный комитет из представителей разных родов войск. Его возглавил Кейпо, который вместе с Рамоном Франко разработал подробные планы захвата ключевых центров коммуникации и военных городков. На самом деле генеральный директор безопасности генерал Эмилио Мола был в курсе этих планов и на короткое время даже арестовал Кейпо и некоторых других. Когда более убежденные заговорщики навестили его в тюрьме, они нашли его в окружении друзей, пьющим вино и явно наслаждающимся ролью жертвы. Его тирады против короля воспринимались ими как не более чем пустое бахвальство[931]. Тем не менее один из заговорщиков позже записал, что Кейпо выступал за убийство Альфонсо XIII[932].

Отношения Кейпо с Молой после ареста испортились, а позднее стали только хуже из-за того, как Мола написал про Кейпо в воспоминаниях о своей работе на посту генерального директора безопасности. Мола заявил, что бдительность полиции была ослаблена, поскольку Кейпо дал премьер-министру генералу Беренгеру честное слово, что не участвует в заговоре республиканцев:

Меня серьезно критиковали за то, что, зная о революционной деятельности генерала Кейпо де Льяно, я не держал его под строгим наблюдением. На это я должен ответить, что за ним следили почти до самого начала переворота. Однажды утром, после беседы с генералом Кейпо, премьер-министр приказал мне прекратить такое наблюдение. Он сказал, что у него нет причин сомневаться в искренности генерала, что он считает его безупречным джентльменом и принял как истину его утверждение, что его частые посещения дома Алькала Саморы [лидера республиканского движения] вызваны просто тем, что Алькала готовит предисловие к книге, которую он пишет.

Когда Мола отказался извиниться за этот намек на то, что Кейпо – подлый лжец, неизменно вспыльчивый Кейпо подумывал вызвать его на дуэль, но затем решил, что лучше отомстит, опубликовав книгу со своей собственной версией событий[933].

Ключевым объектом для заговора в Мадриде стал военный аэродром Куатро-Вьентос. Объединенный военный и гражданский республиканский «революционный комитет» получил заверения, что связанный с социалистами Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores) поддержит военный переворот забастовкой. Шансы на успех снизились, когда 12 декабря, за три дня до согласованной даты, капитаны Фермин Галан, Анхель Гарсия Эрнандес и Сальвадор Седилес подняли восстание в городке Хака (провинция Уэска); они надеялись вызвать прореспубликанское выступление в гарнизонах северо-восточных провинций Уэска, Сарагоса и Лерида. 14 декабря Галан и Гарсия Эрнандес были спешно осуждены военным судом и расстреляны. После этого многие офицеры, особенно артиллеристы, отказались от участия в заговоре. Хотя части под командованием Кейпо де Льяно и летчики из Куатро-Вьентос на следующий день все же подняли мятеж, они по понятным причинам воспринимали ситуацию с огромным пессимизмом. На самом деле вся операция была обречена, поскольку ожидаемая всеобщая забастовка в Мадриде не состоялась. Дело закончилось провалом, хотя позднее главных участников заговора называли героями[934].

Генерал Франко выразил возмущение этими событиями в письме своему другу полковнику Хосе Энрике Вареле. О своем брате Рамоне он писал: «Он безнадежен, полностью безумен и утратил способность мыслить трезво». Имея в виду Кейпо, Франко продолжал: «События в Хаке – это мерзость, армия полна лицемеров и трусов, а вспыльчивый маньяк скомпрометировал ее самым грязным образом»[935]. Несмотря на презрение Франко, Кейпо де Льяно стал одним из основных бенефициаров событий в Куатро-Вьентос, хотя ведущий заговорщик и будущий глава республиканских военно-воздушных сил Игнасио Идальго де Сиснерос считал, что именно нерешительность Кейпо, наряду с провалом всеобщей забастовки, способствовала поражению революционного движения. Мятежники успешно захватили аэродром, и следующим их шагом должна была стать нейтрализация близлежащего армейского гарнизона Кампаменто, но Кейпо замешкался, так что возможность для внезапной атаки была упущена, и аэродром был отбит. Идальго де Сиснерос писал о Кейпо как о «типичном буйном кавалеристе из романов и театральных пьес. Форма ему шла, он был высоким, сильным, с огромными усами и поэтому казался энергичным и решительным». Кейпо и другие главные заговорщики бежали из страны. Кейпо и Рамон Франко провели несколько недель в Португалии, прежде чем 11 января 1931 г. добрались до Парижа через Бельгию. По пути эта группа сделала крюк, чтобы посетить жившего в изгнании в Брюсселе каталонского лидера Франсеска Масию. По словам Идальго де Сиснероса, Кейпо де Льяно, известный своими антикаталонскими настроениями, «начал демонстрировать свою неспособность к дипломатии или, скорее, свою способность делать оскорбительные замечания». Он обидел почтенного Масию, заявив тому, что презирает его националистические идеи и что он неохотно присоединился к остальным и нанес этот визит только потому, что Масия также был жертвой Примо де Риверы[936].

В начале 1931 г. эта группа, располагавшая самыми минимальными средствами к существованию, оказалась в Париже под пристальным наблюдением французской полиции. Кейпо де Льяно создавал дополнительные проблемы, неосмотрительно раздавая бесконечные интервью, в которых подвергал совсем уж ядовитой критике монархию и католическую церковь. Генерал Бургете позже презрительно описывал поведение Кейпо так: «Ты всегда был клоуном, но за границей ты вел себя как шут гороховый»[937]. Чтобы как-то контролировать его поведение, товарищи постановили, что его постоянно должен кто-то сопровождать; ему они, к его огромному удовольствию, говорили, что он слишком важная персона, чтобы ходить без телохранителя. Его тщеславие на тот момент было обострено, потому что, в отличие от Рамона Франко, Прието и республиканского политика Марселино Доминго, за ним не следовал повсюду секретный агент полиции. Проявились и его приапические наклонности: он тратил много времени и сил, безуспешно пытаясь соблазнить Елену, красивую молодую консьержку в пансионе, где они остановились. Однажды, общаясь с привлекательными танцовщицами и певицами в ночном клубе, он ввязался в драку и был арестован. Он был очень огорчен, когда об этом инциденте написала французская пресса. Франческа Линарес, жена Видарте, пытаясь утешить его, сказала: «Понятно, что вы беспокоитесь, генерал. Ваша репутация в республиканских кругах может пострадать». Он с яростью ответил ей: «Какое, к черту, мне дело до республиканцев! Я беспокоюсь о том, что скажет моя жена!» Когда 14 апреля пришло известие о провозглашении Второй Республики, группа немедленно выехала в Испанию. По прибытии их встречали как героев, сначала на границе, а позже и в Мадриде[938].

Вскоре после создания временного правительства Кейпо был повышен в звании до генерал-майора – это была награда за его деятельность в составе республиканской оппозиции. Документ о присвоении ему этого звания был задним числом датирован 31 марта 1928 года – днем, когда ему не дали хода в первый раз. В отличие от большинства своих будущих товарищей, выступивших на стороне мятежников-националистов во время гражданской войны, Кейпо был настолько зол на офицеров, сотрудничавших с диктатурой Примо де Риверы, что приветствовал неоднозначные военные реформы Мануэля Асаньи. Он стремительно продвигался по службе, будучи назначенным командующим Мадридским военным округом, что прежде соответствовало бы должности генерал-капитана, а позже получив еще несколько значимых постов[939]. Однако ни новые должности, ни тщательно ухоженные усы не помогли ему завоевать сердце Елены, к которой он вновь проявил интерес, когда она приехала в Мадрид весной 1931 г.[940] С учетом латентной враждебности военных к молодой Республике Кейпо считался ценным активом нового режима. Однако его приверженность демократии была основана исключительно на личной обиде на короля[941].

Он сделал множество публичных заявлений о своей лояльности. В мае он как глава Мадридского военного округа вывел на улицы войска, чтобы остановить беспорядки и поджоги церквей[942]. Уверенность в собственной популярности подтолкнула его к попытке баллотироваться в качестве независимого кандидата от Саламанки на всеобщих выборах 28 июня 1931 года, но успеха он в этом не имел. К неудовольствию своего конкурента на выборах, видного католика Хосе Марии Хиль-Роблеса, в ходе предвыборной кампании он пользовался служебной машиной с армейским шофером. Несмотря на это преимущество, он получил всего 13 500 голосов – лишь 4% от числа поданных[943]. На публике он вел себя как персонаж из венской оперетты, пользуясь любой возможностью надеть парадную форму с генеральским кушаком. Чтобы продемонстрировать свою приверженность делу социализма, он даже появился разряженным таким образом в мадридском Народном доме (Casa del Pueblo)[944]. На официальном открытии нового созыва кортесов 28 июля 1931 г. он гарцевал рядом с автомобилем президента на лошади, которая ранее принадлежала королю[945]. Вскоре после этого на мероприятии в севильском Casino Militar (главном офицерском клубе города) он, предположительно по ошибке, назвал новый кабинет «правительством Его Величества»[946].

К лету 1931 г. по его непоследовательным заявлениям стало ясно, насколько он ненадежен. Кто-то слышал, как он сказал: «Я мог бы стать диктатором – нет никого более подходящего – и править лет семь или восемь, прежде чем меня постигла бы участь Мигеля Примо де Риверы». Военный министр Мануэль Асанья получал многочисленные жалобы на высокомерное и грубое отношение Кейпо к подчиненным. В мае, вскоре после своего назначения на пост главы Мадридского военного округа, он начал менять старших офицеров мадридского гарнизона, при этом самым бестактным образом унижая их перед рядовым составом. Он произнес оскорбительную речь, в которой заявил, что солдатам не нужно ни подчиняться офицерам, которых он только что отстранил от командования, ни уважать их. В Бильбао он утверждал, что до установления Республики «армия была не более чем толпой лакеев на службе у Бурбонов». Присутствовавшие офицеры, которые пришли в ярость от таких слов из уст известного перебежчика и былого фаворита короля, едва удержались от того, чтобы силой заставить его замолчать. В начале июля 1931 г. он арестовал некого репортера за то, что тот написал о нем критическую статью. Асанья был вынужден вмешаться и освободить журналиста, отметив, что Кейпо, по-видимому, не знал, что в отношении гражданских лиц у него нет таких широких полномочий, которыми обладали генерал-капитаны при монархии[947].

Кейпо недолго оставался главой Мадридского военного округа. 30 июля 1931 г. его назначили генеральным инспектором армии. Хотя он и был доволен этим новым повышением, он попытался максимально испортить жизнь своему преемнику на посту командующего в Мадриде, генералу Рафаэлю Вильегас-и-Монтесиносу. Он упорно добивался расположения Нисето Алькала Саморы, ставшего к этому времени президентом Республики, посылая ему доносы на коллег-офицеров, которые были вовлечены в монархические заговоры[948]. Благодаря этой крепнущей связи 6 декабря он был назначен главой военной администрации президента. Семья Кейпо стала проводить лето с семьей Алькала Саморы в летней президентской резиденции в Ла-Гранхе. С этого началась близкая дружба их детей, особенно Эрнестины Кейпо де Льяно и старшего сына президента Нисето. В итоге эти двое поженились 29 декабря 1934 г. Жена Кейпо Хеновева все больше отходила на второй план, а его постоянной спутницей стала привлекательная дочь Маруха, которой в то время было уже около 25 лет[949].

Тем временем Кейпо делал все возможное, чтобы снискать благосклонность Мануэля Асаньи, ставшего теперь не только министром обороны, но и премьер-министром. В конце 1931 г. он был частым гостем в кабинете Асаньи, где пересказывал сплетни о коллегах-офицерах, которые плели заговор против Республики, таких как генералы Годед, Баррера и Санхурхо. 21 сентября он даже заявился домой к Асанье поздно ночью, чтобы выдвинуть новые беспочвенные обвинения и заявить о своей приверженности Республике. Готовность Кейпо льстить и доносить на своих товарищей объяснялась желанием заручиться поддержкой Асаньи в еще одной попытке стать депутатом, на этот раз в качестве кандидата от Радикальной партии в Вальядолиде. Асанья ответил, что будет рад поддержать его кандидатуру, если ее поддержат вальядолидские активисты; это был не тот ответ, на который надеялся Кейпо. Судя по дневниковым записям, Асанья не особенно его уважал: «Кейпо немного простоват, ему не хватает мозгов»[950].

На своем посту генерального инспектора Кейпо был крайне неэффективен: он вмешивался в вопросы, выходящие за рамки его полномочий, произносил несдержанные речи и вообще создавал проблемы. Асанья отмечал, что Кейпо «абсолютно легкомыслен и бестактен», и сетовал, что тот все время лезет не в свое дело: «Он сводит меня с ума». Кейпо же считал себя фигурой национального масштаба и постоянно искал любую возможность произнести речь[951]. В декабре 1931 г. гипертрофированное чувство собственного достоинства заставило его потребовать себе бронированный автомобиль. Ему ответили, что единственный такой автомобиль в распоряжении правительства был выпущен для генерала Примо де Риверы. Но он все равно вынудил заместителя министра обороны выделить этот автомобиль именно ему. Когда Асанья об этом узнал, он приказал вернуть машину, «чтобы Кейпо усвоил, что означает слово "приказ"»[952]. Кейпо пришел к выводу, что его усилия снискать расположение Асаньи бесплодны, и, пользуясь близостью, которую обеспечивала его должность, с 1932 г. сосредоточил усилия на укреплении личных отношений с Алькала Саморой. Президент был готов его слушать, и Кейпо лил ему в уши яд, утверждая, что военные повсюду плетут заговоры, а Асанья слишком легкомыслен и не обращает на это внимания. Эти россказни сблизили Кейпо с Алькала Саморой, но при этом привели к нарастанию напряженности в отношениях между премьер-министром и президентом. Постоянные заявления Кейпо о своей верности Республике и Алькала Саморе не остались в этот период незамеченными в политической элите. Заместитель председателя консервативной Республиканской радикальной партии Диего Мартинес Баррио писал о его подхалимском отношении к президенту так: «Кейпо – сплетник и болтун, полный навязчивой преданности Республике и дону Нисето, с которым он хотел и смог породниться»[953].

Генерал Санхурхо был в курсе, что Кейпо доносил о его заговорщицкой деятельности Асанье и Алькала Саморе. Когда на короткое время возникло впечатление, что военный переворот 10 августа 1932 г. в Севилье удался, Санхурхо якобы воскликнул: «Как же я посмеюсь над Кейпо де Льяно»; он имел в виду как публичные прореспубликанские заявления Кейпо, так и его попытки помешать заговору. Кейпо считал себя другом Санхурхо и был ошеломлен, услышав о такой реакции. Не способный оценивать свои действия со стороны, он не видел связи между своим предательством Санхурхо и его отношением к себе[954]. Он был настолько обижен, что во время официальной церемонии в честь офицеров, сыгравших ключевую роль в срыве переворота Санхурхо, вопреки намеченной программе произнес речь в честь алькальда Севильи доктора Хосе Гонсалеса Фернандеса де Лабандеры[955]. Четыре года спустя, 10 августа 1936 г., Лабандера будет расстрелян в Севилье по приказу Кейпо де Льяно[956].

Кейпо все сильнее ненавидел Асанью, в том числе и из-за того, что никак не мог обеспечить себе депутатское место в кортесах. Его ненависть проявилась 7 марта 1933 г. во время жарких дебатов об инциденте в Касас-Вьехас, небольшой деревне в провинции Кадис, где в ходе подавления революционного выступления анархистов несколько местных жителей были расстреляны бойцами Охранно-штурмового корпуса. Офицеры, ответственные за случившееся, солгали, что действовали по приказу. Была выдвинута совершенно неправдоподобная версия, что Асанья лично отдал приказ «стрелять в живот». Кейпо де Льяно, все еще пытавшийся примкнуть к Радикальной партии, поговорил с Рафаэлем Салазаром Алонсо, одним из главных соратников лидера партии Алехандро Лерруса. В кулуарах кортесов, при свидетелях, Кейпо рассказал Салазару Алонсо о письме лейтенанта Охранно-штурмового корпуса, в котором утверждалось, что он и другие подписавшие заявление о том, что приказа стрелять не было, сделали это под давлением. Эта информация не только противоречила тому, что Асанья утверждал с трибуны кортесов, но и, прозвучав из уст Кейпо, казалась позицией президента.

Когда Асанья об этом узнал, он потребовал отставки Кейпо; Алькала Самора неохотно согласился, и в результате Кейпо снова оказался в запасе и начал уже привычно мрачно намекать на то, что правительству это не сойдет с рук. Асанья не придал значения его угрозам:

Люди начинают поговаривать, что этот двухметровый генерал сделает то-то и то-то. Генеральное управление безопасности информирует меня об этом. Я не верю, что он что-то предпримет. Несомненно, он будет извергать потоки глупостей, что для него естественно. Никто в армии не обращает на него внимания. Именно его неумелость стала причиной одного из самых неприятных инцидентов на заре Республики, когда был отдан приказ о переменах в командном составе мадридского гарнизона, а он выполнил его самым жестоким образом[957].

После отставки Асаньи в сентябре 1933 г. Леррус вознаградил Кейпо, назначив его генеральным инспектором карабинеров пограничной службы. Это была высокая должность, которая предполагала существенное жалование, но она не соответствовала амбициям Кейпо.

В мае 1935 г. Хиль-Роблес стал военным министром и назначил начальником генерального штаба Франсиско Франко. Алькала Самора упрекнул его за это: «Хиль-Роблес, с какой стати вы настаиваете на этом назначении, если знаете, что против него выступает практически вся армия, начиная с главы моей военной администрации генерала Кейпо де Льяно?»[958] Невозможно поверить, что Франко об этом не рассказали. Более того, в том же месяце у Кейпо де Льяно возник конфликт с Хиль-Роблесом из-за того, что тот не согласился на его предложение повысить оклад карабинерам. Письмо, которое он написал министру с просьбой повлиять на голосование в кортесах по этому вопросу, появилось в прессе после того, как Кейпо распространил его текст среди множества своих товарищей. В результате разразившегося скандала он был уволен со своего поста, хотя и был вскоре восстановлен в должности благодаря близким отношениям с президентом[959].

Случившийся 7 апреля 1936 г. импичмент Алькала Саморы по обвинению в антиконституционных действиях стал для Кейпо потрясением. Его реакция была двойственной. С одной стороны, он немедленно принялся искать другие пути карьерного роста внутри республиканского режима, а с другой – начал плести заговор против него. Объектом его интриг стал Диего Мартинес Баррио, исполнявший обязанности президента после импичмента и до назначения Асаньи президентом 10 мая. Опасаясь потерять пост генерального инспектора карабинеров, он явился к Мартинесу Баррио в полном парадном облачении со всеми орденами и медалями. Он жаловался на «неприличную» враждебность, которую, по его мнению, питали к нему политики, и клялся своими медалями, что он – «человек чести и республиканец с головы до пят», чем вызвал у Мартинеса Баррио насмешливое презрение. Задыхаясь от возмущения, Кейпо заявил, что боль, которую причиняют ему обвинения в нелояльности к Республике, хуже самой смерти. Позднее, 23 июня, он послал Мартинесу Баррио письмо, в котором униженно просил походатайствовать за своего племянника Гонсало Кейпо де Льяно-и-Буйтрона, чтобы тот получил должность муниципального судьи в Малаге. Если эта просьба будет удовлетворена, писал генерал, его племянник, став судьей, обязуется во всем следовать указаниям Мартинеса Баррио[960].

Клянясь в верности Мартинесу Баррио, Кейпо в то же самое время пытался связаться с генералом Молой, чтобы принять участие в готовящемся антиреспубликанском заговоре военных. Мола по понятным причинам был настороже, учитывая репутацию Кейпо как известного республиканца. Между ними также существовала личная вражда: еще в 1930 г., будучи генеральным директором службы безопасности, Мола расследовал антимонархическую деятельность Кейпо. Спустя несколько месяцев все перевернулось с ног на голову: именно за это Молу и арестовали 21 апреля 1931 г. Через четыре месяца его выпустили из-под стражи при условии, что он пообещает Кейпо де Льяно (тогда уже командующему Мадридским военным округом) не пытаться скрыться. Если этого было недостаточно, чтобы испортить отношения, Мола плохо отзывался о Кейпо в своих мемуарах. В ответ на это Кейпо в своей книге «Протестное выступление в Куатро-Вьентос» (El movimiento reivindicativo de Cuatro Vientos) обрушился с обвинениями на Молу[961]. Все это объясняет, почему Кейпо не пригласили на встречу недовольных офицеров, которая состоялась в Мадриде 8 марта 1936 г. На ней было решено, что будущий переворот возглавит находившийся в изгнании генерал Санхурхо, а подготовку к нему будет организовывать Мола при помощи полковника Валентина Галарсы в роли координатора[962].

Теперь, в апреле 1936 г., когда Кейпо сам попросил о встрече, Мола ему совершенно не доверял. Как позднее признавался летописцу мятежа Хоакину Аррарасу сам Кейпо, Мола, как и многие другие офицеры, считал его предателем и республиканцем. Опираясь на свою полицейскую интуицию и опыт, Мола сначала поручил Галарсе убедиться в преданности Кейпо их делу. Получив заверения в его надежности, Мола согласился на встречу[963]. Она состоялась в Памплоне 12 апреля – всего через два дня после визита Кейпо к Мартинесу Баррио. Кейпо с гордостью заявил, что задействовал имевшуюся у него как у инспектора карабинеров возможность путешествовать по стране, чтобы содействовать готовящемуся заговору. Он, по его словам, пользовался инспекциями гарнизонов, чтобы выяснять, поддержат ли офицеры будущее выступление. Мола был приятно удивлен и попросил его продолжать эксплуатировать свою свободу передвижения для оценки степени поддержки заговора. Кейпо вернулся в Памплону 1 июня, и Мола пригласил его выступить в сержантском клубе. На следующий день они снова встретились в таверне Casa Otamendi в 20 км от Памплоны, где Мола посвятил Кейпо в дальнейшие планы. Во время новой встречи 23 июня Кейпо выразил желание возглавить выступление в своем родном Вальядолиде. Он был крайне недоволен, когда узнал, что эта задача уже поручена генералу Андресу Саликету, а его самого отправляют руководить мятежом в Севилье. Он не без оснований считал революционно настроенную столицу Андалусии крайне сомнительным приобретением. Тем не менее он согласился[964].

Несмотря на свой успех в Севилье, Кейпо и пятнадцать лет спустя продолжал жаловаться на то, что ему не дали возглавить мятеж в Вальядолиде. В письме Франко он изложил свое видение событий, в лучшем случае сильно преувеличив, а в худшем – почти полностью исказив свою роль в подготовке заговора. В письме он утверждал, что начал готовить выступление против Республики почти сразу после ее основания. Еще более вопиющим было заявление, что именно его антиреспубликанская деятельность якобы вдохновила военный переворот 1936 г. Несмотря на то что его даже не пригласили на встречу, на которой Молу назначили руководителем подготовки к мятежу, он с нелепой самоуверенностью утверждал, будто именно он убедил Молу взяться за эту задачу: «Я стал инициатором движения за свержение Республики и убедил Молу возглавить его организацию». Остальная часть письма представляла собой поразительный набор всевозможных лживых утверждений – например, что, когда он прибыл в Севилью, «ничего еще не было организовано… и я лично начал выступление и обеспечил его успех»[965].

Это была откровенная ложь, поскольку местные правые в Севилье готовили переворот с 1931 г. В июле 1932 г., в ответ на забастовку анархо-синдикалистов, клубы землевладельцев, «Круг фермеров» и «Коммерческий союз», сформировали военизированную организацию под названием Гвардиа сивика. Ее финансировали известнейшие севильские правые: Хавьер Парладе Ибарра, отставной подполковник кавалерии и крупный землевладелец Педро Парьяс Гонсалес, а также Хосе Гарсия Карранса, знаменитый тореадор по прозвищу Пепе из Ла-Альгабы (Pepe el Algabeño). Хорошо вооруженной Гвардиа сивика командовал жестокий африканист капитан Мануэль Диас Криадо, известный как Бычьи Яйца (Criadillas). Эти ультраправые деятели жестоко подавили забастовку: они арестовали группу рабочих и расстреляли четырех из них в парке Марии Луизы. Все это заложило основу для структур гражданской поддержки военного мятежа в 1932 г., выступления под руководством Кейпо де Льяно в 1936-м, а также установленного им режима[966].

Августовская «санхурхада»[967] 1932 г., несмотря на свой провал, имела полезное для заговорщиков продолжение благодаря майору Хосе Куэсте Монерео, офицеру генерального штаба и адъютанту главы Гражданской гвардии генерала Мигеля Кабанельяса. Куэста Монерео сопровождал Кабанельяса в инспекционных поездках в Севилью и тем августом оказался в городе. Он был направлен туда в качестве посредника между заговорщиками и местной Гражданской гвардией. Утром 10 августа он поступил в распоряжение гражданского губернатора Севильи Эдуардо Валеры Вальверде, отношение которого к мятежу было неоднозначным. Куэста наладил обмен сообщениями между Валерой и Педро Парьясом с его Гвардиа сивика. Эта роль подарила ему уникальную возможность осознать допущенные тогда ошибки, что помогло в планировании переворота 1936 г. Успешные действия в 1932 г. отрядов, сформированных из числа рабочих, показали ему, насколько важно не дать захватить стратегические точки города: телефонную станцию, мэрию, арсеналы и резиденцию гражданского губернатора. Кабанельяса уволили тогда из-за подозрений в соучастии в заговоре, но Куэста избежал наказания[968].

Несмотря на все заявления Кейпо, к моменту его первого контакта с местными заговорщиками в апреле 1936 г. планы выступления были уже в значительной степени готовы. Проблема заключалась в том, что они не доверяли ему и не хотели посвящать его в детали. Он вызывал подозрение из-за своей связи с Алькала Саморой, а также должностей, полученных им от Республики. Особенно враждебно к нему относилась местная организация Фаланги, главным образом из-за того, что ее лидер Санчо Давила, двоюродный брат Хосе Антонио Примо де Риверы, все еще кипел от ярости из-за драки в кафе Lyon d’Or в 1930 г. Другой фалангист, Пепе из Ла-Альгабы, тоже не доверял новоприбывшему генералу и сомневался в его мотивах[969]. Только рекомендация, посланная подполковником Альберто Альваресом-Рементериа своему брату Эдуардо (майору и председателю военного комитета Фаланги в Севилье), позволила Кейпо попасть на встречу с майором Куэстой Монерео, который при поддержке капитанов Мануэля Гутьерреса Флореса и Мануэля Эскрибано Агирре был фактическим организатором местного мятежа. Именно благодаря тщательно разработанному им плану выступление в Севилье прошло успешно[970].

Целью первого визита Кейпо де Льяно в Севилью в апреле было прежде всего встретиться со своим старым другом, командующим Севильским военным округом генералом Хосе Фернандесом Вилья-Абрилье-и-Каливарой, и попытаться привлечь его к участию в заговоре. Вилья-Абрилье отверг предложение Кейпо, но не сообщил властям о его подрывной деятельности. После этого Кейпо практически ничего не предпринимал для организации мятежа в городе. Однако, когда в июле он установил контакт с Куэстой Монерео, тот ввел его в круг заговорщиков из всех местных военных частей – кавалерии, артиллерии, сил транспорта и связи. Уже в середине мая Куэста убедил присоединиться к заговору заместителя командующего Гражданской гвардией в регионе майора Сантьяго Гарригоса Бернабеу. К тому времени как Кейпо в июле посетил Севилью во второй и третий раз, Гарригос уже подготовил мятеж всех отделов Гражданской гвардии в провинции[971]. В заговоре было задействовано так много различных факторов, что это полностью опровергает сделанные позднее Кейпо утверждения, будто он организовал переворот практически в одиночку[972].

Вилья-Абрилье продолжал уверять республиканские власти, как местные, так и центральные, что в его округе нет никаких признаков заговора. 7 июня, во время визита в Севилью министра сельского хозяйства Мариано Руиса-Фунеса, Вилья-Абрилье и командиры всех основных подразделений принесли клятву верности правительству. Когда гражданский губернатор Хосе Мария Варела Рендуэлес сообщил ему, что у него есть сведения о связях между военными гарнизона и местными гражданскими лицами ультраправых убеждений, Вилья-Абрилье категорически все отрицал. Он также ничего не сообщил Вареле Рендуэлесу, когда Кейпо вновь прибыл в Севилью в начале июля[973]. Кейпо де Льяно продемонстрировал признательность своему другу в характерной для него манере – пригрозив его убить[974].

В свой второй визит в Севилью Кейпо поселился в отеле Simón в самом центре города. С помощью Эдуардо Альвареса-Рементериа ему удалось встретиться с Куэстой Монерео и офицерами военного комитета Фаланги. Генерал Вилья-Абрилье, чтобы избежать встречи с Кейпо и не отчитываться о ней, отправился в Уэльву, якобы для руководства учениями генерального штаба. Его сопровождал видный фалангист-заговорщик капитан Гутьеррес Флорес. Куэста Монерео предложил Кейпо отправиться на место учений для встречи с Вилья-Абрилье, взяв с собой капитана Эскрибано Агирре. Пока Кейпо ожидал в гостинице на окраине Уэльвы, сначала Гутьеррес Флорес, а затем Куэста Монерео с Эскрибано Агирре пытались уговорить Вилья-Абрилье с ним встретиться. Вилья-Абрилье опасался быть скомпрометированным и колебался. Он повторял: «Неужели это необходимо сделать прямо сейчас? Разве генерал Кейпо не может прийти в мой штаб завтра?» Наконец он сказал, что, если они встретятся, он будет обязан доложить о беседе правительству, что встревожило и Куэсту Монерео, и Кейпо[975].

15 июля Кейпо отвез жену и младшую дочь Маруху в Малагу, где, как он думал, они будут в безопасности в доме его замужней дочери Мерседес. Когда выступление военных в этом городе провалилось, они укрывались в итальянском консульстве, пока в августе не смогли сесть на итальянский пароход и не были доставлены в Севилью[976]. Сам Кейпо, едва добравшись 16 июля до Мадрида, получил от Галарсы указание вернуться в Севилью. Несмотря на то что он знал, что Куэста все тщательно подготовил, позднее он описывал эту миссию как самоубийственную. Он прибыл в Севилью в восемь утра следующего дня, снял номер в отеле Simón, нанес официальный визит генералу Вилья-Абрилье, а затем отправился в провинцию Уэльва под предлогом проведения инспекции в городе Аямонте на реке Гвадиана, у границы с Португалией. Но в Уэльве он получил сообщение от Куэсты Монерео, в котором говорилось, что в Марокко началось восстание и Кейпо необходимо срочно вернуться в Севилью. Как ни странно, он не отменил инспекционную поездку в Аямонте – судя по всему, из-за боязни ареста. По этой причине он посетил гражданского губернатора Диего Хименеса Кастельяноса и заверил его в своей верности Республике. Хименес Кастельянос поверил ему и сообщил Вареле Рендуэлесу, что Кейпо пообещал после Аямонте вернуться в Севилью и сесть на самолет до Мадрида. Там, по его словам, он возьмет на себя командование правительственными силами, чтобы подавить военный переворот. Тем не менее, когда Кейпо собрался выехать в Аямонте, его снова перехватил посланник Куэсты Монерео, который настоятельно призвал его вернуться в Севилью. Поверивший его уверениям в лояльности Хименес Кастельянос приказал Гражданской гвардии пропустить генерала в столицу Андалусии. Кейпо отплатил ему за эту помощь, приказав расстрелять 5 августа[977].

Колебания Кейпо по пути в Аямонте позволяют предположить, что он подумывал бежать в Португалию. Конечно, позднее он и его агиографы крайне неправдоподобно объясняли его не совсем героическое поведение в первые часы военного переворота. В письме Франко от июня 1950 г. он сделал забавное заявление, что отправился в Уэльву «под предлогом проверки пограничников, чтобы его присутствие в Севилье не вызвало подозрений». Его сомнительные переговоры с Хименесом Кастельяносом были представлены как смелый и рискованный шаг[978].

Прибыв в Севилью утром 18 июля, Кейпо де Льяно прежде всего посетил Вилья-Абрилье в штабе дивизиона. Кейпо всегда отрицал этот факт, поскольку он противоречил его описанию напряженной встречи в полдень того же дня, в ходе которой он арестовал своего старинного друга. Вместо этого он утверждал, что первым делом по прибытии встретился с Пепе из Ла-Альгабы, мимоходом поручив ему предупредить Фалангу, пока он пойдет съест стейк. Он не раз заявлял об этом в статьях и радиопередачах, так что Куэста Монерео позднее даже писал ему: «Ваши воспоминания об этой ситуации не совсем точны»[979]. Вероятно, он встретился с Пепе, уже выйдя от Вилья-Абрилье. Кейпо утверждал, что, вернувшись в штаб генерала Вилья-Абрилье, он в одиночку арестовал его и генерала Хулиана Лопеса-Виоту вместе с их адъютантами. Якобы для этого ему даже пришлось ударить Вилья-Абрилье[980]. При этом другие очевидцы сообщают, что Кейпо не ударил своего друга, а обнял его и попытался по-дружески убедить присоединиться к мятежу[981]. По словам Куэсты Монерео, именно из-за того, что Вилья-Абрилье не сообщил о заговорщической деятельности Кейпо, мятеж в Севилье увенчался успехом. В награду Вилья-Абрилье не был казнен, а лишь приговорен к домашнему аресту с сохранением полного генеральского жалования[982].

Еще более героически звучал рассказ Кейпо о том, как он в одиночку «захватил» казармы пехоты и командующего ею полковника Мануэля Алланеги Лусаррету. Якобы абсолютно не думая о грозившей ему опасности, он отправился в казармы втроем со своим адъютантом капитаном Сесаром Лопесом Герреро и капитаном Эскрибано. По этой далекой от правды версии, когда ему не удалось уговорить полковника Алланеги присоединиться к мятежу, он приказал одному из своих спутников вернуться в штаб дивизиона и привести Куэсту Монерео, чтобы тот переубедил Алланеги. Сам же он остался там в качестве добровольного заложника среди множества верных республиканцев. Он утверждал, что рассматривал возможность разрешения ситуации «пулями», то есть что он был готов в одиночку сразиться с целым пехотным полком[983]. На самом деле Кейпо был далеко не один. Там присутствовали и другие пехотные офицеры, которые помогали ему убеждать Алланеги взять на себя командование. В конце концов Алланеги согласился отправиться с ними в штаб дивизиона, чтобы проконсультироваться с Вилья-Абрилье. Не зная, что Вилья-Абрилье уже находится под арестом, Алланеги сделал это и был задержан по прибытии[984].

Арест высших офицеров, выступавших на стороне Республики, гарантировал триумф мятежников в Севилье. Кейпо приписывал этот итог собственной смелости и способности противостоять огромным (воображаемым) силам противника. 23 августа он дал интервью американскому журналисту Хьюберту Никербокеру, в котором утверждал, что секретом успеха было чистое безрассудство:

Это был красный город с десятками тысяч сторонников Народного фронта, готовых выйти на улицы и стрелять в военных. Но генерал де Льяно опередил их. У него было всего сто восемьдесят солдат, и он знал, что не сможет сделать ничего, кроме как погибнуть, если перейдет в оборону. Вместо этого он рассадил свои сто восемьдесят солдат по машинам и отправил их ездить по городу, открывая огонь при малейшем признаке сопротивления[985].

Возможно, Кейпо так беззастенчиво хвастал отчасти из-за того, что 24 июля недавно созданная Хунта национальной обороны издала свои первые указы, касавшиеся организации сил националистов, в том числе о назначении «генерала Франсиско Франко главой Армии Марокко и юга Испании и генерала Эмилио Молы главой Северной армии». Это стало ударом по его самолюбию и испортило ему все удовольствие от триумфа в Севилье. Кейпо был выше по званию и Франко, и Молы, и он был настолько взбешен, что вымарал эти строки из телеграммы. До 26 августа его единственной официальной должностью оставалась должность генерального инспектора карабинеров, хотя он и выполнял обязанности командующего Севильского военного округа вместо Вилья-Абрилье. В тот день он был утвержден в качестве главы Севильского военного округа и назначен главнокомандующим всеми силами, действующими на территории Андалусии. Франко получил командование «марокканскими силами и Экспедиционной армией». С 1 октября, после назначения Франко генералиссимусом и главой государства, Кейпо утратил самостоятельность в качестве командующего Армией Юга. С этого момента он будет и генеральным инспектором карабинеров, и главой Армии Юга, но под руководством Франко.

Одновременно Франко пребывал в ярости из-за бахвальства Кейпо о том, что он взял Севилью с несколькими людьми, когда на самом деле он в значительной мере опирался на первые части Африканской армии, которые Франко отправил в Европу[986]. Чем больше Кейпо трубил о своем личном героизме, тем меньше помощи он получал от Франко. Скрытая напряженность в отношениях между ними не могла не нарастать. Через год после событий Кейпо заявил о еще меньшем числе солдат, находившихся в его распоряжении. В пространном описании, опубликованном в начале 1938 г., но составленном ранее, он повторил утверждение, что захватил город, занятый превосходящими силами противника, исключительно благодаря своей личной храбрости, а помогали ему только 130 солдат и 15 гражданских лиц. В радиообращении от 1 февраля 1938 г. он допустил еще более дикое преувеличение, сказав, что он взял город с четырнадцатью или пятнадцатью соратниками. Одного из своих агиографов он заверял, что ему противостояли более 100 000 хорошо вооруженных «коммунистов». На самом деле у побежденных рабочих имелось всего 80 винтовок и немного патронов к ним; в основном они были вооружены, если вообще были, только охотничьими ружьями, старинными пистолетами и ножами[987].

Захват власти в Севилье был отнюдь не актом спонтанного героизма, а операцией, тщательно спланированной Куэстой Монерео и осуществленной силами не менее 4000 человек. В перевороте было задействовано подавляющее большинство гарнизона Севильи, в том числе (среди прочих) подразделения артиллерии, кавалерии, связи, саперов, транспорта, интендантского корпуса и Гражданской гвардии. Это совершенно ясно даже из списка участников, который льстивый журналист Энрике Вила включил в свой раболепный панегирик Кейпо де Льяно[988]. После артиллерийского обстрела эти крупные силы захватили основные нервные узлы города – телефонную подстанцию, мэрию и здание гражданской администрации. С учетом полученного в августе 1932 г. опыта Куэста Монерео перекрыл важнейшие ведущие в центр улицы, чтобы не допустить туда рабочих из отдаленных районов, тогда как в самих рабочих кварталах применялся беспорядочный террор[989]. Интересно, что и многие годы спустя Куэста Монерео все еще приписывал успех мятежа в Севилье «личной храбрости и инициативе» Кейпо[990].

В дальнейшем за подавление сопротивления рабочих в городе отвечал майор Иностранного легиона Антонио Кастехон Эспиноса, тогда как Кейпо осуществлял общее руководство. В националистической историографии преуменьшалась роль Африканской армии в кровавом подавлении рабочих районов Триана, Ла-Макарена, Сан-Хулиан и Сан-Маркос. Утверждалось, что Кейпо осуществил это всего с 30 легионерами, которых он взял с собой из Марокко, 20 другими легионерами, уже находившимися в Севилье, 50 членами молодежной организации карлистов «Рекете», 50 фалангистами и еще 50 гражданскими гвардейцами[991]. Против в основном безоружных гражданских лиц даже эти две сотни хорошо вооруженных людей могли бы оказаться значительной силой. Тем не менее позднее капитан Гутьеррес Флорес сообщил в своем отчете Куэсте Монерео, что 21 июля 1936 г. в операции также участвовали и бойцы Охранно-штурмового корпуса, и уже полностью укомплектованный Пятый батальон Легиона[992]. Фалангисты в основном были членами клуба богатых землевладельцев Círculo de Labradores. Участие гражданских лиц в мятеже было организовано руководителями Círculo Рамоном де Каррансой, Педро Парьясом Гонсалесом и Пепе из Ла-Альгабы. Кейпо де Льяно отблагодарил их, сделав Каррансу алькальдом, а Парьяса – гражданским губернатором Севильи[993]. Утром 19 июля вооруженные правые во главе с Каррансой прибегли к тому, что он сам назвал «жестким возмездием», чтобы подавить сопротивление рабочего класса в кварталах вокруг площади Гран-Пласа, а также в районах Амате и Сьюдад-Хардин[994]. Артиллерия била по домам. 22 июля, в ходе последней атаки на Ла-Макарену, Кейпо использовал для бомбардировки и обстрела района авиацию[995]. Систематический террор привел к тысячам жертв. Тем не менее Кейпо запретил публичный траур, о чем постоянно и с угрозами напоминали местные газеты и радио[996].

После первоначального взятия под контроль рабочих районов начались более планомерные репрессии. Массовые убийства проводились на основании объявленного военного положения, распоряжение о введении которого было опубликовано Кейпо де Льяно 18 июля, а подготовлено Куэстой Монерео за несколько дней до этого[997]. В разных городах и провинциях Западной Андалусии формулировки могли несколько различаться, но в целом основные положения распоряжения фактически означали, что любой, кто противостоит мятежу, будет расстрелян[998]. Те, кто осуществлял эти репрессии, могли затем утверждать, что они «применяли распоряжение о введении военного положения», словно это была законная процедура. В результате, без каких-либо юридических оснований, людей выводили на улицу и расстреливали, а их тела оставляли на обочине дорог либо навсегда, либо пока муниципальные власти их не подберут. На самом деле Кейпо де Льяно не имел полномочий издавать подобные распоряжения[999]. Куэста курировал весь процесс, собирая от местных отрядов Гражданской гвардии сотни отчетов о репрессиях в каждом городе и деревне в Андалусии и Эстремадуре[1000].

23 июля Кейпо де Льяно выпустил еще одно распоряжение, в котором прямо указывалось, что все арестованные лидеры забастовок будут расстреляны, а с ними столько же рядовых забастовщиков, выбранных по усмотрению военных властей. Там же говорилось, что любой, кто не подчиняется его приказам, будет расстрелян без суда. На следующий день Кейпо выпустил распоряжение под номером 6, на основании которого начались беспорядочные репрессии:

При выявлении актов жестокости в отношении отдельных лиц в любом городе или деревне лидеры местных марксистских или коммунистических организаций должны быть расстреляны. В случае, когда их не удается найти, производится расстрел равного числа рядовых членов этих организаций, отобранных произвольно, что не отменяет приговоров, которые будут позже исполнены в отношении непосредственно виновных[1001].

Это распоряжение стало обоснованием казней множества мужчин, женщин и детей, которые не были виновны ни в каких преступлениях.

Ответственным за весь процесс Кейпо де Льяно назначил пехотного капитана Мануэля Диаса Криадо – садиста, который командовал отрядом Гражданской гвардии, осуществившим убийства в парке Марии Луизы. Он создал для него должность военного представителя правительства Андалусии и Эстремадуры (Delegado Militar Gubernativo de Andalucía y Extremadura), передав ему право карать и миловать жителей региона. В результате деятельности Диаса Криадо в рабочих районах Триана и Ла-Макарена не осталось мужского населения. Среди сотен согнанных в провинциальную тюрьму заключенных были дети и старики. Большинство из них были быстро расстреляны без какой-либо попытки изобразить судебную процедуру. Других оставили гнить в зловонном трюме превращенного в тюрьму корабля Cabo Carvoeiro[1002]. Диас Криадо был примитивным головорезом, который пользовался служебным положением для удовлетворения своей жажды крови, обогащения и получения сексуального удовольствия. Кейпо отлично понимал, как именно Диас Криадо применял свои неограниченные полномочия, но не хотел выслушивать никаких жалоб на него. Возможно, это и неудивительно, ведь и самого Кейпо обвиняли в изнасилованиях женщин-республиканок, которые приходили к нему просить о помощи[1003]. Наконец в середине ноября 1936 г. сам Франко счел необходимым настоять на удалении Диаса Криадо. Его заменили на майора Гражданской гвардии Сантьяго Гарригоса Бернабеу, но это не принесло особого облегчения запуганному населению.

Кейпо и Куэста пристально следили за репрессиями в остальной части провинции Севилья и в соседних провинциях. Их частично осуществляли войска Кастехона, а частично – смешанная колонна фалангистов, гражданских гвардейцев и конных частей, финансируемых местными землевладельцами и возглавляемых Рамоном де Каррансой, новым алькальдом Севильи[1004]. Трижды в день их зверства поощрялись и восхвалялись Кейпо в радиообращениях, которые имели огромный пропагандистский эффект и которые Куэста Монерео называл «орудием войны». В этих передачах регулярно звучали подстрекательства к массовым изнасилованиям и убийствам; Кейпо удовлетворенно описывал «кары», примененные к небольшим городам и деревням. Например, днем 23 июля он заявил, обращаясь к бастующим рабочим: «Я разрешаю вам убивать, как собак, тех, кто оказывает на вас давление, и я возьму на себя всю вину за это; вы ни за что не будете отвечать»[1005]. В других случаях он отрицал, что какие-либо убийства вообще совершались силами, находящимися под его командованием: «Абсолютно никто не может доказать, что в каком-либо городе был убит хотя бы один человек»[1006].

Один из пассажей его вечернего обращения от того же дня даже цензура посчитала слишком откровенным для воспроизведения в прессе. Он заявил:

Наши храбрые легионеры и регуларес показали красным трусам и их женам, что значит быть настоящими мужчинами. Эти коммунистки и анархистки заслуживают этого. В конце концов, в отношении них это честная игра, ведь они практикуют свободную любовь. И теперь они, по крайней мере, узнают настоящих мужчин, а не педерастов из ополчения. Сколько бы они ни отпихивались ногами и ни пытались бороться, это их не спасет.

31 июля три абзаца из статьи в газете La Unión о его дневном обращении тоже были вычеркнуты цензурой. Цензоры часто удаляли высказывания Кейпо с откровенно сексуальными коннотациями. В других случаях им приходилось вырезать военную информацию. 1 июня 1937 г. и еще раз в начале сентября Кейпо жаловался, что цензура вырезала часть его речи, и требовал, чтобы такого не повторялось[1007]. Годы спустя Куэста Монерео признал, что то, что появлялось в прессе, было всего лишь выдержками из его речей, «из которых исключались вульгарные или непристойные комментарии, злобный сарказм и ядовитые оскорбления, на которые он всегда был щедр»[1008]. Глядя на то, что все же публиковалось, трудно представить себе, какое разрушающее действие производили неотредактированные оригиналы.

Многие речи Кейпо де Льяно были полны сексуальных отсылок, которые, учитывая в значительной степени импровизационный характер этих текстов, проливали свет на его психологическое состояние. 26 июля 1936 г. он заявил: «Я говорю вам, убивайте, как собаку, любого педераста или извращенца, который критикует наше славное национальное движение»[1009]. В начале сентября интервью у Кейпо взял Артур Кестлер:

Этот словесный поток продолжался минут десять, время от времени становясь крайне непристойным; он рассказывал, как марксисты вспарывали животы беременным женщинам и пронзали плоды; как они привязали двух восьмилетних девочек к коленям их отца, изнасиловали их, облили бензином и подожгли. Он говорил и говорил, не способный остановиться, одна история следовала за другой; это была идеальная клиническая картина сексуальной психопатологии. Из уголков рта генерала сочилась слюна, в его глазах показался тот же мерцающий блеск, который я заметил в них во время произнесения некоторых фрагментов его речи.

Кестлер так оценивал эти радиообращения: «Генерал Кейпо де Льяно описывает сцены изнасилований с грубым наслаждением, что является косвенным подстрекательством к повторению таких случаев»[1010].

Многие из сторонников мятежников были возмущены вульгарностью языка Кейпо. Типичными примерами тут были его заявления о том, что Долорес Ибаррури, Пассионарию, следует нанять шлюхой в республиканские войска; он утверждал, что в молодости она была дешевой проституткой в таверне в Соморростро[1011]. В конце августа 1936 г., описывая наступление на Талаверу, он хвастался захватом в плен женщин и тем, что с ними сделают регуларес, опять упомянув Долорес Ибаррури: «Как счастливы будут регуларес и как будет ревновать Пассионария!»[1012] В том же духе он говорил о распространителях тревожных слухов; он называл их «женоподобными» или «извращенцами»[1013]. Непристойность речей Кейпо тревожила и огорчала молодых фалангистов – например, Дионисио Ридруэхо и главу Фаланги провинции Севилья Педро Гамеро дель Кастильо[1014].

Столь же отвратительным было его описание зверств, которые совершались под его руководством. 18 сентября руководители примерно 8000 беженцев, застрявших в провинции Бадахос, решили предпринять форсированный марш к республиканским позициям. Они разделили эту отчаявшуюся толпу на две колонны: первая состояла примерно из 2000 человек, вторая – примерно из 6000. В составе первой колонны было около дюжины мужчин, вооруженных винтовками, и около ста с дробовиками; во второй вооруженных людей было примерно вдвое больше. Они должны были защищать маленьких детей, женщин с младенцами, беременных и стариков, которые составляли основную массу обеих колонн. Первая, меньшая колонна достигла республиканской зоны. Более крупная, двигавшаяся медленнее колонна пересекла шоссе из Севильи в Мериду между Монестерио и Фуэнте-де-Кантос. Неизбежным образом эта колонна распалась на несколько групп; пожилые люди и семьи с детьми двигались гораздо медленнее, чем остальные. Кейпо де Льяно был хорошо информирован о гражданском составе колонн, их скудном вооружении и их местоположении. Тем не менее он атаковал их так, словно они были хорошо оснащенными военными подразделениями. Силами 500 солдат, гражданских гвардейцев, фалангистов и карлистских ополченцев на них была устроена тщательно продуманная засада. Многие беженцы были убиты или ранены, а более 2000 были взяты в плен и доставлены в Льерену. В своем радиообращении от 18 сентября Кейпо де Льяно похвалялся этой беспричинной жестокостью, описывая ее как блестящую победу над тем, что он называл «силами врага». Он представлял безоружных мирных беженцев как ополченцев, обвиняя их в трусости из-за того, что они были разгромлены 500 солдатами. Когда он говорил о пленных, среди которых было многих раненых, его речь звучала зловеще: «Там также много женщин, несколько школьных учителей и других образованных специалистов». Весь месяц после этого в Льерене шла расправа. Каждое утро на арене для боя быков часть пленных расстреливали из пулеметов; многие женщины были изнасилованы[1015].

Эти передачи были чрезвычайно популярны в контролируемой мятежниками части Испании, но их также внимательно слушали и тысячи правых, попавших в республиканскую зону. Там речи Кейпо, вероятно, провоцировали кровавые акты возмездия[1016]. Фактически, как это часто случается с тем, что приписывают Кейпо, первоначальная идея этих радиообращений исходила от Куэсты Монерео. При содействии своего друга, отставного армейского майора Антонио Фонтана де ла Ордена, который служил директором радиостанции Unión Radio Sevilla, он организовал захват ее студий. Куэста же уладил с Фонтаной необходимые технические вопросы, а также вносил значительный вклад в работу над текстами речей[1017].

Рассказы Кейпо о леденящих душу, но совершенно неправдоподобных зверствах республиканцев больше сообщали о его собственной психопатии, чем о каких-либо реальных событиях, – писательница Геймел Вулси называла это «порнографией насилия»[1018]. Кейпо утверждал, что мужчин заживо насаживали на колья, чтобы потом заставлять их смотреть, как их жен и дочерей «сначала насилуют у них на глазах, а затем обливают бензином и сжигают заживо»; что священникам вспарывали животы и набивали их негашеной известью; что женщинам вставляли во влагалища пропитанную бензином вату, а затем поджигали; что монахинь насиловали, а монахов пытали прямо на улицах Барселоны[1019]. Высокопоставленный сотрудник его собственной службы пропаганды Антонио Бахамонде-и-Санчес де Кастро ездил из города в город, тщетно пытаясь найти свидетельства ужасных преступлений, описываемых генералом в ежевечерних передачах. Позже, уже в изгнании, он писал, что все это были плоды воображения Кейпо[1020]. Намек на то, какой эффект имели эти непристойные измышления, можно увидеть в мемуарах англо-американской поэтессы и романистки Хелен Николсон, баронессы де Зглиницки, которая каждую ночь слушала в Гранаде «сказку на ночь от Кейпо»[1021]. Английский зоолог сэр Питер Чалмерс Митчелл вспоминал, как услышал в Малаге Кейпо де Льяно, «изрыгающего свои насмешки и угрозы»[1022].

В 1933 г. в своей книге о провалившейся революции декабря 1930 г. Кейпо резко критиковал тех, кто не проявил милосердия и отдал приказ о казни Галана и Гарсии Эрнандеса[1023]. В своем выступлении по радио 5 августа 1936 г. он требовал, чтобы слова «амнистия» и «помилование» были выброшены из всех словарей. 30 августа Кейпо заявил, что поиск республиканских преступников будет продолжаться хоть 10, хоть 20 лет. Он также утверждал, что в контролируемой мятежниками зоне не происходило никаких зверств. Без всякой иронии он настаивал, что любое убийство, которое было совершено в соответствии с распоряжением, было полностью законным и что внесудебные казни проводились «по правилам, изложенным в распоряжении, а не ради развлечения, как это делали наши враги, когда они с величайшей жестокостью сжигали людей заживо, бросали их в колодцы, взрывали их динамитом, выкалывали им глаза, отрезали женщинам груди»[1024]. Среди выдуманных им зверств было и такое: якобы в старинном городе Ронда множество заключенных убивали, сбрасывая их в ущелье глубиной более 90 м, по дну которого протекает река Гуадалевин[1025]. На самом деле в Ронде был зафиксирован единственный случай, когда мужчина, испугавшись, что его сейчас арестует комитет анархистов, покончил с собой, бросившись в это ущелье[1026].

Все, что мы знаем о радиообращениях Кейпо де Льяно, почерпнуто из отчетов прессы, которые публиковались на следующий день после трансляции, а также из отдельных фрагментов, записанных теми, кто их слышал. Когда эти два источника удается сравнить, становится видно, что то, что публиковалось в прессе, было бледным отражением свирепости исходных речей. Показательный случай произошел 15 августа 1936 г. – в то жаркое воскресенье, когда мятежники заявили о возвращении монархического флага. Тогда в который раз обострилась скрытая антипатия между Франко и Кейпо. Франко прибыл с Мильяном Астраем, но Кейпо отказался выйти встречать гостей, заявив: «Если Франко захочет меня видеть, он знает, где меня найти». Затем он с опозданием явился на церемонию, где начал произносить путаную речь, которая, по мере того как она становилась все длиннее и сложнее, вызвала лукавые улыбки у Франко и Мильяна Астрая. Пресса воздержалась от ироничных комментариев в адрес человека, который помог установить Республику, а теперь оскорблял ее флаг и демонстрировал безудержный энтузиазм по отношению к монархии[1027]. Португальский журналист описал эту церемонию под палящим солнцем так: «Выходит радиогенерал Кейпо де Льяно. Севилья его обожает. У всех на устах его непритязательные и вульгарные шутки, его резкий смех, его шумное красноречие»[1028].

В тот вечер по радио Кейпо еще раз воспел красно-желто-красный монархический флаг. На следующий день часть его выступления появилась в прессе – но не та, которая представляла собой яростное обличение красно-желто-фиолетового республиканского флага. Мы знаем о том, что он говорил, от поэта и пропагандиста Хосе Марии Пемана, который принимал участие в записи. Кейпо заявил, что «фиолетовый цвет в юности напоминал мне прежде всего о марганцовке, привычном средстве от гонореи и других болезней, которые несет нам любовь», что в очередной раз продемонстрировало его навязчивые идеи и, возможно, определенный сексуальный опыт. Обычно рядом с ним находился адъютант, который выключал микрофон, когда Кейпо использовал чересчур откровенную сексуальную риторику. В сообщении об этой речи в газетах не упоминалось последнее оскорбительное замечание, но мы не знаем, случилось ли это потому, что адъютант быстро среагировал, или потому, что позже вмешалась цензура[1029].

Редакторы газет понимали, что его наиболее возмутительные призывы к изнасилованиям и убийствам лучше не печатать. В самом деле, в штаб-квартире мятежников высказывались опасения, что перехлесты Кейпо могут наносить ущерб их делу за рубежом. Технические работники радиостанции часто могли предвидеть, когда Кейпо начнет сквернословить или говорить непристойности. Одному из них было поручено заглушать такие моменты с помощью шума от листа металла[1030]. Этого оказалось недостаточно. Соответственно, 7 сентября Куэста Монерео формализовал и ужесточил цензурные правила, которым до того инстинктивно следовала пресса. Некоторые из его четырнадцати пунктов были вполне обычными, направленными на предотвращение публикации конфиденциальной военной информации или упоминания в эфире как помощи Республике из-за рубежа, так и поддержки мятежников со стороны Германии и Италии. Однако Куэста отдельно требовал вычищать печатную версию радиообращений: «Из выступлений генерала должны удаляться любые идеи, фразы или оскорбления, которые, хотя они и точны и, несомненно, являются плодом крайнего рвения в выражении его патриотизма, неуместно или нецелесообразно публиковать по соображениям благоразумия, прекрасно понятным всем нашим квалифицированным журналистам». В частности, о злорадстве Кейпо по поводу расправ в инструкции Куэсты говорилось так: «Что касается репрессивных мер, не следует повторять шокирующих фраз или вызывающих отвращение подробностей. Вместо этого лучше осторожно указать, что "справедливость восторжествовала", "виновные понесли заслуженное наказание", "законные меры приведены в исполнение" и т. д. и т. п.»[1031]

Широко распространено мнение, что Кейпо выступал по радио пьяным. По словам американского посла, «его речи настолько напоминали речь крепко поддавшего человека, что лоялисты окрестили его "севильским пьяницей" и поставили на радио остроумную сценку с этим названием; в ней самые дикие высказывания генерала перемежались криками viva vinos [слава вину!]»[1032]. Флорентин Ара, профессор из города Хака, часто слушал Unión Radio de Sevilla, считая эту радиостанцию одним из лучших источников новостей. Он писал в своем дневнике о стыде и отвращении, которые он испытывал от речей Кейпо де Льяно: «Я надеялся услышать лидера, достойного широкой природы его движения; но непристойности, ложь и пошлости этого пьяного генерала, который, как предполагается, должен возродить Испанию, заставили меня почувствовать себя оскорбленным как человека и как испанца; я был возмущен»[1033].

Жена Джеральда Бренана Геймел Вулси писала в 1939 г.: «Он имел для нас огромное очарование, мы никогда не могли устоять перед ним». Они с Джеральдом находили его и забавным, и отвратительным одновременно:

Никого подобного ему никогда не было в эфире и никогда больше не будет. Он производит по радио впечатление поразительной личности, он создает образ, который, кажется, сочетает в себе свирепость и некое буйное, свирепое добродушие. Мне сказали, что он совсем не пьет, но у него нежный нечеткий голос и веселая развязная манера заядлого выпивохи. Он говорит часами, всегда совершенно непринужденно, иногда запинается на слове и поправляет себя, нисколько не смущаясь. Он говорит об «этих проклятых фашистах», а за его спиной слышен поправляющий его измученный голос: «Нет, нет, мой генерал, марксисты». «Какая разница!» – отрезает генерал и величественно продолжает: «Ну вы, канальи, анархисты Малаги, подождите, вот я доберусь туда через десять дней! Я буду сидеть в кафе на улице Лариос, потягивая пиво, и с каждым моим глотком будут падать замертво десять из вас. Я застрелю десять из вас за каждого нашего (ревет он), даже если мне придется вытаскивать вас из могил, чтобы застрелить!»

Годы спустя Бренан вспоминал:

Он великолепно держался на радио. Вся его натура, жестокая, шутовская, сатирическая, но удивительно живая и настоящая, проявлялась у микрофона. И это потому, что он не пытался добиться ораторского эффекта, а просто говорил то, что приходило ему в голову. Его пропитанный виски голос – хотя нам позже сказали, что он не пьет, – усиливал это впечатление… Он был совершенно естественен и непринужден. Иногда, например, он не мог разобрать свои заметки. Тогда он поворачивался к своим подчиненным и говорил: «Я не вижу, мы убили пятьсот или пять тысяч красных?» – «Пятьсот, мой генерал». – «Ну, неважно. Неважно, если на этот раз их будет только пятьсот. Потому что потом мы убьем пять тысяч, нет, пятьсот тысяч. Пятьсот тысяч только для начала, а там посмотрим»… Его передачи были полны непристойных анекдотов, шуток, оскорблений, нелепостей, все это было удивительно живым и ярким, но вызывало ужас, когда мы задумывались, что где он, там и массовые казни[1034].

Фалангист Хосе Антонио Хименес-Арнау, который в 1936 г. слушал эти передачи, скрываясь в Сан-Себастьяне, тоже писал что-то подобное:

Иногда ночью нам удавалось поймать голос Кейпо де Льяно. Как мы могли не верить «красным», утверждавшим, что он вечно пьян, если я и сам так думал? Когда я встретил его много позже в Риме и сказал ему об этом, он просто взвыл от смеха, потому что он никогда в жизни не притрагивался к спиртному[1035].

Буйной натуре Кейпо для впадения в такой раж, вероятно, не требовался алкоголь. Более того, с учетом перенесенного в юности гепатита он и не должен был пить. Однако это не означает, что он этого не делал. В конце концов, он должен был избегать и непрожаренного мяса, но стейки он ел регулярно. Как бы там ни было, Куэста Монерео через много лет после смерти Кейпо писал:

Не то чтобы он не пил… Скорее, ему не следовало пить. У него были серьезные проблемы с печенью. Как часто я, трезвенник, забирал стакан из его руки, когда он собирался произнести тост, потому что знал, какой вред это ему нанесет.

В конце своего радиообращения по случаю падения Толедо, не осознавая, что микрофон все еще включен, Кейпо крикнул: «Вина мне, вашу мать!»[1036] 25 июля он рассказывал, как с группой таксистов выпил по бокалу вина из тех бесчисленных ящиков, которые присылали ему местные виноделы. На следующий день он упомянул, что после его рассказа о подарках от владельцев виноградников пошли слухи о том, что он и его офицеры часто бывают пьяны и что его хриплый голос – это результат употребления алкоголя: «Мне жаль, что это не так, потому что я действительно люблю вино! Но моя печень не позволяет мне выпить даже каплю»[1037]. На церемонии в марте 1938 г. он заявил: «Я бы хотел выпить с вами в честь этого события, но я трезвенник – несмотря на то, что говорят мои враги». Его внук писал: «Я никогда не видел, чтобы он выпил больше, чем небольшой бокал вина за обедом»[1038].

Похоже, что кровожадность, которой отличались его речи, была следствием не алкоголя, а скорее врожденной склонности к смакованию жестокости. Это видно по методам, с помощью которых, закрепившись в Севилье, Кейпо постепенно захватил всю Западную Андалусию. Он напрямую курировал все происходящее. Например, 4 августа он отправил генералу Хосе Лопесу Пинто письмо с призывом активнее уничтожать левых в Кадисе. Это письмо доказывает, что Кейпо осознавал важность текущей стадии репрессий и необходимость проявлять беспощадность. Многочисленные города и деревни провинций Кадис, Уэльва и Севилья, а также большей части провинций Кордова и Гранада находились под контролем мятежников, но основная часть их жителей симпатизировала республиканцам, социалистам и анархо-синдикалистам. Чтобы предотвратить любое сопротивление в тылу, когда его колонны двинутся на север, Кейпо приказал усилить репрессии и убивать пленных. Через два дня после письма Лопесу Пинто Кейпо назначил отставного подполковника Эдуардо Валеру Вальверде, в 1932 г. принимавшего участие в попытке переворота генерала Санхурхо, на должность гражданского губернатора Кадиса. Валера Вальверде получил инструкции «действовать более энергично», и с 8 августа казни начали проводиться еще методичнее[1039].

Кейпо похвалялся своим участием в репрессиях в «клятвенной декларации об оказанных услугах», представленной вместе с его прошением о вручении ордена Святого Фернандо. О захвате горнодобывающих районов на севере провинции Уэльва он писал: «Кара была беспощадной. В ходе этой операции враг потерял более 4000 человек, так что нарушений покоя больше не случалось». 31 июля колоннам, захватившим город, было передано указание «энергично подойти к репрессиям»; документ был подписан Кейпо, хотя, вероятно, и составлен Куэстой Монерео. «Врагом» были 40 000 мирных жителей этого региона. Некое спорадическое сопротивление действительно оказывалось, и в Сальвочеа (ныне Эль-Кампильо) было убито одиннадцать правых. Из выпущенных две недели спустя инструкций генерального штаба Кейпо становится понятно, что его колонны обладали огромным превосходством в вооружении и не встречали особого сопротивления[1040]. Как следовало из его выступлений по радио, Кейпо с удовольствием наблюдал за успешным продвижением своих частей по шахтерским районам[1041].

Физический террор, лежавший в основе власти Кейпо, сопровождался крупномасштабными экономическими репрессиями. Рубен Серем назвал эту систему «клептократическим государством» – «экономическим эквивалентом военной тактики выжженной земли, обычной для Африканской армии». Севилья стала испытательным полигоном для остальной части контролируемой мятежниками территории Испании[1042]. Это политика принимала разные формы. Откровенное запугивание приводило к тому, что местные рабочие общества и профсоюзы «добровольно» самораспускались и передавали властям свои кассы[1043]. Возможно, самые богатые слои жертвовали золото и серебро действительно добровольно, но и тут запугивание нельзя сбрасывать со счетов. Были изобретены многочисленные способы экономической экспроприации. Обязательный сбор средств, который фактически оборачивался массовым вымогательством, имел двойную функцию: финансирование ведения войны и наказание республиканцев. С первых дней войны организовывались «подписки» на разные цели, сначала «для солдат», а затем для закупки самолетов, для поддержки армии, для оплаты линейного крейсера España. Тех, кто отказывался или не мог участвовать, объявляли «врагами режима». Наказанием были штрафы для тех, кто мог их заплатить, и тюремные заключения или казнь для тех, кто не мог; это обосновывалось тем, что их неспособность раскошелиться представляла собой «помощь бунтовщикам»[1044]. В своих речах Кейпо безо всякой иронии восхвалял патриотический дух рабочих, которые отдавали свои накопления на нужды армии[1045]. Однажды он заключил сделку с весьма сомнительным бизнесменом, гарантировав тому монополию на импорт риса в обмен на половину прибыли; в случае несоблюдения условий договора Кейпо пригрозил ему расстрелом[1046].

Часть «пожертвований» неизменно оседала в карманах фалангистов или гражданских гвардейцев, посланных для их сбора[1047]. Сам Кейпо был одним из крупнейших бенефициаров этих кампаний. 25 августа 1936 г. на деньги, собранные по подписке, для него была куплена антикварная офицерская трость с золотой ручкой. Десять дней спустя были собраны деньги на инкрустированный золотом альбом, содержавший 37 000 подписей благодарных жителей[1048]. Самой доходной лично для Кейпо стала сложная схема, связанная с другой подпиской, которую запустили в августе 1937 г. в знак признательности ему за спасение Севильи. Она должна была стать «вечным свидетельством благодарности освободителю Севильи, а также гарантировать ему комфортное финансовое положение после войны»[1049]. В своих радиообращениях он постоянно заявлял, что ему не нужны подношения. Однако в своей беседе со слушателями 16 августа, рассказывая о том, что «подписка была объявлена в знак уважения к моей персоне», он неосторожно произнес фразу «по моей собственной удачной инициативе». Через четыре месяца он объявил, что собрана невероятная сумма в 2 147 291 песету. Сведения об общем итоге колебались от 2 147 291 песеты, по словам самого Кейпо, до 2 200 000 песет, по данным ABC, и даже до 2 500 000 песет, по утверждению гражданского губернатора, приведенному в La Unión[1050]. На самом деле по подписке было собрано лишь 100 000 песет. Более того, хотя и его агиографы, и его сын заявляли, что пожертвования в основном делались «простыми людьми», дело свелось к обязательным вычетам из жалования муниципальных и провинциальных чиновников[1051].

Наряду со скромными деньгами, собранными за счет таких вычетов, более крупная сумма, о которой говорили Кейпо, гражданский губернатор и пресса, позволили ему приобрести расположенное неподалеку от Трианы великолепное поместье Гамбогас площадью 550 га[1052]. Упорно настаивая на том, что эта более крупная сумма была собрана по подписке (что являлось ложью), он заявил, что проявленное патриотами уважение позволяет ему использовать эти деньги по своему усмотрению. Тем не менее 8 декабря 1937 г. в ответ на обвинения в республиканской прессе он опроверг информацию, что это поместье было куплено для того, чтобы он мог жить за счет доходов с него. Нет, Гамбогас был приобретен для проведения там аграрной реформы[1053]. Чтобы скрыть его личную выгоду, была сфабрикована версия, что деньги от подписки были переданы в благотворительный фонд для покупки земли раненым и неимущим ветеранам войны. В радиообращении от 24 декабря того же года он утверждал, что Гамбогас будет «использоваться в общественно полезных целях, чтобы улучшать жизнь сельскохозяйственных работников и внедрять аграрную реформу»[1054].

На самом деле вся эта операция была не простым актом народного энтузиазма, а тщательно подготовленным мошенничеством. Постоянные ссылки на «подписку в мою честь» были в основном направлены на раздувание представлений о его популярности. Однако денег, собранных по этой «подписке», было далеко не достаточно для того, чего он хотел. Недавнее расследование, проведенное потомками прежних владельцев поместья и общественной организацией Plataforma Gambogaz в Севилье, показало, что основная часть денег на покупку поместья была предоставлена Банком Испании в форме ипотечного кредита, который так и не был выплачен. Кейпо смог получить эти средства, заявив, что они предназначены для недавно созданной организации социальной направленности под названием «Благотворительный социально-аграрный фонд Гонсало Кейпо де Льяно» (Fundación Benéfica Social Agraria Gonzalo Queipo de Llano). 24 декабря 1937 г. нотариус Фульхенсио Эшаиде Агинага, действующий как фиктивный приобретатель, купил за 1 300 000 песет 480 га поместья Гамбогас. Остальные 70 га остались в собственности семьи продавца Хосе Васкеса Родригеса. Эшаиде Агинага затем передал поместье в дар фонду. Группа друзей Кейпо, в которую входили Педро Парьяс и Рамон де Карранса, образовала попечительский совет под председательством военного судьи полковника Франсиско Бооркеса Весины. Было объявлено, что фонд создан с целью «приобретения и предоставления участков земли для образцовых сторонников выступления военных, которые пострадали лично или экономически за поддержку благого дела». В последующие годы семья Васкеса Родригеса подвергалась давлению со стороны Кейпо и Рамона де Каррансы; под угрозой физической расправы они были вынуждены продать фонду оставшиеся 70 га за гораздо меньшую цену, чем они стоили. В октябре 1943 г. фонд передал право собственности на поместье самому Кейпо де Льяно[1055].

С 1937 по 1939 г. в Гамбогасе размещался концентрационный лагерь для пленных республиканцев. В период между 1938 и 1943 гг. назначенный Кейпо управляющий неоднократно использовал их для работы на землях поместья, что фактически было рабским трудом. Если заключенные в лагере не имели достаточной квалификации, заявки на необходимых специалистов подавались гражданскому губернатору провинции, который, в свою очередь, отправлял соответствующие инструкции начальнику провинциальной тюрьмы в Севилье. О деталях этого процесса можно судить по следующей инструкции гражданского губернатора начальнику тюрьмы от мая 1939 г.:

Фонду Кейпо де Льяно в поместье Гамбогас нужны работники для сбора урожая. Поскольку в других случаях для таких целей там использовались заключенные, пожалуйста, под мою ответственность выберите из числа указанных заключенных тридцать человек хорошего поведения, обладающих необходимыми навыками и опытом. Управляющий поместьем, Эмилио Элена Ланда, возьмет на себя заботу о них, и они останутся в поместье в качестве заключенных под мою ответственность[1056].

Благодаря доходам от поместья Гамбогас Кейпо смог приобрести земли и в других районах провинции[1057]. Его действия в известной мере напоминали действия Франко, позволившие тому приобрести имение Паcо-де-Мейрас[1058]. Поместье стало загородной резиденцией Кейпо, где, особенно на склоне лет, он занимался своим любимым делом – разводил лошадей и крупный рогатый скот[1059].

Могущественность Кейпо приводила к серьезным конфликтам с ненавидимым им Франко. Кейпо не мог скрыть своего презрения к человеку, который стоял ниже его в табели о рангах. В силу его бестактности младший коллега в полной мере ощущал такое его отношение. Например, узнав, что, перебираясь с Канарских островов в Марокко, Франко для маскировки сбрил усы, Кейпо то и дело отпускал остроты на тему того, что усы – это единственное, чем Франко когда-либо пожертвовал ради Испании[1060]. Неприязнь была взаимной. Франко всегда чувствовал себя неуютно, сталкиваясь с едва скрываемым презрением Кейпо, которое уходило корнями еще во времена их совместной службы в Африке[1061]. Он не доверял Кейпо из-за того, что тот предал монархию в 1931 г. В августе 1936 г. в Севилье между ними разгорелась дискуссия. В то время как Франко хотел, чтобы его африканские колонны двинулись на Мадрид, Кейпо стремился использовать войска из Марокко для крупной кампании, которая позволила бы ему вырваться из контролируемого им треугольника Севилья – Уэльва – Кадис и захватить всю Андалусию[1062]. Франко тогда просто проигнорировал все его пожелания. Еще 1 августа он отправил одну из колонн на север, чтобы занять Мериду и доставить 7 млн патронов частям генерала Молы. В воскресенье 2 августа эта колонна выдвинулась на предоставленных Кейпо грузовиках, груженных боеприпасами с Севильского оружейного завода. Кейпо годами кипел от возмущения из-за того, что Франко так и не признал, сколь важную роль сыграло тогда его содействие[1063].

В середине августа 1936 г. Кейпо продемонстрировал как свою мстительность, так и презрение к Франко, приказав казнить двух сыновей генерала Рикардо Бургете, Луиса и Мануэля. Его враждебность к Рикардо Бургете зародилась еще во времена их службы в Африке. Он ненавидел Луиса Бургете, потому что тот обличал его предполагаемую трусость в Марокко; и он никогда не простил Рикардо Бургете (тогда президента армейского комитета по продвижению по службе) за его роль в истории с отказом Кейпо в присвоении звания генерал-майора в 1928 г. Убитый горем Бургете, не стесняясь, высказал все, что думает о Кейпо, в статье под названием «Я обвиняю» (Yo acuso), опубликованной в республиканской зоне. Он писал о службе Кейпо в Марокко как о череде проявлений трусости и лживости. Он называл его «жалким шутом, трусом и пьяницей». О его радиообращениях он отзывался так: «Ваши выходки, напоминающие поведение накаченной алкоголем курицы, хорошо подходят вашему сердцу убийцы». Кейпо отреагировал на эти оскорбления в своей речи от 17 марта, сказав лишь, что они его не беспокоят[1064].

Проявляя схожую мелочную мстительность, 14 августа Кейпо отдал под трибунал генерала Мигеля Кампинса, недавно назначенного командующим войсками в Гранаде, обвинив его в «военном мятеже». Его реальное «преступление» заключалось в том, что он не сразу выполнил приказ Кейпо, который позвонил ему в 3 часа дня 18 июля и велел ввести в Гранаде военное положение. Кампинс ответил, что столь серьезное действие нужно обдумать и что он не слышал о каких-либо беспорядках, которые оправдывали бы такой шаг. Он объявил военное положение только через два дня. Эта задержка была вызвана его желанием избежать ненужного кровопролития в городе[1065]. Кейпо сначала принял объяснения Кампинса о причинах промедления, но затем передумал и яростно обрушился на него в своем радиообращении от 21 июля: «Я должен дать вам отчет о предательстве генерала Кампина [так!], который вел подлую двойную игру, обманывая и правительство, и меня». По его версии, будь Кампинс честным человеком, он покончил бы с собой[1066].

Кампинс был близким другом Франко; в конце 1920-х гг. он был его заместителем в Военной академии в Сарагосе. Франко написал Кейпо несколько писем с просьбой о его помиловании. Окончательно решив расстрелять Кампинса, Кейпо прочитывал эти письма, а затем просто их рвал. Трибунал под председательством крайне право настроенного генерала Хосе Лопеса Пинто, близкого соратника Кейпо, приговорил Кампинса к смертной казни. Франко предпринял последнюю отчаянную попытку спасти друга, отправив своего кузена Пакона с еще одним письмом. Кейпо отказался его даже вскрыть, сказав: «Я не хочу больше получать от вашего генерала писем по этому наскучившему мне делу. Передайте ему, что Кампинса казнят завтра». Кампинса расстреляли 16 августа. Долорес Рода, жена Кампинса, еще не зная об этом, отправила Кейпо телеграмму, умоляя сообщить ей новости о ее муже. Кейпо распорядился: «Сообщите ей, что ее муж умер 16-го числа этого месяца». Это сообщение через 11 дней было отправлено генералу Кабанельясу в Сарагосу для дальнейшей передачи вдове[1067].

Столь зверское поведение в отношении Кампинса, как и казни Хименеса Кастельяноса и Лабандеры несколькими днями ранее, говорят о склонности Кейпо к немотивированной жестокости. В какой-то мере его обращение с Кампинсом было продиктовано желанием унизить Франко. Это стало еще одним кирпичиком в стене их взаимной враждебности. Франко отомстил в 1937 г., когда проигнорировал мольбы самого Кейпо пощадить его друга генерала Доминго Батета, который был приговорен к смерти за то, что в 1936 г. противостоял мятежникам в Бургосе[1068]. Среди членов высшего командования не один только Франко презирал Кейпо за его непристойные радиообращения. Тем не менее, несмотря на трения между ними и свои собственные амбиции, 21 сентября Кейпо проголосовал за Франко в ходе исторического собрания на поспешно обустроенном аэрополе близ Саламанки, где выбирали главнокомандующего силами мятежников. Много лет спустя, когда Кейпо де Льяно ругал Франко, монархист Эухенио Вегас Латапие спросил его, зачем же он тогда за него голосовал. Тот ответил:

А кого еще мы могли назначить? Это не мог быть Кабанельяс – он был убежденным республиканцем, и все знали, что он масон. Мы также не могли назначить Молу, потому что тогда мы бы проиграли войну. А мой престиж был серьезно подорван.

Тем не менее Кейпо не скрывал своего недовольства принятым решением[1069]. Следующим этапом восхождения Франко к вершинам власти стала еще одна встреча в Саламанке, состоявшаяся через неделю после первой. Перед возобновлением заседания после обеда Кейпо и Мола вернулись в свои штаб-квартиры и поэтому не присутствовали, когда все неохотно согласились, что Франко, по сути, будет не только генералиссимусом, но и главой правительства. На самом деле глава заседавшей в Бургосе Государственно-административной хунты генерал Мигель Кабанельяс все еще сомневался и решился подписать соответствующий указ только поздно ночью 28 сентября после длительных телефонных консультаций с Молой и Кейпо. По словам сына Кабанельяса, Кейпо тогда сказал: «Франко – свинья. Он мне никогда не нравился и никогда не понравится. Однако мы должны идти у него на поводу, пока не сможем его переиграть»[1070]. Дамасо Гутьерресу Арресе, одному из медицинских работников в штаб-квартире Франко, Кейпо говорил: «Не заблуждайтесь. Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что мы выбрали своим лидером эгоцентрика и мелочного человека». Недостатка в желающих передать подобные слова Франко не было[1071].

В день расстрела Кампинса был арестован Федерико Гарсия Лорка. Его расстреляли два дня спустя. Имеется несколько сообщений, что приказ казнить поэта только что назначенному гражданскому губернатору Гранады, сорокапятилетнему команданте Хосе Вальдесу Гусману (африканисту, а также одному из первых членов Фаланги), отдал Кейпо – либо по телефону, либо, что более вероятно, по радио. Вальдес связывался с Кейпо, чтобы уточнить, может ли он перейти к исполнению решения о расстреле. Как минимум двое знакомых Вальдеса утверждали, что Кейпо ответил: «Дайте этому типу кофе с молоком, много кофе», что было эвфемизмом для «убейте его»[1072].

Одна из внучек Кейпо, историк Хеновева Гарсия Кейпо де Льяно, оспаривала предположения о кровожадности своего деда на основании личных воспоминаний о его характере. По поводу смерти Лорки она писала: «Вероятнее всего, он даже не знал, кто такой Лорка, и не слышал о том, в каком положении тот оказался». Маловероятно, что Кейпо не был осведомлен о репутации Лорки как республиканского поэта, драматурга и защитника бедных. Если и так, Вальдес, вероятно, объяснил бы ему, что Лорка был другом видного социалиста Фернандо де лос Риоса и гомосексуалом. Любой из этих причин было бы для Кейпо более чем достаточно, чтобы расстрелять поэта[1073]. Другая внучка Кейпо, Ана Кеведо, утверждала, что, когда Кейпо услышал эту новость, он был очень зол, так как счел это решение политической ошибкой, которая будет дорого стоить националистам; однако Ана родилась только через десять лет после смерти Лорки, а когда умер Кейпо, ей было пять. Хеновева была на год старше ее. Соответственно, маловероятно, что сестры вместе или поодиночке обсуждали с ним этот случай, и их утверждения могут основываться только на словах неких третьих лиц[1074].

Став генералиссимусом, Франко ограничил активное участие Кейпо в войне установлением контроля над Вторым военным округом. Но, потерпев неудачу в попытке взять Мадрид, Франко принял предложение Кейпо о поэтапном продвижении к Малаге. Спорадическая кампания по зачистке остальной части Андалусии была запущена в середине декабря и проходила весьма успешно[1075]. 9 января 1937 г. началось наступление на Малагу под совместным командованием итальянца Марио Роатты, который руководил наземной операцией, и Кейпо, находившегося на борту линейного крейсера Canarias[1076]. После непрерывных бомбардировок итальянской авиацией и обстрелов с военных кораблей плохо защищенная Малага была занята частями националистов и итальянских войск в понедельник 8 февраля[1077]. В течение нескольких месяцев до этого Кейпо в радиообращениях и разбрасываемых над городом листовках грозил Малаге кровавой местью за репрессии, осуществлявшиеся там анархистами все семь месяцев с начала войны[1078]. Леденящие душу рассказы тысяч беженцев о дикостях, творимых Африканской армией в их деревнях под Кадисом, Севильей, Кордовой и Гранадой, подтверждали реальность этих ужасных угроз. После падения Антекеры 12 августа и Ронды 17 сентября Малагу наводнили отчаявшиеся и голодные женщины, дети и старики[1079].

Хотя победа и далась Кейпо легко, он не проявил милосердия. Сотни республиканцев были расстреляны[1080]. До того, как оккупанты начали казни, десятки тысяч напуганных беженцев эвакуировались по единственно возможному пути – прибрежной дороге в Альмерию длиной в 175 км. Их бегство было спонтанным, они не имели военного прикрытия. В радиообращении от 8 февраля Кейпо с восторгом рассказывал, что «огромные массы беглецов направились из Малаги в сторону Мотриля, и наши самолеты помогли им бежать, бомбя их и поджигая их грузовики». С учетом масштаба репрессий в занятом городе можно понять, почему многие были готовы на такое испытание. В самой Малаге только за первую неделю было расстреляно около 4000 республиканцев; массовые казни продолжались несколько месяцев. По усеянной трупами и ранеными, плохо мощенной дороге напуганные люди брели без еды и воды[1081].

По подсчетам, там одновременно двигалось более 100 000 человек: некоторые не взяли с собой ничего, другие несли кухонную утварь и постельное белье. Невозможно подсчитать число погибших, но, по всей видимости, их было более трех тысяч[1082]. В своих радиообращениях Кейпо отрицал, что атаковал беженцев, и возлагал вину за их исход из города на республиканскую пропаганду[1083]. Однако в возвеличивающей его достижения декларации, приложенной к прошению о вручении ордена Святого Фернандо, он похвалялся, что 500 республиканцев «подверглись безжалостному преследованию и были перебиты». Беженцы, которые заблокировали дорогу из Малаги, обстреливались с моря военными кораблями Cervera и Baleares, подвергались бомбардировкам с воздуха, а затем расстреливались из пулеметов преследовавшими их итальянскими частями. Рассуждая о причинах, по которым Кейпо устраивал немотивированную резню в Севилье и других захваченных городах, Джеральд Бренан пришел к такому выводу: «Пожалуй, ему это просто нравилось, поскольку он был прирожденным садистом, так что расправы продолжались еще несколько месяцев после того, как его положение стало безопасным»[1084].

Наряду с кровожадностью в его речах регулярно присутствовали антисемитизм и восхищение Гитлером. Его выступление по радио 4 сентября 1936 г. было одним из самых поразительных. Противореча сам себе, он сначала говорил о «расе столь трусливой, как евреи», а затем об амбициозных планах евреев на мировое господство:

В этот переломный момент евреи сражаются и в Испании, и их участие в этой борьбе объясняется не тем, что они заботятся о демократии и свободе, а тем, что их цель гораздо масштабнее. Они сражаются за иудаизм против христианства, веря, что иудаизму настало время навязать миру свое господство.

Путаясь в разных силах, выступающих на стороне республиканцев, он утверждал, что «масоны, анархисты, социалисты и т. д. и т. п., объединившиеся с иудаизмом, являются лишь щупальцами одного и того же чудовища». Все они были орудиями в том, что он называл «борьбой, использующей все средства еврейской расы за господство над земным шаром». Аббревиатура URSS («СССР» на испанском языке) означала для него Unión Rabínica de los Sabios de Sión («Раввинский союз сионских мудрецов»)[1085].

Кейпо часто заявлял, что правительства демократических стран являются марионетками евреев, и пытался дискредитировать республиканских политиков тем, что они якобы имеют еврейские корни. 15 октября 1936 г., воздав хвалу Гитлеру, он заявил, что «без тени сомнения, евреи поставили под угрозу основы нашей цивилизации». В феврале 1937 г. он еще раз объявил, что верит в подлинность «Протоколов сионских мудрецов». 8 марта, хваля мусульман за враждебность к иудаизму, он упомянул «ту расу, которая распространяет коммунизм, копит золото и стремится поработить мир, сделав все народы столь же презренными, как она сама». Два месяца спустя, в мае, он заявил, что богатства в США находятся в еврейских руках, и вернулся к идее мирового господства евреев.

10 сентября он обличал Советскую Россию как первое звено в том, что виделось ему цепью еврейского мирового господства. Таким образом, до преклонения перед Третьим рейхом ему оставался всего лишь крохотный шаг:

Я всегда верил в огромный талант Гитлера и его соратников. Они продемонстрировали его, для начала изгнав из Германии эту предательскую, трусливую и проклятую расу, которая, получив благодаря глупости христиан контроль над всем золотом на свете, теперь хочет захватить мир с помощью Прието, де лос Риоса и других скотов, находящихся у них на содержании[1086].

В октябре 1938 г. он представлял Франко на прощальной церемонии в Кадисе перед отправкой на родину итальянских войск. В своей речи перед готовившимися к погрузке на суда войсками он поблагодарил их за верность идеалам, ради которых они прибыли в Испанию «сражаться с негодяями на содержании у Москвы, которые хотели уничтожить свое Отечество и беззащитным отдать его в рабство грязному иудаизму». Он воздал должное Муссолини за его помощь в войне, «которую мы ведем не столько против испанских красных, сколько против жалкого иудаизма, который не стеснялся действовать заодно с Москвой»[1087].

Свои действия в Севилье Кейпо обосновывал с антисемитских позиций: «Большевизм выбрал Севилью в качестве мишени для своих зверств, которые позорят цивилизованное общество. Атеисты, евреи, масоны, красные – в общем, все объединились против нашего Отечества»[1088]. Он наложил на крошечную еврейскую общину Севильи штраф в 138 000 песет. Он также предоставил местной Фаланге полную свободу грабить еврейские дома и предприятия[1089]. Фаланга пропагандировала его взгляды, распространяя апокалиптические листовки:

Вы с ужасом наблюдали за катастрофой, спланированной убийцами на службе Москвы. Испания оказалась во власти азиатского духа России. Еврейство, масонство, марксизм – вот три препятствия на пути к нашему спасению. Вы вдыхали ядовитый воздух клоаки, болезнетворной выгребной ямы, зараженной зловредными отходами мерзости и разрушения, – воздух, который теперь очищен радостным ветром справедливости[1090].

Кейпо хотел, чтобы его победа в Малаге стала первым шагом в триумфальном марше по Восточной Андалусии. Однако Франко был одержим Мадридом и не стремился делить славу с Кейпо де Льяно, поэтому он запретил дальнейшее продвижение на восток, о чем Кейпо жалел до конца жизни[1091]. Глубоко обиженный, он понимал, что имеет все меньше и меньше шансов бросить вызов Франко[1092]. Тем не менее в отвоеванной им значительной части Андалусии он обустраивал свою собственную автономную базу, чтобы бросить этот вызов позднее. Символическим проявлением их соперничества стало создание Кейпо, в подражание церемониальной марокканской гвардии Франко, отряда из 20 конных регуларес, служивших его личной охраной[1093]. В глазах Франко Кейпо по-прежнему оставался проблемой, если не серьезной угрозой.

Политические амбиции Кейпо настолько тревожили Франко, что он отправил в Севилью своего брата Николаса, поручив ему рассорить Кейпо с местной олигархией, но тот потерпел неудачу. О растущей напряженности между ними говорилось в докладе итальянского посла Роберто Канталупо министру иностранных дел Чиано от 1 марта 1937 г.:

После оккупации Малаги генерал Кейпо де Льяно начал особенно явно проводить собственную политику, не ограничивающуюся его бессмысленными ежедневными речами на радио, которые радуют массы и приносят ему легкую популярность. Эта политика воплощается и в действиях, которые явно претендуют на то, чтобы стать политикой правительства во всем регионе Севильи. Она основывается на маневрах между партиями и установлении контроля над масштабными экономическими интересами. Она направлена на создание базы, благодаря которой он в конечном итоге сможет легко перейти на более высокие, вероятно, более центральные позиции и, безусловно, выступить против Франко. Это настолько хорошо известно, что брат генералиссимуса отправился в Севилью как частное лицо, чтобы помешать планам Кейпо де Льяно, лишив его ключевых источников финансирования. Однако неспособность Франко контролировать Кейпо де Льяно и на основе принципов армейской субординации вернуть его поведение в пределы, отведенные командующему войсками генералу, неизбежно вызывает критику, комментарии и приводит к пессимистическим выводам относительно его потенциала как политика. Его язык и его подход остаются слабыми и безличными[1094].

Только 30 января 1938 г., когда Франко сформировал свой первый постоянный кабинет, ему удалось окончательно нейтрализовать Кейпо. Государственно-административная хунта в Бургосе была официально упразднена даже без согласования с последним. В тот же день Кейпо запретили выступать по радио. Его последняя речь была передана в эфир 1 февраля. Чтобы защитить свою репутацию в Севилье, он совершенно неправдоподобно заявил, что сам принял решение о прекращении трансляций; годы спустя эта ложь была повторена Куэстой Монерео. При этом Кейпо утверждал, что Франко предлагал ему возглавить Министерство сельского хозяйства, но он отказался[1095].

Формирование кабинета Франко означало конец независимой вотчины Кейпо на юге. Кейпо так никогда и не смирился с господством Франко. В свою очередь, Франко был полон решимости покончить с влиянием Кейпо как самостоятельного наместника в Севилье. Министром внутренних дел и самой значимой фигурой в правительстве стал Серрано Суньер. Чтобы постепенно ограничить власть Кейпо, в феврале 1938 г. Серрано повысил в должности своего протеже Педро Гамеро дель Кастильо, главу провинциального отделения Фаланги в Севилье, назначив его гражданским губернатором всей провинции. К возмущению Кейпо, в октябре Гамеро сместил Рамона де Каррансу с поста алькальда. Кейпо немедленно вылетел в Бургос, чтобы потребовать отмены этого решения. Несмотря на физические угрозы со стороны Кейпо, Серрано Суньер не пошел на попятный, и напряженность между ними обострилась[1096].

Больше того, Кейпо презирал Серрано Суньера и считался в некоторых кругах потенциальным лидером военной оппозиции Фаланге. В мае 1939 г. Франко получил письмо от верховного комиссара в Испанском Марокко полковника Хуана Бегбедера, в котором сообщалось, что Кейпо планирует посетить Марокко. Куэста Монерео, теперь подполковник, от лица Кейпо прощупывал почву на предмет создания военной директории, которая заменила бы Франко и нейтрализовала влияние Фаланги[1097]. Когда немецкий легион «Кондор» возвращался в Германию, Кейпо без разрешения Франко вылетел вперед, чтобы заранее оказаться в Берлине и приветствовать легионеров на месте; этим жестом он хотел продемонстрировать свою значимость[1098]. Франко это сильно разозлило, но он не стал действовать немедленно. Они с Серрано Суньером выжидали своего часа.

Однако Кейпо дал Франко повод для более решительных действий, когда слишком явно продемонстрировал свое к нему неуважение. 18 июля, в день, когда Франко праздновал победу в гражданской войне, он – как обычно, в сопровождении своей дочери Марухи – произнес крайне провокационную речь. Среди прочих вызывающих заявлений он выразил возмущение присуждением ордена Святого Фернандо Вальядолиду, а не Севилье, средоточию его власти. Он утверждал, что никогда не хотел этой награды для себя, что было откровенной ложью. Его раздражение было понятно, учитывая ту роль, которую Севилья сыграла в мятеже 1936 г., и тот факт, что Вальядолид был центром фалангистов. Он полагал, что честь, оказанная Вальядолиду, была унижением, придуманным специально для него Серрано Суньером. Его намеки на субтильного Серрано были недвусмысленными: «При нынешнем положении дел в герои скоро начнут производить тряпичные куклы с набитыми опилками животами или хрупкие фигурки из глины». В этой речи многое было неправдой, в том числе и утверждение, будто Мола признавался ему, что планировал бежать во Францию, пока не услышал выступление Кейпо по Radio Sevilla. Кейпо также заявил, что на самом деле хотел возглавить мятеж в Мадриде и что, если бы ему это позволили, исход там был бы иным. Он привел Франко в бешенство, напомнив ему, что он получил власть от военных, и то лишь временно[1099].

Нагромождение личных оскорблений и публичная критика могущества Серрано Суньера побудили Франко действовать. Он выманил Кейпо в Бургос под предлогом неких «консультаций». Одновременно он отправил генерала Андреса Саликета, чтобы тот взял на себя командование в Севилье. Кейпо никогда не простил Саликету того, что тот был выбран вместо него лидером мятежа в Вальядолиде, так что со стороны Франко это было тщательно просчитанное унижение в отместку за длинный перечень оскорблений, нанесенных ему насмешливым Кейпо. На встрече, проходившей весьма бурно, генералиссимус размахивал пухлой папкой с копиями речей и писем Кейпо, полных непочтительных высказываний в свой адрес. Предположительно, некоторые из этих писем были предоставлены Куэстой Монерео, который, предвидя конец Кейпо, возможно, попытался укрепить свои собственные позиции[1100]. 20 июля Кейпо был уволен с должности генерал-капитана Второго военного округа (Франко восстановил прежнюю должность) и переведен в статус «прикомандированного к другим министерствам». В Бургосе он был размещен в скромной гостинице Hotel María Isabel; она была окружена полицейскими, которым, как позже утверждал Кейпо, был дан приказ стрелять на поражение, если он попытается уйти.

Его тревога хорошо видна в интервью, которое он дал американскому журналисту Рейнольдсу Паккарду. В нем он, однако, не отходил от официальной линии, состоявшей в том, что в ходе сердечной встречи со своим другом Франко он был рад принять его предложение о назначении на работу за границей[1101]. Разговоры о его отправке в Буэнос-Айрес ни к чему не привели. Вместо этого было решено поручить ему возглавить несуществующую испанскую военную миссию в Риме, где он будет находиться под присмотром фашистов[1102]. Серрано ранее говорил министру иностранных дел Муссолини графу Галеаццо Чиано, что считает Кейпо психом. Когда 27 июля это предложение дошло до Рима, Чиано заметил: «Это умный ход, чтобы положить конец нынешним кривотолкам, избавиться от Кейпо де Льяно и одновременно держать его под контролем»[1103]. Генерал Гастоне Гамбара, глава итальянской военной миссии в Испании, докладывал Чиано, что Серрано Суньер назвал Кейпо «неисправимым предателем»[1104].

В последние дни перед отъездом в Италию Кейпо сопровождал генерал Антонио Сагардия Рамос, генеральный инспектор национальной полиции. Внимание Сагардии было настолько пристальным, что Кейпо называл его «моя нянька». Кейпо использовал оставшееся время в Испании, чтобы совершить своего рода прощальное турне по Андалусии, хотя ему и было запрещено посещать Севилью. В армии распространялись слухи о том, что в местных гарнизонах готовится восстание в поддержку Кейпо, поэтому солдаты были на несколько дней заперты в казармах[1105]. В своем докладе военному министру генералу Вареле Сагардия отметил, что, по словам гражданского губернатора Кордовы Эдуардо Валеры Вальверде, Кейпо разочарован тем, что известие о его отстранении не привело к восстанию в Андалусии. В ожидании переворота он приказал Валере Вальверде игнорировать любые указания из штаба Франко, которые противоречили его собственным распоряжениям. Сагардия также сообщал о корыстных действиях Кейпо, подобных уловкам, использованным при покупке поместья Гамбогас. Сагардия писал, что Кейпо нарушал франкистское законодательство, чтобы обезопасить имущество Алькала Саморы и его друзей в Приего-де-Кордова. Он собирал арендную плату от их имени и отправлял вырученные средства Алькала Саморе в Париж. Сагардия также указывал, что благодаря протекции Кейпо кожевенный завод, принадлежавший его зятю Каликсто Гарсиа Мартину, мужу Мерседес, получал огромные прибыли[1106].

Кейпо не позволили вернуться в Севилью, чтобы решить бытовые вопросы и собрать вещи; он был вынужден ждать свою семью и багаж в Алькале-де-Гуадаире. 16 августа он выехал в Рим вместе со своей дочерью Марухой и двумя адъютантами, Сесаром Лопесом Герреро и Хулианом Кеведо. Его жена Хеновева отказалась ехать с ним и осталась в Севилье. Какое-то время группа провела в Барселоне, а 21 августа все они прибыли в Рим, где Кейпо дали понять, что у него там нет никакой особой миссии. Пребывание в Риме обернулось заключением в гигантской и красивой тюрьме, где он находился под постоянным надзором полиции. Он использовал это время, чтобы начать работу над мемуарами, в которых бесконечно восхвалял себя, и сочинять длинные жалобы тем, кто, как он считал, им пренебрег. Хотя сочинители автобиографий обычно не склонны строго судить своего героя, масштаб лжи и преувеличений в сохранившихся письмах и воспоминаниях Кейпо поражает воображение[1107].

В Риме Кейпо разрешил Педро Сайнсу Родригесу прочитать черновик своих мемуаров:

Я помню, что он говорил о Франко с неподдельной страстью. Это была настоящая обличительная речь. Там пересказывались все оскорбительные анекдоты, ходившие среди врагов Франко, и, когда тот появлялся в повествовании, Кейпо называл его «толстожопым Франсином». Он вспоминал случаи из африканской жизни Франко, подчеркивая его ледяную жестокость и то удовольствие, с которым он наблюдал за порками, которым подвергались регуларес[1108].

Легкость, с которой Франко одержал верх над Кейпо, была удивительной даже для такого мастера контролировать соперников внутри страны. Пропорционально обиде Кейпо на Франко росла и его ненависть к Серрано Суньеру. Любое мнимое унижение или невежливость, будь то бдительность полиции или медлительность, проявленная Муссолини в ответ на запрос об аудиенции, он приписывал Серрано Суньеру в той же мере, что и Франко. Более того, когда дуче наконец его принял и он пожаловался, что ждал аудиенции слишком долго, Муссолини в ответ показал ему письмо от Франко, в котором Кейпо был назван «опасным антифашистом». В конце аудиенции Кейпо вручили красную кожаную папку с собственноручно подписанной фотографией дуче. По пути в отель он приказал своему адъютанту Хулиану Кеведо порвать ее[1109]. 1 октября 1940 г., когда Серрано Суньер, на тот момент министр иностранных дел, прибыл в Рим на встречу с Чиано, Кейпо был вынужден его встречать в составе посольской делегации. С типичной для него инфантильностью он отказался пожать ему руку и заговорить с ним, а также не явился на официальный обед в МИД Италии. Чиано неоднократно жаловался на поведение Кейпо в Риме; он писал, что оно характеризовалось «постоянными и безудержными оскорблениями и возмутительными высказываниями в адрес генералиссимуса, дуче, министра армии, меня лично и правительства в целом». Чтобы объяснить, как официальный представитель иностранного государства мог позволять себе что-то подобное, Серрано Суньер заявил Чиано, что Кейпо – «бандит и чудовище»[1110].

Негодование по отношению к Серрано Суньеру, зародившееся в 1938 г., когда он как министр внутренних дел лишил Кейпо полномочий самостоятельно управлять Севильей, нарастало год от года. В своей книге о роли Испании во Второй мировой войне Серрано не стал вдаваться в подробности гражданской войны. Кейпо был в ярости из-за того, что Серрано упомянул лишь его дерзкий переворот в Севилье в июле 1936 г. Затем, когда в опубликованной версии дневников Чиано Кейпо прочитал, как именно Серрано характеризовал его итальянскому коллеге, он дал волю своему возмущению в двух яростных и глубоко оскорбительных письмах[1111]. На первое Серрано Суньер ответил сдержанно, не став подражать агрессивно-оскорбительному тону Кейпо. 24 октября 1948 г., оправдывая свой тон, Кейпо ответил в типичной для него несдержанной манере:

Когда мы рассуждаем о змеях, обычно мы делаем это с безразличием и отвращением. Однако, когда мы реально видим одну из них перед собой, мы инстинктивно чувствуем желание ее раздавить. Поэтому хорошо, что этот диалог между нами состоялся в письменной форме, потому что, если бы я обнаружил тебя рядом с собой, инстинкт побудил бы меня попытаться тебя раздавить[1112].

Отношения Кейпо с разменявшей четвертый десяток Марухой, которые уже давно вышли за рамки отношений отца и дочери, приобрели в Италии удушающе собственнический характер. Он отказывался посещать без нее любые официальные или светские мероприятия и намеренно распугивал всех мужчин, которые проявляли к ней интерес. Одним из таких потенциальных поклонников был его адъютант Хулиан Кеведо, вдовец 55 лет. Он постоянно оказывал Марухе знаки внимания и осыпал ее подарками, так что со временем она ответила на его чувства взаимностью. Жена Кейпо Хеновева оставалась в Севилье и только один раз ненадолго приехала в Рим. Ее уже давно беспокоил характер отношений мужа с дочерью, и она была в восторге от растущей симпатии между Марухой и Хулианом. Не без задней мысли она рассказала об этом генералу, который до тех пор не замечал зарождающихся отношений. Он отреагировал с ревнивой яростью и стал еще упорней не давать Марухе оставаться наедине с Хулианом. Это усилило подозрения Хеновевы. Когда Маруха решила выйти замуж за Хулиана без его разрешения, Кейпо впал в неконтролируемую ярость и лишил ее наследства. Тогда ее мать перестала таить свои подозрения и спросила Маруху, не были ли его возражения против этого брака «связаны с мотивами, выходящими за рамки отцовской любви» и не позволял ли себе Кейпо какие-либо вольности в ее отношении. Когда Маруха отказалась отвечать, ее мать сделала понятные и удручающие выводы[1113].

Наряду с обидами на Франко, Серрано и даже Хулиана Кеведо, Кейпо не забывал и про изгнанного короля Альфонсо XIII, которому он так и не простил того, что счел предательством в 1928 г. Хотя они жили в Риме в одном отеле, Кейпо в грубой форме отказался принять его приглашение обсудить их прошлые разногласия, дав понять, что не желает слушать его оправданий. Он даже не приветствовал короля, когда они встречались в холле или в лифте. Когда 28 февраля 1941 г. Альфонсо XIII умер, Кейпо пришел расписаться в книге соболезнований. Аристократка, стоявшая рядом в очереди, сказала: «Генерал, Его Величество простил перед своей смертью всех и каждого». Восприняв это как намек на его предательство короля в 1931 г., он рявкнул в ответ: «Чтобы простить, мадам, не обязательно умирать. Неужели вы действительно думаете, что, если бы я не простил его, я был бы сегодня здесь?» На самом деле он явился выразить соболезнования в полной парадной форме не потому, что скорбел по поводу кончины короля, а чтобы нарушить указание Франко, который не хотел какого-либо официального выражения траура[1114].

Отчасти из-за своей безумной ревности к Марухе Кейпо решил не подчиняться четкому приказу Франко и вернулся в Испанию в июне 1942 г. Он надеялся, что сможет оттуда лучше контролировать дочь. Несмотря на то что в Севилье они с женой жили вместе, Кейпо был все в большей мере одержим Марухой; он оказывал на нее сильное давление и требовал, чтобы она разорвала помолвку с Хулианом Кеведо. Когда они наконец поженились в Мадриде в начале июля 1946 г., никто из членов семьи не присутствовал на церемонии. Кейпо не дал ей забрать из дома свои вещи, а ночь перед свадьбой она провела у подруги. Подосланные им в дом ее жениха монахини обыскали его, полагая, что найдут их вместе в постели. К смущению монахинь, Кеведо оказался в полном одиночестве[1115].

В 1939 г., когда помощник командующего итальянским добровольческим корпусом генерала Роатты подполковник Эмилио Фальделла опубликовал отчет об испанской кампании, Кейпо написал ему гневное письмо, жалуясь, что в книге приуменьшена его роль в войне[1116]. Согласно отчету тайной полиции, составленному в марте 1942 г., Кейпо не хотел возвращаться в Рим из-за негативной реакции общественности на его продолжавшуюся полемику с Фальделлой. Он написал открытое письмо всем «гарнизонным полковникам» итальянской армии, в котором заявил, что «Фальделла – подлый лжец» и что он, «как генерал и испанец», публично опровергает «наглые измышления упомянутого полковника». Напряженная переписка с Фальделлой на этом не закончилась[1117].

В период с 1939 по 1942 г. Кейпо отчаянно пытался получить орден Святого Фернандо. После того, как на его ходатайство от 29 июня 1939 г. в течение 11 месяцев не поступало ответа, он написал Франко письмо с жалобой на задержку. В нем, а также в приложенном перечне своих заслуг он назвал своими главными достижениями взятие Севильи, завоевание провинций Уэльва, Кадис и Малага, а также большей части провинций Хаэн, Гранада и Бадахос; успех репрессий он также объяснял своими «личными усилиями». Кроме того, он утверждал, что военный переворот 1936 г. был подготовлен по его инициативе: «Я был инициатором движения за спасение Отечества». Он писал, что, посетив гарнизоны по всей Испании, он «пришел к выводу, что было бы лучше, если бы бразды правления взял в свои руки генерал Мола». По его версии, именно его предложение обеспечить поддержку генерала Мигеля Кабанельяса заставило Молу наконец решиться на активные действия. Он также утверждал, что уже было условлено, что он возглавит выступление в Вальядолиде, и что известие об этом вызвало бурный энтузиазм среди правых в городе. В итоге руководство мятежом в Вальядолиде было передано в руки генерала Саликета, а Кейпо был отправлен в Севилью. Там, писал он, в очередной раз игнорируя для собственного удобства тщательно разработанные планы Куэсты Монерео, ничего не было готово и в гарнизоне не имелось надежных частей. Он снова повторил свой многократно отрепетированный рассказ о том, как благодаря собственной отваге он взял город с небольшой группой солдат. Далее он утверждал, что многие гарнизоны присоединились к восстанию как результат его первых радиообращений. Самой поразительной из его выдумок была такая: «Взятие контроля над Севильей было самым важным событием войны, без которого оказалось бы невозможным продолжение военных действий, не говоря уже об итоговой победе». Он напоминал Франко, что тот дважды обещал ему эту награду: один раз осенью 1936 г. в Бургосе, а другой – в 1938-м, когда отстранил его от командования Армией Юга[1118].

Прежде чем ответить на это прошение, Франко еще раз показал, как сильно ненавидел Кейпо. 15 марта 1940 г. он наградил и Кейпо, и его ненавистного соперника Саликета Военной медалью, как будто они внесли равный вклад в победу националистов. Основания для награждения были аналогичны тем, которые Франко использовал, чтобы наградить себя самого орденом Святого Фернандо. Указ был подписан Варелой как военным министром, что Кейпо позднее называл «уголовным преступлением». Он был зол из-за того, что в заслугу Саликету ставилась операция по захвату города Валье-де-ла-Серена в провинции Бадахос, которой, как считал Кейпо, руководил только он. Еще больше его рассердило то, что Варела описал его участие в этой операции как оказание поддержки Саликету. Поскольку Кейпо в то время находился в Риме, он не смог присутствовать на торжественной церемонии, в ходе которой Франко вручил медаль одному Саликету. Ярость Кейпо стала еще неистовее, когда в мае 1941 г. его ходатайство о награждении орденом Святого Фернандо было отклонено[1119].

В мемуарах Кейпо есть замечательное утверждение: «Я служил генералиссимусу так преданно, как никто другой»[1120]. Очевидно, Франко придерживался другого мнения. В 1942 г. он еще дважды унизил Кейпо. Сначала его статус «прикомандированного к другим министерствам» был аннулирован, и он остался без должности. В июле 1942 г., чтобы придать диктатуре более либеральный вид, были созваны франкистские кортесы; Кейпо оказался одним из очень немногих (наряду с другими критиками Франко – Кинделаном, Ягуэ и Варелой) старших генералов, которому не нашлось там места в роли прокурадора[1121]. В феврале 1944 г. после неоднократных ходатайств Кейпо наконец стал кавалером ордена Святого Фернандо. Это решение было продиктовано тем, что Франко пытался укрепить свои позиции на фоне роста монархической оппозиции в высшем командовании, тогда как державы-союзники настоятельно требовали от него, чтобы он разорвал связи с Третьим рейхом. 8 мая на площади Испании в Севилье Франко вручил Кейпо эту награду перед огромной толпой. За этим последовал впечатляющий военный парад[1122].

1 апреля 1950 г., уже будучи тяжело больным, Кейпо узнал, что Франко присвоил ему титул маркиза де Кейпо де Льяно. Он был разочарован отчасти из-за того, что рассчитывал стать герцогом, но прежде всего его возмутило, что такого же титула был удостоен и Саликет. Он долго не мог успокоиться и в конце концов отправил Франко гневное письмо, в котором писал: «Мне неприятно говорить, что меня в очередной раз поставили на одну доску с генералом Саликетом, которого я никогда не привел бы в пример своим внукам как достойный подражания образец гражданской или военной доблести». Он настаивал, что триумф в Вальядолиде дался Саликету легко, в отличие от его собственной победы в Севилье, и называл свои военные подвиги «блестящими».

Составляя во многом лживый перечень своих заслуг, Кейпо де Льяно, который так много сделал для установления республики в 1931 г., писал:

Я никогда не был антимонархистом, хотя и стал непримиримым врагом короля Альфонсо. Я испытывал к нему такую преданность, что всегда был готов отдать за него жизнь, но он отплатил за мою привязанность и верность жесточайшей насмешкой. После этого у меня больше не было причин быть ему верным. И поэтому я поклялся, что, хотя некогда я рискнул бы своей жизнью, защищая его, отныне я буду рисковать ею, чтобы лишить его престола… Я отчаянно пытался наладить контакты со многими людьми, пока наконец не достиг своей цели [установления Республики]… Вскоре после этого [победы на выборах Народного фронта] я начал готовить заговор против Республики с целью восстановления монархии[1123].

В 1954 г. Франко заметил своему кузену Пакону: «Я на каждом шагу видел, как его раздражает то, что тут командую я, и возмущает необходимость мне подчиняться»[1124]. Кейпо умер 9 марта 1951 г. Франко не соизволил присутствовать на похоронах, отправив вместо себя военного министра Фиделя Давилу. Человек, руководивший убийством десятков тысяч андалузцев, был похоронен в облачении «раскаявшегося грешника» братства Девы Марии Макарены. Он был лжецом, мошенником и убийцей, и нет никаких оснований полагать, что он раскаялся в каком-либо из своих деяний[1125].