Когда 9 июля 1981 г. Хосе Мария Пеман скончался, и правые, и левые деятели хвалебно отзывались о нем как о либеральном монархисте, чрезвычайно плодовитом авторе более 65 пьес, 15 книг стихов, 30 романов и политических трудов, сотен речей и лекций, а также бесчисленных газетных колонок[313]. За два месяца до своей смерти уже тяжело больной Пеман был награжден королем Хуаном Карлосом тем, что принято считать высшей рыцарской наградой в мире, – орденом Золотого руна, который обычно вручается только главам королевских семей. Укреплению его репутации благосклонного старца особенно способствовала фотография, на которой король присел на корточки, чтобы поговорить с сидящим в кресле Пеманом[314]. Почести, которых он был удостоен, его обширное литературное наследие и, судя по всему, его личное обаяние заслонили тот факт, что в течение 25 лет он был в Испании одной из тех фигур крайне правого толка, которые более всего способствовали расколу в обществе. В период с середины 1920-х до конца 1940-х гг. он по очереди являлся стойким приверженцем диктатуры Примо де Риверы, заклятым врагом демократической Второй Республики, поборником физического уничтожения левых во время гражданской войны и непоколебимым сторонником франкистов после ее окончания. Его сочинения и речи с середины 1920-х до середины 1930-х гг. в значительной мере способствовали разрушению хрупкого политического равновесия, которое предшествовало гражданской войне. Его яростные пропагандистские кампании во время войны поощряли и оправдывали жестокие репрессии, развязанные франкистами. Здесь об этой чтимой в литературном мире фигуре будет говориться именно как о разжигателе ненависти.

Пеман был ярым монархистом, чьи опусы были пронизаны ярко выраженным снобизмом и безоглядным антисемитизмом. После 1947 г. его позиция несколько изменилась. Хотя он всегда восхищался Франко, с 1950-х гг., когда он понял, что диктатор никогда не восстановит монархию в лице изгнанного наследника престола дона Хуана де Бурбона, это восхищение стало более сдержанным. Несмотря на это, в годы режима Франко его считали лояльным интеллектуалом, хотя он едва ли был столь близок к диктатору, как намекал в своих сочинениях. Ему удавалось высказывать свое отношение, не идя при этом на прямой конфликт с режимом, и в 1950-е и 1960-е гг. его колонки очень редко подвергались цензуре[315]. Резкое несоответствие между его реальным прошлым и тем благостным образом, который сложился в его последние годы, стало результатом фальсификации сведений о его прежней деятельности, а не смены его убеждений. Пеман никогда не отрекался от своего прошлого так, как это сделал искренне раскаявшийся поэт-фалангист Дионисио Ридруэхо. Вместо этого он просто его отрицал[316].

Хосе Мария Пеман родился в Кадисе 8 мая 1897 г. Его родителями были Хуан Гуальберто Пеман, видный депутат-консерватор от города Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, и Мария Пемартин, происходившая из семьи богатых виноделов из Хереса. Образование Хосе Мария получил в элитарном марианистском колледже Святого Филиппа Нери; после учебы там он хорошо знал классическую культуру и разделял глубоко традиционалистские правые идеи. Один из двух братьев его матери был женат на Инес Примо де Ривера, сестре будущего диктатора Мигеля. С Хосе Пемартином, сыном другого его дяди по материнской линии, они впоследствии будут близкими идеологическими союзниками. Пеман унаследовал землю и виноградники в семейном поместье Эль-Серро в Хересе и установил прочные связи с местной аристократией, когда в 1922 г. женился на Марии дель Кармен Домек Риверо Нуньес де Вильявисенсио-и-Гонсалес, дочери маркиза де Каса Домек. Это нашло отражение в его речах и трудах, в его оппозиции земельной реформе, в его элитаризме и снобизме[317].

Он изучал право в Севилье, а затем защитил диссертацию о Платоне в Мадридском университете. Недолгое время он занимался юридической практикой, но оставил это занятие после того, как в 1924 г. его обвинили в тяжелом профессиональном проступке. В своих мемуарах он объяснял непродолжительность своей карьеры юриста тем, что хотел посвятить себя литературе. Личное состояние позволяло ему тратить все свое время на поэзию. Он был, как это называли, beato («блаженным») – набожным католиком и, если честно, изрядным ханжой. Он наладил отношения с влиятельным редактором католической ежедневной газеты El Debate Анхелем Эррера Орией, серым кардиналом политического католицизма в Испании, отправив ему несколько своих книг. В 1909 г. Эррера вместе с иезуитом Анхелем Аялой основал ультраконсервативную Национальную католическую ассоциацию пропагандистов (Asociación Católica Nacional de Propagandista, ACNP) – группу активных католиков, занимавших высокое положение в области права, медицины и богословия. Эррера был впечатлен как книгами Пемана, так и его демонстративной набожностью и в 1925 г. пригласил его писать для El Debate; он также назначил его секретарем отделения ассоциации в Кадисе. В этом качестве Пеман почти пять лет упорно боролся за изъятие из частных библиотек признанных Ватиканом подрывными книг, внесенных в соответствующие списки. С 1928 г. он использовал свой авторитет в «единой» партии диктатуры Примо де Риверы Патриотический союз, чтобы привлекать полицию к конфискации порнографической литературы из уличных киосков[318].

Близкие отношения с Мигелем Примо де Риверой и Анхелем Эррерой позволили Пеману играть роль главного выразителя идей Патриотического союза. Позже он утверждал, что именно в ходе пропагандистских мероприятий для партии отточил свое ораторское мастерство, которое обеспечило ему славу в контролируемой франкистами зоне во время гражданской войны. Он научился манипулировать большими и малыми аудиториями, задействуя разные приемы в зависимости от того, присутствовали ли там женщины[319]. В провинции Кадис его положение в партии позволило ему укрепить связи с наиболее реакционными местными силами – с касиком (cacique, то есть влиятельным местным политиком) Хереса, Франсиско Морено-и-Сулета де Реалесом, графом де лос Андес, и с касиками Кадиса, адмиралом Рамоном де Каррансой, маркизом де ла Вилья де Песадилья, и его сыном Рамоном де Каррансой, маркизом де Сото Эрмосо[320]. Пеман считал, что его страна трагическим образом разделилась на анти-Испанию, принимающую все неортодоксальное и иностранное, и подлинную Испанию традиционных религиозных и монархических ценностей. Это отражалось в том, как он видел миссию Патриотического союза: «Для испанского общества настало время выбирать между Иисусом и Вараввой»[321].

Патриотический союз так и не стал той партией, какой ее жаждал видеть Пеман, оставшись скорее общественной организацией представителей высших и средних классов, через которую они не без выгоды для себя выражали поддержку режиму[322]. В июле 1927 г. Примо назначил его главой отделения Патриотического союза в Кадисе. После этого выпускаемая отделением газета La Información стала рупором для все более авторитарных идей Пемана. Как и следовало ожидать, несмотря на пустые обещания режима бороться с коррупцией, Пеман ничего не сделал, чтобы бросить вызов могуществу Морено-и-Сулеты и семьи Карранса. Связи Пемана с властями становились все прочнее. В 1927 г. он вошел в состав не избираемого, но формируемого по корпоративному признаку фальшивого парламента, Национальной консультативной ассамблеи (Asamblea Nacional Consultiva), недавно созданной в тщетной попытке легитимировать режим[323]. Пеман стал полуофициальным идеологом режима и составил его настольную книгу «Дело и идея Патриотического союза» (El hecho y la idea de la Unión Patriótica). В ней Пеман на многих страницах обличал идеи народовластия и всеобщего избирательного права. Он также неустанно критиковал тех, кто считал, что наличие в регионах своих языков оправдывает сепаратизм; он полагал галисийский и каталанский обычными диалектами, а баскский эускара – не более чем «почтенным реликтом»[324]. Он стал редактором собрания речей диктатора под названием «Мысль Примо де Риверы» (El pensamiento de Primo de Rivera)[325]. Он был назначен секретарем комитета Национальной ассамблеи, который готовил текст новой конституции. Этот незавершенный проект предполагал полную ликвидацию индивидуальных свобод и политических партий[326].

В ноябре 1929 г. под председательством самого диктатора состоялся грандиозный банкет, посвященный вкладу Пемана в деятельность Патриотического союза. В своей ответной речи чествуемый заявил, что Испания столкнулась с «новой проблемой»: «Основа основ Отечества подвергается нападкам со стороны коммунизма, сепаратизма и терроризма. Мы все стоим перед суровым выбором: Отечество или Советы, порядок или анархия». Пеман видел страну разделенной на внутренних врагов-коммунистов и патриотов-защитников, объединенных в Патриотический союз[327]. Благодаря ему идея «анти-Испании» стала важнейшим оправданием развязанной против левых гражданской войны и репрессий со стороны мятежных военных[328].

В начале августа 1927 г. Пеман установил еще более тесные отношения с аристократией, а его вера в ее политическое превосходство еще больше укрепилась, когда Альфонсо XIII посвятил его в рыцари ордена Монтесы в мадридской церкви Ла-Консепсьон-Реаль-де-Калатрава. Доступ в это глубоко расистское и реакционное сообщество был открыт только тем, кто мог доказать свое аристократическое происхождение, имел герб, «не был запятнан гнусным ремесленным, промышленным или ручным трудом, не был евреем или мавром, не имел еврейской или мавританской крови и не имел предков, которые наживались на ростовщичестве или торговле»[329].

В этот период Пеман наладил прочные связи с теоретиками крайне правого крыла Рамиро де Маэсту, Виктором Прадерой, Хосе Кальво Сотело и Антонио Гойкоэчеа, которые стали его главными соратниками в попытках свергнуть Республику[330]. Когда звезда диктатора Примо де Риверы закатилась, Пеман остался одним из его последних сторонников, даже еще более активно выступая в поддержку его авторитарных и антидемократических идей[331]. Эти двое стали настолько близки, что последний из их частых совместных обедов пришелся на 28 января 1930 г. – день, когда Примо де Ривера потерял власть[332]. В течение месяца после того, как он подал Альфонсо XIII прошение об отставке, Примо несколько раз встречался с Пеманом и другими своими ключевыми соратниками. Он говорил о подготовке еще одного военного переворота, который возглавил бы он сам или какой-то молодой генерал. Но на этот раз он не смог найти необходимой поддержки. Предчувствуя, что его ждет неудача, он призывал своих последователей создать политическую партию, которая смогла бы и дальше нести знамя идей его режима[333]. После смерти Примо де Риверы в Париже 16 марта у дома Пемана в Кадисе выстроилась очередь из тех, кто хотел выразить ему свои соболезнования[334].

В соответствии с волей Примо де Риверы несколько членов его кабинета, его сын Хосе Антонио и Пеман объявили о создании Национального монархического союза (Unión Monárquica Nacional, UMN). Для Пемана это был способ задействовать в политике тех, кто поддерживал диктатуру[335]. В манифесте Союза провозглашалась готовность к продолжению работы, начатой при прежнем режиме, преданность памяти Примо и решимость действовать в соответствии с его доктриной[336]. Примо был похоронен с большой помпой 3 апреля в Мадриде, где Пеман сопровождал лафет с его гробом. Конечно же, после этого он, наряду с Хосе Антонио Примо де Риверой, не мог не стать в 1930 г. одной из главных фигур в общенациональной пропагандистской кампании Национального монархического союза, агитировавшей за авторитарную монархию[337]. В течение всего этого времени он укреплял отношения с Альфонсо XIII. В конце октября 1930 г., когда король посетил Кадис, Пеман был одним из тех, кто нес над ним балдахин, когда тот входил в церковь Санто-Доминго[338].

Как и Хосе Антонио, Пеман был активным участником кампании, в ходе которой члены Союза призывали к «священному насилию», чтобы не допустить установления республики. Его речи были провокационными и воинственными. 1 октября 1930 г. он заявил, что, если социалисты хотят политической власти, им придется бороться за нее на улицах, а не завоевывать ее в избирательных кабинах. Несмотря на свое недолгое существование, Национальный монархический союз был шагом к испанскому фашизму 1930-х г.; монархия для его сторонников оказалась лишь церемониальной вишенкой на торте диктатуры. Пеман подчеркивал, что «массы не доверяют политическим программам, они жаждут лидера», и заявлял: «Но сейчас мы должны ненадолго оставаться умеренными, чтобы избежать раскола среди правых сторонников монархии»[339]. Левые воспринимали его речи весьма враждебно, но одна из них так впечатлила молодого монархиста-интеллектуала Эухенио Вегаса Латапие, что после нее он подошел к Пеману поговорить. Это стало началом крепкой и важной дружбы[340]. После еще одного выступления в Овьедо в 1930 г. его пригласил на ужин маркиз де ла Родрига, чей дом, библиотеку и дрезденский обеденный сервиз Пеман позднее описал со своим обычным снобизмом. Глубокой ночью туда же прибыл генерал Франко, который присоединился к их непринужденной послетрапезной беседе (tertulia). Пеман позднее много рассказывал об этой их первой короткой встрече[341].

В декабре в ходе избирательной кампании Пеман отрицал, что Национальный монархический союз – это то же самое, что и Патриотический союз; он утверждал, что это совершенно новая партия. Всего за пять месяцев до того он выступал за то, чтобы Патриотический союз просто сменил свое название на Национальный монархический союз[342]. Учитывая неоднородность сторонников Примо де Риверы, формирование единого списка кандидатов на муниципальных выборах 12 апреля 1931 г. оказалось непростой задачей. В результате тактических разногласий с семьей Карранса и графом де лос Андес Пеман покинул пост главы провинциального отделения Национального монархического союза и объявил, что уходит из политики. На тех выборах он не баллотировался[343].

Победа на муниципальных выборах республиканско-социалистической коалиции потрясла Пемана. Он был возмущен тем, что в результате народного голосования смогла возникнуть Вторая Республика и разом рухнуло все, что казалось ему неизменными принципами, существовавшими веками. После поджогов церквей в Мадриде 12 мая 1931 г. он заявил, что наступает «конец света»[344]. Совместно с Рамиро де Маэсту, Вегасом Латапие и другими идеологами он попытался создать журнал для пропаганды авторитарного монархизма и налаживания связей с близкими по духу авторитарными движениями в Европе. Вегас Латапие был глубоко впечатлен примером «Французского действия». Среди тех, кто обсуждал с Пеманом идею подобного журнала, был и маркиз де Кинтанар, большой поклонник правого португальского движения «Лузитанский интегрализм»[345]. Через несколько часов после провозглашения Республики главные лица Национального монархического союза встретились в доме бывшего министра развития в правительстве Примо де Риверы Рафаэля Бенхумеа-и-Бурина, графа де Гвадальорсе. Они считали, что монархия пала, потому что была недостаточно авторитарной, и договорились создать «школу современной контрреволюционной мысли».

Маркиз де Пелайо и другие аристократы предоставили средства на подрывную антиреспубликанскую деятельность, которую должен был организовывать генерал Луис Оргас. Часть этих денег пошла на создание культурной ассоциации «Испанское действие». Она должна была действовать легально, служа прикрытием для подготовки к военному перевороту. Первый номер ее теоретического журнала вышел 15 декабря 1931 г. формально под редакцией графа де Сантибаньеса дель Рио (это был еще один титул маркиза де Кинтанара)[346]. Лидерам «Испанского действия» предстояло стать идеологическим связующим звеном между умеренным авторитаризмом Примо де Риверы и безжалостным насилием франкизма[347].

Изначально «Испанское действие» входило в состав общества Анхеля Эрреры «Национальное действие», которое вскоре изменило свое название на «Народное действие». Пеман – по крайней мере, публично – принимал его легалистскую тактику и отвергал насилие. Однако вопреки этому он выступал за национальный крестовый поход в защиту религии и Отечества, под чем подразумевалась борьба за свержение Республики, которую он считал антиклерикальной и подверженной пагубным иностранным влияниям[348]. В начале 1932 г. Пеман прочитал членам общества лекцию о «помешательстве демократии», из-за которого «массы восстали против своего предписанного законом подчиненного положения и уважения к вышестоящим». Лекция была направлена против «предательства интеллектуалов, которые не предотвращали, а скорее поощряли стремление масс к политической самостоятельности». Он повторял эту лекцию в разных регионах Испании, причем в апреле в Валенсии объектами его критики стали Унамуно и Ортега-и-Гассет[349].

В мае 1932 г. он основал журнал Ellas. Semanario de Mujeres Españolas («Дамы. Еженедельник для испанских женщин»), предположительно для привлечения голосов женской части населения. Однако статьи о моде, рукоделии и готовке служили лишь маскировкой для католических, фашистских, антисемитских и женоненавистнических материалов, которые в другом издании могли бы подвергнуться цензуре. Для первого номера Пеман написал статью, осуждавшую всеобщее избирательное право, в которой сделал красноречивую оговорку: «Роль женщины – не активная роль завоевателя, а пассивная роль покоренной». Несмотря на заявленное им отвращение к демократии, он снисходительно признавал, что «испанской женщине необходимо дать ясные и поверхностные сведения о самых фундаментальных аспектах нашей великой традиционной испанской идеологии, объяснив ей, как наилучшим образом способствовать распространению и торжеству этой идеологии». В другом месте он писал, что «божьим наказанием женщине за первородный грех стали муки материнства и подчинение мужчине, чтобы тот господствовал над ней»[350]. Журнал часто печатал антисемитские статьи под такими заголовками, как «Социализм – союзник иудаизма», «Предатели, торгующие своим отечеством», «Перед лицом нашествия евреев» и «Социализм, коммунизм, иудаизм». Через несколько месяцев Пеман, который не имел склонности к рутинной административной работе, отказался от должности главного редактора этого издания, но остался там автором статей и колонок[351].

Пеман не принимал активного участия в попытке государственного переворота генерала Санхурхо 10 августа 1932 г., однако был близок к его организаторам. Он присутствовал на некоторых подготовительных встречах и был другом одного из ключевых военных заговорщиков, полковника Хосе Энрике Варелы. Полиция подозревала Пемана в причастности, но не смогла это доказать. Тем не менее он бежал в Гибралтар; годы спустя он писал: «В момент серьезной опасности я укрылся там на несколько дней»[352]. На фоне провала путча лидеры «Испанского действия» активизировали свою конспиративную деятельность. Главной их задачей стал масштабный сбор средств для обеспечения успеха следующего переворота. За короткое время им удалось собрать 17 млн песет[353]. Центральным элементом подготовки к новой попытке переворота была пропагандистская кампания по дискредитации Республики. Сложность заключалась в том, что после путча многие правые издания были запрещены. В журнале Ellas, который не подвергся закрытию, Пеман опубликовал множество хвалебных гимнов участникам санхурхады (Sanjurjada, то есть выступления Санхурхо). Он пышно прославлял тех, кто «героически отдал свои жизни за Испанию 10 августа 1932 г.», и осуждал ссылку 145 участвовавших в перевороте армейских офицеров в город Вилья-Сиснерос в испанской колонии Западная Сахара[354]. Выступая с публичными речами и публикуя статьи в Ellas, участвовал он и в кампании против автономии Каталонии. Он утверждал, что Каталония «не столько опьянена сепаратизмом, сколько слегка навеселе от него» и что искренних каталонских националистов совсем немного, изображая большинство сторонников независимости циниками, использующими национализм для получения должностей в региональных органах власти. Соответственно, для борьбы с каталонскими сепаратистами он взывал к мощному испанскому национализму[355]. В El Debate он называл статут автономной Каталонии «разрушительным, катастрофическим и невероятно уродливым» плодом деятельности «упаднических масс»[356].

После провала попытки военного переворота «Народное действие» раскололось. Более умеренные элементы образовали Испанскую конфедерацию автономных правых. Группа «Испанское действие» создала политическую партию «Испанское обновление» (Renovación Española), которая выступала за насильственное свержение демократии. Пеман был сторонником неограниченной монархии и призывал к союзу с карлистской «Традиционалистской общиной»[357]. Они с Антонио Гойкоэчеа и другими читали лекции в рамках курса, организованного «Общиной» в кинотеатре Cinema de la Ópera в Мадриде. 23 февраля 1933 г. Вегас Латапие устроил в честь Пемана банкет на 400 человек в отеле Ritz. Одним из выступавших там был Педро Сайнс Родригес, который зачитал провокационное послание Хосе Кальво Сотело – «Мы на войне!» – и восторгался тем, что ветераны Первой мировой в Италии, Германии, Португалии, Польше и других странах готовы пойти на смерть в борьбе с «жупелом парламентаризма». Речь Пемана была воинственным призывом к захвату государства фалангами воинов, полных решимости сокрушить демократию. В рамках своей кампании по объединению крайне правых сил Пеман сотрудничал с карлистской газетой El Siglo Futuro. В результате его усилий была создана избирательная коалиция «Традиционалисты и обновление Испании» (Tradicionalistas y Renovación Española)[358]. В марте 1933 г. в статье в Ellas он высоко оценил усилия своего друга Хосе Антонио Примо де Риверы по созданию фашистской партии и восхвалял итальянский фашистский режим за его ценности «харизмы, повиновения, иерархии, дисциплины»[359]. Это подчеркивало все более тесную связь Пемана с группой «Испанское действие». Он писал, как радует его тот факт, что в ее лице аристократия наконец-то заняла должное место в рядах борцов за свержение Республики[360].

27 сентября 1933 г. в Мадриде состоялась премьера пьесы Пемана «Нетерпеливый пророк» (El Divino Impaciente) о жизни святого Франциска Ксаверия. По просьбе Мануэля Эрреры Ории, брата Анхеля, Пеман задумал произведение, дающее отпор светскому законодательству Республики, которое правые воспринимали как гонения на религию. Эта реакция на изгнание иезуитов, хотя и шла три часа и была написана в стихах, имела оглушительный успех. В течение нескольких месяцев, день за днем, по всей Испании проходили сотни представлений, за билетами на которые выстраивались длинные очереди, часто перераставшие в антиреспубликанские демонстрации. Несомненно, все это способствовало успеху правых на выборах в ноябре 1933 г. Пьеса шла в фашистской Италии, Третьем рейхе, Ирландии и ряде стран Латинской Америки, а ее печатный тираж превысил 100 000 экземпляров, что принесло Пеману, и без того богатому человеку, немалые деньги[361].

Во время предвыборной кампании в ноябре 1933 г. Пеман баллотировался в Кадисе от ультрареакционной партии «Народное действие – Союз горожан и аграриев» (Acción Popular – Unión Ciudadana y Agraria), шедшей в коалиции с СЭДА и защищавшей интересы землевладельческой олигархии, которым угрожали аграрные реформы Республики. Помимо Пемана, среди ее кандидатов были Рамон де Карранса, Хосе Антонио Примо де Ривера и двое карлистов. Антидемократическая линия этой партии была выражена в призыве «Голосуйте за кандидатов, которые пройдут в парламент, чтобы разрушить парламентаризм!». Пеман был неутомимым агитатором и отличался ядовитой риторикой; он обвинял Республику в том, что это атеистический марксистский режим, поставивший себе цель уничтожить Испанию. 13 ноября на митинге в театре Teatro de las Cortes в Сан-Фернандо, где он выступал вместе с Каррансой и Примо де Риверой, группа анархистов открыла огонь по первым рядам. Неясно, кто именно из трех правых кандидатов был их предполагаемой мишенью, но в итоге погиб посторонний торговец, а жена Эстанислао Домека получила четыре пулевых ранения. Пеман был избран в кортесы от Союза горожан и аграриев, но сразу объявил, что будет действовать как независимый монархист[362].

В красноречивом комментарии по поводу своего триумфа на выборах он заявил: «Сейчас самое время задуматься о полной бесполезности демократической системы». По его мнению, ее недостаток заключался в том, что, несмотря на победу в этот раз, на следующих выборах правые вполне могли проиграть[363]. Хотя до военного переворота в июле 1936 г. Пеман оставался открытым врагом Республики и яростно критиковал как парламентских монархистов, так и «акцидентализм» СЭДА, в тот период он не проявлял почти никакой активности. Он произнес всего две речи, обе весной 1934 г., в поддержку амнистии для участников «санхурхады». Его сковывала неспособность импровизировать, ему мешали перебивающие оратора выкрики из зала. Два проницательных наблюдателя, Дионисио Ридруэхо и Рамон Серрано Суньер, сходились в том, что его риторика была неестественной и лишена всякой спонтанности[364]. Он был избран членом Комиссии по вопросам народного образования (Comisión de Instrucción Pública), но не присутствовал ни на одном ее заседании. Тем не менее весной 1934 г. он занял пост президента «Испанского действия» и всячески содействовал созданию Национального блока (Bloque Nacional), преемника блока «Традиционалисты и обновление Испании», который до некоторой степени сплотил «Испанское обновление», «Традиционалистскую общину» и Националистическую партию (Partido Nacionalista) доктора Хосе Марии Альбиньяны[365].

В декабре 1933 г. Пеман написал вдохновенное предисловие к сборнику речей Кальво Сотело, в котором объявил, что верит в существование иудео-масонско-большевистского заговора. Воздавая должное Кальво, он противопоставлял его предавшим Отечество республиканским интеллектуалам – «тем, кто кокетничал с Москвой и Амстердамом, тем, кто, подобно неверным мужьям, ходил на поздние свидания в экзотические ложи… тем, кто предавался соблазнам в синагогах Тетуана»[366]. Амстердам, где размещались многие фирмы, торгующие алмазами, был синонимом иудаизма. Наиболее существенным политическим высказыванием Пемана в конце 1934 – начале 1935 гг. стала серия из восьми длинных статей, написанных им для журнала Acción Española под общим названием «Письма скептику о формах правления» (Cartas a un escéptico en materia de formas de gobierno), которая впоследствии была издана в виде книги[367]. Неназванным скептиком, которому адресованы эти письма, можно считать некого последователя покровительствовавшего самому Пеману Анхеля Эрреры. В целом Пеман пытался опровергнуть представление Эрреры, что формы правления «акцидентальны» (т. е. случайны) и что основополагающим является их социальное и политическое наполнение.

Соответственно, он громил доводы в пользу республиканского строя и оправдывал наследственную монархию[368]. Он восхвалял ее как форму правления, которая лучше республики, объявленной им «более естественной, но более грубой, более отсталой, более греховной». Величайшим преимуществом монархии виделось ему «преодоление животной природы человечества и содействие реализации его рациональной природы»[369]. Среди его не особенно изощренных аргументов были такие:

Ритуалы республиканских президентов подобны комическим пародиям на королевские церемонии. Эскорты, кареты, дворцы служат естественным дополнением к унаследованному величию. Однако в случае правителей-выскочек они – лишь раздражающе тщеславные пустяки[370].

К недостаткам республиканского строя он относил отсутствие как «высочайшей беспристрастности», так и «престижа королевской власти». Еще более слабым кажется его довод, что «республиканские правительства приходится составлять из партийных политиков, а это само по себе звучит отвратительно»[371].

В восторженном изложении Пемана наследственная монархия представляется «древней формулой, плодом всеобщей мудрости, бесспорной во всем мире». Он утверждал, что это «власть, полученная от Бога и используемая на благо общества». Одним из ее преимуществ перед республикой, писал он, была ее способность противостоять социализму[372]. Как Первая, так и Вторая республики объявлялись им катастрофическими и преступными режимами, характеризующимися беспорядками, гражданскими распрями и экономической разрухой[373]. Возникновение Второй Республики ставилось в вину безразличным монархистам, не сумевшим защитить самое важное. Любой избранный президент был для Пемана не более чем касиком – политиком, достигшим пика своих личных амбиций, – тогда как для наследного монарха правление было служением долгу. Казалось, он никогда не слышал об Альфонсо XIII[374].

На митинге, организованном Хиль-Роблесом 22 апреля 1934 г. с целью заставить Алькала Самору объявить амнистию участникам попытки переворота 10 августа, был исполнен гимн на музыку из сюиты Грига «Сигурд Йорсальфар», слова к которому написал Пеман. В этом воинственном тексте были и такие строки: «Вперед, с верой в победу, за Отечество и за Бога, чтобы победить или умереть»[375]. Выступая в кортесах в защиту Санхурхо, Пеман выдвинул странный довод: победа правых на выборах в ноябре 1933 г. была «голосом не только за амнистию тех, кто был наказан за участие в перевороте Санхурхо, но и за полное и абсолютное оправдание переворота 10 августа». 20 мая 1934 г. Пеман выступил на банкете в отеле Palace перед тысячью гостей, собравшихся, чтобы приветствовать Кальво Сотело после возвращения из изгнания[376].

Пеман не претендовал на переизбрание в кортесы на выборах в феврале 1936 г., что неудивительно, учитывая его скромные успехи в качестве депутата. Однако он выступил на нескольких собраниях в Ла-Манче, представляя своего товарища. Социалистически настроенная аудитория вежливо его выслушала, и, если верить его позднейшим утверждениям, свою речь он закончил так:

Возможно, мы больше никогда не увидимся. Возможно, сегодня мы договариваемся встретиться лицом к лицу, разделенные окопами или баррикадами. Если это так, уверяю вас, что я буду сражаться с вами мужественно, но без ненависти[377].

Как показало время, это предсказание было далеко от истины.

Конечно же, победа Народного фронта привела его в ужас. Тем не менее он сыграл важную роль в подготовке военного мятежа. Среди захваченных в Барселоне бумаг генерала Варелы были составленные Пеманом от руки списки с предполагаемым составом правительства мятежников после их победы[378]. Кроме того, Кальво Сотело, прежде чем выступить 16 июня в кортесах со своей печально известной речью, во многом предопределившей атмосферу гражданской войны, попросил Пемана подготовить материалы для манифеста по случаю победы готовившегося переворота[379]. Когда 13 июля Кальво Сотело был убит, Пеман написал для Acción Española некролог, который из-за начала войны был опубликован только в октябре 1936 г. В нем он раскрыл свое отношение к действиям военных:

Говорить тут нечего. Во-первых, потому что это запрещено. Во-вторых, этот беспощадный акт говорит сам за себя с собственным несравненным красноречием. Об этом нечего сказать, но многое нужно делать! Клянусь Богом и святым Иаковом, это будет сделано![380]

Впоследствии Пеман сочинил еще несколько восторженных панегириков Кальво Сотело. В одном из них он бесстыдно лгал, утверждая, что Кальво ничего не знал о готовящемся перевороте. В том же тексте он приписал Маргарите Нелькен угрозу убить Кальво, перепутав ее с Долорес Ибаррури (также известной как Пассионария), которая, предположительно, угрожала Кальво 16 июня[381].

Это пример той типичной небрежности, с которой Пеман очернял республиканских деятелей. Такая угроза не только не была высказана Маргаритой Нелькен – она не была высказана и Ибаррури. Во время скандального заседания кортесов 16 июня Кальво Сотело поддержал выступление военных: «Я сочту безумцем любого офицера, который перед лицом своей судьбы окажется не готов восстать за Испанию и против анархии». Премьер-министр Сантьяго Касарес Кирога ответил, что после такого провокационного заявления он возлагает на Кальво всю ответственность за то, что может случиться дальше. Последовавшее за этим выступление Пассионарии было в основном посвящено обличению направленных на оправдание военного мятежа маневров правых. Она сказала: «И если найдутся маленькие реакционные генералы, которые в определенный момент, под влиянием таких элементов, как сеньор Кальво Сотело, поднимут восстание против государства, то найдутся и солдаты народа, которые смогут их обуздать». Именно из этого комментария был создан франкистский миф о том, что Пассионария угрожала Кальво Сотело и, следовательно, несет некоторую ответственность за его убийство 13 июля[382]. Точность в деталях или даже правдивость не были отличительной чертой сочинений и речей Пемана. После снятия осады с толедского Алькасара он сочинил хвалебный гимн «героическому подвигу» кадетов, которых он считал главными защитниками крепости. На самом деле они составляли менее 1% от числа попавших в окружение сторонников мятежа, подавляющее большинство из которых были гражданскими гвардейцами[383].

Пеман с самого начала выступил с публичным оправданием переворота и сопутствовавшего ему террора. В Кадисе и Хересе мятеж почти сразу удался, и убийства там начались немедленно. Как только стало ясно, что мятежники надежно контролируют Херес, Пеман покинул свое поместье Эль-Серро-де-Сантьяго и вскоре стал официальным глашатаем новых властей[384]. Впервые с публичным одобрением беспощадных репрессий он выступил на радиостанции Radio Jerez 24 июля. Он говорил о «внутреннем враге Родины», словно республиканцы были надоедливыми бунтовщиками в колониях. О провале военного переворота он высказывался с кажущимся удовлетворением, потому что простой переворот был бы слишком легким способом спасения Испании, «вроде выигрыша в лотерею или завтрака в постели с газетой». «Испанская общественная жизнь, – заявлял он, – слишком прогнила, чтобы ее можно было исправить безболезненно». Быстрый переворот – «чересчур низкая цена за желанное сокровище, великую и возрождающуюся Испанию». Какой бы тяжелой ни была война, он приветствовал ее как «необходимую» и «уместную». Война, которая велась за то, чтобы не отдать Деву Марию русским или евреям, «была послана нам Богом, чтобы преподать испанцам урок, позволить им очиститься, оставить позади прошлые грехи и заблуждения, достичь развязки незапятнанными».

Война шла против тех, кого он называл «ордами варварских захватчиков». Подразумеваемое тут сравнение левых рабочих с берберским нашествием 711 г. стало особенно очевидным, когда он заявил:

Война с ее всполохами залпов открыла нам всем глаза. На смену понятию чередования политических партий навечно пришла идея истребления и изгнания – единственно верный ответ врагу, который сеет в Испании больше разрушений, чем любое иноземное вторжение в истории[385].

В конце июля 1937 г., выступая в Сантьяго-де-Компостела, Пеман заявил, что Испания борется за освобождение от «международного еврейства» не для того, чтобы стать служанкой Англии или поставлять России «ворованное золото и произведения искусства», а чтобы вернуться к «своему предназначению быть десницей Бога»[386].

Об убийствах он всегда говорил с наслаждением, неизменно сопровождая это подобострастной лестью в адрес тех, кто их совершал. С самого начала он до неприличия преклонялся перед Кейпо де Льяно. 15 августа 1936 г., на церемонии, посвященной принятию военными мятежниками монархического флага, он пустился в пространные рассуждения об их ниспосланной свыше миссии. Он хвастался: «За нами стоят 20 веков христианской цивилизации». Он несколько эксцентрично называл Кейпо де Льяно «второй колокольней собора» (el segundo Giralda). Он задавал ему риторические вопросы:

Разве в те первые 24 часа ты не чувствовал за собой чего-то сверхчеловеческого? Разве ты не ощущал на своем плече направляющего и подбадривающего тебя девичьего лица Девы Марии де лос Рейес [покровительницы Севильи]? Да, на всем тогда лежала печать Провидения.

Дальше он воспел невозмутимость Франко, «бесстрашие» Кейпо и отсутствующую руку Мильяна Астрая. В заключение он призвал Деву Марию «даровать моему бедному голосу, шуту и глашатаю этого крестового похода через всю Испанию, силу и твердость, чтобы клич ¡Arriba España! [Вставай, Испания!], идущий из глубины моего сердца, смог вознести мою Отчизну выше звезд»[387].

После того, как Кейпо взял Севилью, колонны мятежников рассредоточились, чтобы устанавливать контроль над окрестными городами и деревнями. На восток они продвинулись до Кордовы, а на запад – до Уэльвы. Ту же задачу с равной жестокостью выполняла в Кадисе колонна друга Пемана Мануэля Моры Фигероа. Пеман оправдывал это тем, что побежденные левые должны быть уничтожены полностью:

Поскольку враг у нас дома, не может быть и речи о том, чтобы просто дать ему отступить. Даже после того, как враг побежден и разгромлен, он все еще живет среди нас, бежал в горы или затаился, замаскировавшись, чтобы устроить нам засаду. Это требует после занятия каждой пяди полицейских чисток и размещения гарнизонов во всех деревнях[388].

Молодые мужчины из семей землевладельцев, которым бросала вызов аграрная реформа Республики, с энтузиазмом участвовали в захватах деревень, особенно тех, которые до этого какое-то время контролировали левые. Некоторые из них присоединялись к колоннам, двигавшимся на Мадрид. Другие, включая друзей Пемана вроде Рамона де Каррансы, формировали своего рода помещичью кавалерию, известную как «конная полиция добровольцев» (Policía Montada de Voluntarios). Эти отряды состояли как из землевладельцев, так и из их работников, занимавшихся разведением и дрессурой лошадей (всадники, прыгуны с шестом, тореадоры на лошадях, укротители лошадей). Словно участвуя в спортивных соревнованиях или охотничьих вылазках, они вели непрерывную кампанию против левых по всему югу[389]. Пеман с энтузиазмом приветствовал усилия этих представителей своего класса, молодых сеньоров (señoritos), и ту веселую энергию, с которой они занимались своим кровавым делом. Он писал об «искуплении сеньоритос», которые теперь были уже не просто богатыми плейбоями, но «взяв в руки винтовку или отправившись в бой верхом, стали взрослыми господами, настоящими сеньорами»[390].

Одетый обычно в форму члена Фаланги, Пеман следовал за колоннами Кастехона и Ягуэ в их смертоносном наступлении из Севильи на Мадрид. В то время, как, впрочем, и большую часть войны, персональный шофер возил его в «Роллс-Ройсе» его кузена Хосе Домека де ла Ривы – знаменитого автогонщика «Пепе Пантеры»[391]. Он до такой степени стал воплощением дела мятежников, что в конце августа 1936 г. в Лусене (провинция Кордова) на добровольно-принудительной основе была организована подписка на публикацию одной из его речей, которую предполагалось издать десятитысячным тиражом. Речь идет о его патерналистском «Обращении к трудящимся» (Alocución a los obreros) с неправдоподобным рассказом о том, что принесет простым людям победа военных. Те трудящиеся, которые пережили жестокие репрессии на территориях, контролируемых Кейпо де Льяно, имели несколько иное представление о том, что им предстоит[392].

Чтобы укрепить свои позиции, Пеман в начале августа добился аудиенции у Франко во дворце Паласио-де-Яндури в Севилье, чтобы попросить разрешения «осмотреть фронты и получить доступ в соответствующие военные штабы». Он уже посещал передовую, но теперь Франко сделал его официальным разъездным пропагандистом мятежников. На этой второй для себя встрече с Франко Пеман был очарован: «Его простота и дальновидность достойны восхищения… Он, кажется, не осознает своей огромной власти и того, что за ним следуют с полным единодушием». Получив от Франко карт-бланш на посещение штабов основных подразделений армии мятежников, Пеман мог свободно передвигаться по контролируемой ими территории, разжигая воинственный пыл своими речами перед войсками и гражданским населением в находящихся в их тылу городах. Он утверждал, что Франко даже предложил ему одним из первых войти в Мадрид. Поскольку его войска только что взяли Македу, Франко с уверенностью ожидал неминуемого падения столицы[393].

Примерно в это же время, в сентябре 1936 г., Пеман беседовал с главой Государственного технического совета генералом Мигелем Кабанельясом. В одной из своих книг воспоминаний Пеман называет его Вирхилио Кабанельясом, что еще раз показывает, насколько он был небрежен в деталях. Кабанельяс попросил его помочь в разработке указа о запрете ношения траура, в особенности матерями, вдовами и невестами казненных республиканцев. Он хотел «положить конец этому живому протесту и драматическому свидетельству, бросающемуся в глаза на площадях и перекрестках после завоевания любого города, – этим черным безмолвным фигурам, которые на самом деле являются знаком не столько скорби, сколько протеста». Пеман якобы ответил: «Я думаю, что националисты совершили и продолжают совершать слишком много убийств». Эта история явно должна была послужить свидетельством его гуманизма и умеренности. Однако проблески истинного Пемана того периода видны в его признании, что дело было не в том, что убийства были неоправданными, а просто в том, что в глазах общественности их было слишком много. Он говорил о «печальной, но, несомненно, необходимой функции убийств – служить примером, наказанием и предостережением». Совершенно неправдоподобно звучит его утверждение, что, прося Кабанельяса задуматься о сокращении масштабов репрессий, он предложил ему вспомнить, что писали по этому поводу Жорж Бернанос и Эрнест Хемингуэй. С характерной небрежностью, восстанавливая свой разговор с Кабанельясом, он забыл, что английский оригинал романа «По ком звонит колокол» вышел только в 1940 г. и был переведен на испанский в Мексике в 1944-м. В Испании же его публикация состоялась только в 1968-м. Больше того, французский оригинал репортажа Бернаноса «Большие кладбища под луной» (Les Grands Cimitières sous la lune) относится к 1938 г. и был переведен на испанский язык только в 1986-м, через пять лет после смерти Пемана[394].

Как, возможно, и подобало набожному католику его времени, Пеман был гомофобом, и его предрассудки проявлялись особенно остро, когда дело касалось Асаньи[395]. Сиприано Ривас Шериф, близкий друг и шурин Асаньи, вспоминал, что во время войны Пеман регулярно обвинял его, а также актрису Маргариту Ширгу и поэта Федерико Гарсию Лорку в гомосексуальных извращениях[396]. Интересно, что Рамон Руис Алонсо, арестовавший Лорку, неоднократно заявлял, что причиной смерти Лорки стало «литературное соперничество». Очевидно, что в Гранаде для враждебности правых к Лорке существовало множество причин[397]. Крайне маловероятно, что одной из них было литературное соперничество. Тем не менее трудно не заподозрить, что именно Пеман был тем поэтическим соперником Лорки, на которого намекал Руис Алонсо.

Сам Пеман невольно признал, что видел в Лорке конкурента, вспоминая встречу с ним на мадридском вокзале в 1934 г. Он описал эту встречу в малоправдоподобной статье, опубликованной в 1948-м; она была призвана в первую очередь успокоить общественное возмущение этим убийством, которое по-прежнему создавало проблемы для режима. Для этого Пеман упорно, не считаясь с очевидным, твердил, что творчество Лорки не имело политического измерения, тем самым намекая на то, что тот был убит не по политическим причинам. Пеман не смог удержаться от того, чтобы вспомнить, как тогда на вокзале они сравнивали воздействие на публику его собственной пьесы «Нетерпеливый пророк» и пьесы «Йерма» Лорки. Его читатели в газете ABC, конечно же, помнили о шумном успехе пьесы Пемана. Соответственно, когда он писал, что «Йерма» была «произведением для узкого круга», в его словах звучало едва завуалированное пренебрежение. С плохо скрываемым удовольствием Пеман утверждал, что на всех представлениях «Йермы» в залах почти не было зрителей и что она оставалась в репертуаре театров только потому, что это искусственно обеспечивалось по политическим причинам. Это противоречило его многократным заверениям об аполитичности Лорки, но не могло скрыть духа соперничества, который, возможно, и объясняет замечания Руиса Алонсо[398]. До сих пор непонятно, какая личная обида могла заставить Руиса Алонсо, который, как и Пеман, раньше был депутатом парламента от СЭДА и поклонником Анхеля Эрреры, намекнуть на причастность поэта к этому убийству.

Сразу после того, как стало известно о произошедшем 18 августа убийстве Лорки, выдающийся композитор, автор балета «Треуголка» (El sombrero de tres picos) Мануэль де Фалья позвонил Пеману, чтобы выразить свой ужас. 33 года спустя Пеман в письме к исследователю творчества Лорки Эдуардо Молине Фахардо утверждал, что, как только он получил подтверждение этих данных, он сразу отнес в штаб-квартиру Франко в Касересе записку, в которой настаивал, что эта новость будет иметь крайне негативное влияние, и предлагал немедленно провести расследование[399]. Этот его рассказ – чистая ложь. Куда более правдоподобны мемуары Эухенио Вегаса Латапие, в соответствии с которыми 18 сентября Фалья отправил Пеману письмо, где выразил свое беспокойство по поводу масштабов репрессий. Он полагал, что Пеман – как и он сам, ревностный католик – будет так же потрясен, и умолял его использовать свой авторитет, чтобы попытаться остановить убийства. Вскоре после этого, 22 сентября, Пеман вместе с Вегасом Латапие и Эухенио Монтесом отправился на рабочую встречу с Франко в его штаб-квартире во Дворце Гольфинес-де-Арриба в Касересе. Они хотели обсудить несколько тем, в том числе и вопрос о необходимости снизить число беспорядочных убийств в тылу националистов. В итоге этот разговор начал именно Вегас. Пеман не высказывался, поскольку не умел говорить без заранее подготовленного текста. Франко просто продемонстрировал полное отсутствие интереса к их озабоченности[400].

Отвечая на письмо Мануэля де Фальи несколько дней спустя, Пеман писал, как обычно, смешивая явную ложь с преувеличениями:

У меня точно такие же опасения, как и у вас, и я предпринял определенные шаги в этом направлении, которые, по воле Божьей, в отдельных случаях увенчались успехом. Теперь я должен поговорить с некоторыми влиятельными людьми, которые оказывают мне честь, прислушиваясь ко мне, и попросить их учесть, что, если вначале необходимо было действовать с максимальной строгостью, то сейчас, возможно, настало время допустить некоторую степень милосердия по отношению к тем, кто по ошибке зашел слишком далеко.

В реальности он лишь несколько раз вмешивался в конкретные дела. Годы спустя он утверждал, что при разговоре с Франко в Касересе – во время которого, по словам Вегаса Латапие, он лишь молчал – он попросил о помиловании некого неназванного человека[401]. Если Пеман действительно намекал Кабанельясу, что размах террора стал чрезмерным, то, возможно, в письме Фалье он имел в виду именно ту встречу. Со всей определенностью можно сказать, что у нас есть мало свидетельств о случаях его вмешательства. Известно, что после того, как поэты Мануэль Мачадо и Херардо Диего в достаточной мере проявили раскаяние, он выступил в их защиту[402]. В более поздних воспоминаниях он еще раз заявил о безрезультатной попытке вмешаться в дело своего друга из Кадиса, имени которого он не называет. Даже в 1976 г. он все еще мог написать, что «суровые, что называется "образцовые", репрессии являются частью болезненного набора типичных инструментов войны. Я полагаю, что того же результата можно было бы добиться и меньшим числом казней». Взгляды Пемана на репрессии можно понять из его восхвалений семьи Самакола, двое отпрысков которой возглавляли печально знаменитую банду «Львы Роты», виновную в убийствах и изнасилованиях в провинции Кадис[403].

С годами рассказ Пемана о смерти Лорки и его реакции на нее претерпевал изменения. В середине 1937 г. он переписывался с актрисой Лолой Мембривес, которая спросила его об этом. Уже подозревая ее в симпатиях к республиканцам, он отмахнулся от интересовавших ее вопросов и назидательно изрек: «Печальный эпизод с расстрелом Лорки не имеет никакого отношения к великому делу спасения страны, и даже самый ярый националист должен воздержаться от суждений об этом случае, пока не станут известны все факты»[404]. В начале декабря 1948-го он опубликовал упомянутую выше статью, в которой, признавая кошмарность смерти Лорки, постарался доказать, что она не имеет никакого отношения к репрессиям, осуществлявшимся войсками Франко. На самом деле его, как всегда, больше всего беспокоило общественное мнение, поскольку это убийство было «одним из наиболее частых обвинений, используемых в Латинской Америке для критики режима Франко»[405].

После встреч с Франко и Кабанельясом Пеман ненадолго вернулся в Кадис, но вскоре отправился в путь, выполняя возложенную на него Франко задачу. Перед микрофонами португальской радиостанции Clube Portugués он клеймил республиканцев как марксистов, «склонных вспарывать женщинам животы, следуя слепому инстинкту тех, у кого нет ни Бога, ни Отечества», и провозгласил, что гражданская война в Испании должна продолжаться, потому что Инквизиция не смогла закончить свою работу[406]. Затем он отправился на мадридский фронт, чтобы присоединиться к африканским колоннам генерала Варелы, которые, как считалось в националистической зоне, вот-вот войдут в Мадрид. Франко поручил ему «рассказывать в радиопередачах Испании и всему миру о взятии столицы Республики»[407]. На мадридском фронте, как раз в тот момент, когда началось предполагаемое последнее наступление, он написал абсурдно велеречивую и самоуверенную статью:

Испанская армия одной ногой внутри. Прыжок неизбежен. Пушка знает об этом, и поэтому ее залп напоминает человеческий вопль… Ни разу во всемирной истории столичный город, сравнимый по размеру и населению с Мадридом, не был захвачен в ходе боевой операции[408].

Он произнес десятки речей по всей контролируемой националистами зоне и написал множество статей. В сентябре, в речи в Кадисе, он поиграл с идеей, что в такие времена хорошую литературу можно найти только в тирадах боевых генералов вроде Франко, Мильяна Астрая, Ягуэ и Кейпо де Льяно, чье красноречие нужно оценивать по степени реализации их угроз. Дальше он развил этот образ, описав вступление Ягуэ в Бадахос и последовавшую за этим резню. Он сладострастно рассказывал: «Регуларес [марокканские части] с зажатыми в зубах клинками, отсвечивающими серебром на черноте их лиц, бросились в пролом. Что может быть более красноречивым!» Восхваляя учиненное колоннами Ягуэ кровопролитие, он уподобил его необходимому для будущего богатого урожая удобрению. Он сравнивал миссию этих колонн с Войной за независимость 1808–1814 гг. и утверждал, что гражданская война, как и та, имела «целью изгнание из Испании обосновавшихся у нас иностранных орд»[409]. Ту же мысль, но в еще более леденящих душу выражениях, он выразил в апреле 1937 г. в передаче на радиостанции Radio Jerez, когда назвал войну «великолепной борьбой за то, чтобы пустить Испании кровь»[410].

Вегас Латапие писал, что все, чего действительно хотел Пеман, – это пронестись по полям сражений, обращаясь с речами к войскам, поболтать с генералами в их штабах, важной походкой пройтись по взятым городам в военной форме и посетить госпитали, чтобы сфотографироваться с ранеными и сестрами милосердия[411]. Сам Пеман часто хвастал тем, что произносил речи «в церквях и казармах, под солнцем и под звездами. Я обращался с речами к солдатам перед тем, как они шли в бой, и подбадривал раненых в прифронтовых госпиталях». В другой речи он выразился еще красивее:

Я говорил на лесных тропах и в деревенских закоулках, на городских площадях и улицах. Я даже выступал перед солдатами, готовящимися идти в бой. Я слышал аплодисменты в госпиталях, где некоторым раненым приходилось хлопать только одной рукой, потому что другая, срезанная как роза, уже лежала на благословенном алтаре Отечества[412].

В конце сентября его узнали на улице в Витории. Вокруг собралась толпа, которая якобы умолила его произнести речь. Позже он оказался в Памплоне, где с балкона штаб-квартиры карлистов приветствовал собравшихся в традиционном красном берете[413]. По крайней мере один раз он по громкоговорителям обратился через линию фронта к республиканским войскам, клеймя их за подверженность коммунистическому влиянию: «Как могло случиться, что вы отвернулись от Испании и от Бога, которому вас учили молиться ваши матери? Почему вы стали крепостными красного иностранца?»[414]

В своей фалангистской униформе он свободно проходил в штаб-квартиры генералов Кейпо де Льяно, Варелы, Ягуэ, Солчаги и Аранды[415]. Он произносил речи на военных церемониях, где прошедшие ускоренную подготовку офицеры, временные младшие лейтенанты (alféreces provisionales), приносили клятву верности флагу. Его пьеса «Мир принадлежит им» (De ellos es el mundo) имела огромный успех; гражданская война описывалась там как битва между порочными убийцами и праведными франкистами. Среди прочего там воспевались и временные младшие лейтенанты. В апреле 1938 г. Пеман сам стал почетным временным лейтенантом. После этого на своих публичных выступлениях он поочередно появлялся то в фалангистской, то в военной форме[416].

В начале октября 1936 г. в награду за работу на фронтах Пеман был назначен президентом Комиссии по культуре и образованию, одной из семи комиссий Государственного технического совета – созданного Николасом Франко временного правительства во главе с генералом Фиделем Давилой. Остальные комиссии были такими: по финансам (Hacienda); по юстиции (Justicia); по промышленности (Industria); по торговле и снабжению (Comercio y Abastos); по сельскому хозяйству и аграрному труду (Agricultura y Trabajo Agrícola); по труду (Trabajo) и по общественным работам и связи (Obras Públicas y Comunicaciones). Комиссия по культуре и образованию была детищем друга Пемана Эухенио Вегаса Латапие, который был полон решимости на практике воплощать идеи «Испанского действия». Ее главной задачей было подавление «анти-Испании», представление о которой сформировал Пеман и другие. Это предполагало чистку школ, профессиональных училищ (colegios normales) и университетов от либеральных и левых кадров. Пеман и его коллеги по «Испанскому действию» насаждали мысль о том, что эти люди ответственны за распространение ядовитых демократических, социалистических, коммунистических, анархистских, антиклерикальных и феминистских идей. В частности, подвергались анафеме наработки крупного либерального интеллектуального центра – Свободного института образования. Вегас Латапие был решительно настроен обратить вспять республиканские реформы в области образования. В этом он видел одну из главных задач франкизма, для решения которой требовалось прочистить мозги всей нации, и Комиссия по культуре и образованию призвана была стать первым шагом на этом пути. Ее деятельность первое время должна была обеспечиваться аппаратом террора, а затем – тотальным контролем над средствами массовой информации и системой образования.

Этот проект был с энтузиазмом поддержан Пеманом, который давно занимался обличением интеллектуалов. Тем не менее он поначалу отказался от должности, ссылаясь на свое отвращение к любой административной работе – «полную неспособность сидеть за столом и писать что-либо, кроме стихов, пьес или статей». Позже он утверждал, что был вынужден согласиться под давлением военных. На самом деле его сомнения имели малое отношение к желанию писать стихи и пьесы. Он хотел иметь заместителя, который освободил бы его от рутинной работы, чтобы продолжить ездить по фронтам и вести там пропагандистскую работу. В конце концов он согласился, но при условии, что в комиссию будет назначен вице-президент, который возьмет на себя административные функции. Выбор, по рекомендации генерала Молы, пал на Энрике Суньера Ордоньеса, который и замещал Пемана на большинстве еженедельных встреч с главами остальных шести комиссий. Суньер разделял одержимость Пемана идеей иудео-масонско-большевистского заговора, однако к 1970-м гг. Пеман начал отмежевываться от работы комиссии, забывая о своем президентстве и заявляя, что был всего лишь ее членом[417].

Суньер был фанатиком, жаждущим отомстить за якобы нанесенные ему Республикой обиды. Это ему удалось, поскольку к началу 1937 г. он начал в одиночку руководить штаб-квартирой комиссии в Бургосе. Пеман чаще всего находился в Кадисе, а кроме того, бесконечно ездил по фронтам, и это обеспечивало Суньеру значительную свободу рук. Именно пока Пеман занимался, по выражению Вегаса Латапие, «военным туризмом», щеголяя в синей фалангистской рубашке и красном карлистском берете, он и произнес большинство своих самых кровожадных речей[418]. По воспоминаниям его жены, за все годы войны ему едва ли пришлось провести дома два месяца кряду[419].

Масштаб планов Комиссии по культуре и образованию прояснился 10 декабря 1936 г., когда местным «комитетам по чистке системы образования» были разосланы инструкции, составленные Вегасом Латапие и подписанные Пеманом, который даже не удосужился их прочитать. Там говорилось, что чистка должна включать как карательные, так и превентивные меры и что нельзя допускать никакой терпимости по отношению к «тем, кто отравил общественное мнение и несет основную ответственность за все преступления и настроения, которые встревожили мир и повергли в траур самые почтенные дома Испании». В тексте заявлялось, что все виновные в зверствах и бесчинствах «являются лишь духовными детьми профессоров и учителей, которые выпестовали поколения атеистов и анархистов в таких учреждениях, как Свободный институт образования»[420].

Прочитав наконец этот документ, Пеман обратился к Вегасу Латапие, который был одним из членов комиссии и в первое время, по сути, руководил ею. В этом очень показательном письме Пеман сетовал, что «с тех пор, как этот проклятый циркуляр заставил меня выглядеть Торквемадой этой инквизиции, слезы и мольбы Кадиса, Севильи и Кордовы доходят до меня каждый день». Он хотел сказать, что, взяв на себя роль руководителя комиссии, он растрачивал репутацию, которую создавал годами[421]. Пеман как будто не понимал, что цели комиссии полностью соответствуют его публичным заявлениям предыдущего десятилетия. Только после 1970 г. он почувствовал необходимость попытаться отмежеваться от этого проекта[422].

На самом деле, несмотря на непубличные жалобы Вегасу Латапие, что ему неловко за деятельность комиссии, на публике он ее яростно оправдывал. 18 марта 1937 г. в речи в Саламанке, транслировавшейся по Radio Nacional, он отмечал, что в этой войне «Испания сражается с тем, что не является Испанией». В таком крестовом походе против антииспанцев, по его мнению, «чистка среди интеллектуалов была не просто грубым уничтожением последствий, но крайне деликатной операцией, требующей использования железного кулака таким образом, чтобы спасти ту часть интеллектуальной жизни, которая окажется достойной искупления». Он в леденящих душу выражениях говорил о дилемме мятежников, столкнувшихся с «сортировкой человеческого материала». Другими словами, не говоря уже о евреях, масонах и марксистах, которые должны были быть уничтожены, ставился вопрос о том, достойны ли пощады какие-либо представители либеральной интеллигенции. У Пемана не было сомнений в том, что большинство из них заслужили самую суровую кару: «Вынося приговоры за акты государственной измены, состоящие в участии в еврейско-масонско-интернационалистском пакте, тем более когда в них виновны интеллектуалы, Новое государство будет неумолимым».

Из одного его ностальгического пассажа об оппозиции диктатуре Примо де Риверы становится ясно, какого рода интеллектуалов это могло коснуться. Он не смог сдержать негодования в адрес философа Мигеля де Унамуно, тем самым исподволь указывая, какие именно интеллектуалы должны подвергнуться чисткам. Он сослался на Hojas Libres – информационные листки, подпольно распространявшиеся Унамуно и другими находившимися в изгнании деятелями сопротивления диктатуре Примо де Риверы. Листки доставлялись в Испанию из Парижа и разоблачали коррупцию режима; это возмущало Пемана. Он громил «эти Hojas Libres, которые воплощали в себе всю мерзость литературных салонов и всю трусость подполья» так, словно режим Примо не был диктатурой[423]. Все это писалось уже после смерти Унамуно 31 декабря 1936 г., однако еще до кончины этого почтенного интеллектуала Пеман имел возможность стать свидетелем его поражения.

Пеман был участником печально известного собрания в Саламанкском университете, на котором, как говорят, Унамуно произнес свои знаменитые слова о военных успехах мятежников: «Вы победите, но вы не убедите». Пеман присутствовал там в качестве президента Комиссии по культуре и образованию и выступал последним, как раз перед скандальным вмешательством Мильяна Астрая. Это было длинное, со множеством повторений, напыщенное и пустое пережевывание клише о крестовом походе против антииспанцев. Он с гордостью начал с описания своей пропагандистской деятельности, снова сравнив себя со средневековым странствующим менестрелем:

Трудно, честно говоря, сейчас, в дни войны, которые мы переживаем, и тем более для такого человека, как я, который пребывает в ее центре, пересекая из конца в конец Испанию, выполняя обязанности патриотического шута, – трудно подготовить душу и дух, чтобы уделить достаточно внимания той теме, с которой нам нужно разобраться на этом собрании. Но, в конце концов, выступать здесь, на тыловом мероприятии, здесь, в Саламанкском университете, – это неотъемлемая часть крестового похода, в котором будет дана последняя битва, битва за мысль, за идеи, за дух. И приехать сюда, чтобы поговорить о делах старой Испании, – не означает покинуть боевые позиции, где проходит последняя линия обороны тех же вечных ценностей Испании, которые мы все собираемся защищать.

После его речи токсичная атмосфера в зале еще больше накалилась[424]. По свидетельству репортера ABC, когда Мильян Астрай выкрикнул «Muera la inteligencia!» – «Смерть интеллигенции!» – Пеман попытался замять неприятную ситуацию, воскликнув: «Нет-нет, давайте не будем говорить "смерть интеллигенции", а лучше скажем "смерть плохим интеллектуалам"»[425]. Годы спустя он отрицал, что произнес это, и утверждал, что таким образом уточнил свою мысль сам Мильян Астрай[426].

По завершении этого собрания в университете алькальдом (мэром) города Франсиско дель Валье Марином и гражданскими патрулями Саламанки (Guardias Cívicas de Salamanca) в честь Пемана был организован «банкет для своих». На ужин были приглашены все выступавшие на мероприятии, кроме Унамуно. Когда Пеман возвращался в свой отель, на улице его остановил Мильян Астрай, который обнял его. К восторгу множества зрителей, для которых Мильян и устроил это шоу, он отцепил свою медаль «За страдания во имя Отечества» (Medalla de Sufrimientos por la Patria) и вручил ее Пеману. Последний, в не меньшей мере понимая пропагандистский потенциал происходящего, поцеловал медаль, а затем вернул ее Мильяну[427]. Как мы еще увидим, Пеман навязчиво демонстрировал свое преклонение не только перед Франко, Кейпо де Льяно и Мильяном Астраем, но и перед Муссолини и Гитлером.

Жертвами работы комиссии стали около 16 000 учителей: в лучшем случае они потеряли работу, а в худшем – были отправлены в тюрьму или казнены. В официальном государственном вестнике Boletín Oficial del Estado сообщалось о бесчисленных случаях увольнения преподавателей университетов. Такие уведомления подписывались лично Пеманом как президентом Комиссии по культуре и образованию[428]. Трудно подсчитать, сколько учителей было расстреляно в результате массовых судебных процессов. Из анализа данных по нескольким провинциям можно сделать вывод, что их было несколько сотен. Например, в Леоне было казнено более 40 учителей, а в Бургосе и Сарагосе – не менее 30. Когда 1 февраля 1938 г. Франко сформировал свое первое правительство, комиссия была распущена и включена в состав только что созданного Министерства образования под руководством Педро Сайнса Родригеса. Хотя некоторые из казней состоялись еще до назначения Пемана, именно под его руководством чистки преподавательского состава были институционализированы; они продолжались еще и в 1940-х гг.[429] В практическом отношении Пеман почти не участвовал в повседневной работе комиссии. Главная роль тут отводилась Суньеру, который сменил его на посту президента в июне 1937 г. Позднее, несмотря на его уверения в том, что он был только членом комиссии, Пеман будет получать немалую пожизненную пенсию по должности, которая была, по сути, эквивалентна посту министра образования[430].

Что бы Пеман ни говорил позднее, он, несомненно, верил в то, что делала комиссия. В начале мая 1937 г. в речи перед школьными учителями в Саламанке он заявил:

Ничто в Испании не является светским, нейтральным или безразличным. Все либо сатанинское, либо божественно-религиозное… Поэтому привнесите в ваш школьный труд ощущение войны и даже ощущение себя ополченцем… Объясняйте детям значение Ярма и Стрел [эмблемы Фаланги], этих прекрасных, великолепных символов, которые говорят о гармоничном духе Новой Испании, жестком и авторитарном, как ярмо, но свободном и дерзком, как стрелы[431].

Позднее в том же году он посетил массовый митинг 12 000 фалангистов и 9000 студентов-карлистов в Бургосе, о котором с восторгом писал в своем дневнике как о «гитлеровской по духу великолепной картине». Однако он был расстроен, что две эти группы стояли порознь и в разных униформах: фалангисты были в голубых рубашках, а карлисты – в красных беретах. Он сетовал не только на отсутствие единства, но и на то, что Франко был плохим оратором; это означало, что ему никогда не стать настоящим фашистским лидером[432].

По мере того как Пеман продолжал свою пропагандистскую деятельность и работу в комиссии, его взгляды становились все радикальнее. В середине декабря 1936 г. он опубликовал типичную для себя подстрекательскую и расистскую статью. В ответ на упреки тех «недальновидных, кто шепотом подвергает сомнению целесообразность использования Франко мавританских наемников для спасения Испании», он комическим образом утверждал, что «они возвращаются в Испанию, чтобы выразить благодарность западной цивилизации и защитить ее». Это было элементом тщательно проработанной риторической конструкции, в рамках которой варварство Востока противостояло состоящему из Испании, Марокко, Португалии и Чили Западу, который, на его взгляд, «зародившись как по-настоящему испанское явление, приобрел глобальное измерение». К этой группе стран вскоре добавились фашистская Италия и нацистская Германия, которые недавно признали Испанию Франко. Чтобы ярко представить враждебное восточное варварство, он рисовал такую картину после битвы: «В час кроваво-красного заката я увидел мадридский парк Каса-де-Кампо, усеянный трупами русских, евреев и сенегальцев. Мир продолжает вращаться, а история повторяется: снова агрессия с Востока, снова варвары у ворот». Евреи, по его словам, больше не контролировали Республику со стороны и взялись за оружие в самой Испании[433].

Трудно поверить, что те, кто читал статьи Пемана или аплодировал его речам, могли на самом деле понимать все его риторические ухищрения. Он и сам их не всегда понимал. В своей речи в Сан-Себастьяне 21 января 1937 г. он говорил об «имперской универсальности дела восставших военных» и выкрикивал лозунги об «истинно испанской сути Нового образа мышления»[434]. Огромный корпус его текстов свидетельствует о его таланте в том, что по-испански называется «словесной беглостью» (fluidez verbal), но зачастую можно точнее описать как «словесный понос». Один критик назвал его «исключительно умным колумнистом, который знал, как в высшей мере очаровательным образом ничего не сказать»[435].

В декабре 1936 г. Пеман признался маркизу де Кинтанару, что работает над эпической поэмой о войне. Он писал ее, продвигаясь вместе с осаждавшими Мадрид колоннами, и читал офицерам отрывки из нее в штабах и опорных пунктах. Она будет опубликована как «Поэма о звере и ангеле». Это манихейская интерпретация процессов в испанской политике и обществе, а заодно один из главных антисемитских текстов, созданных в Испании. По выражению Герберта Саутворта, она стала лирическим переложением «Протоколов сионских мудрецов». В течение следующих месяцев Пеман несколько раз выступал с чтением чернового варианта этого произведения[436]. Отрывки из поэмы были фактически подстрекательством к насилию, основанным на унижении противника по расовому признаку – приеме, постоянно присутствующем в речах Пемана. В мае 1937 г. он провозгласил на Radio Nacional, что эта война ведется против «жирной еврейской и масонской Европы». Наряду с преклонением перед Франко, в его речах звучало оправдание насилия и разрушений: «Пламя Ируна, Герники, Лекейтии, Малаги или Баэны напоминает сжигание стерни, чтобы удобрить землю для нового урожая. Мы, дорогие соотечественники, получим землю чистой и выровненной, так что на ней можно будет заложить краеугольные камни империи»[437].

Движимый своей жаждой политического влияния, Пеман добровольно поучаствовал в роспуске им же созданных монархических групп «Испанское действие» и «Обновление Испании» с целью включения их в недавно созданную Франко единую партию «Испанская традиционалистская фаланга Хунт национально-синдикалистского наступления» (Falange Española Tradicionalista y de las Juntas Ofensivas Nacional-Sindicalistas, ФЕТ и ХОНС, она же Фаланга), представлявшую из себя неуклюжую комбинацию Фаланги, карлистов и всех остальных правых групп. Пеман и его двоюродный брат Хулиан Пемартин выступили в качестве посредников между карлистами и Фалангой. Как и со многими другими фактами, касающимися его карьеры того периода, позднее он отрицал свои связи с Фалангой, проявляя при этом виртуозное владение софистикой и выдвигая порой смехотворные и нелепые аргументы. Он отрицал, что играл в этом слиянии какую-либо роль, и утверждал, что просто смирился с тем, что ему навязывали сверху[438]. Это, опять же, неправда. 13 сентября 1936 г. он рассказывал своему другому двоюродному брату и давнему соратнику Хосе Пемартину, что, по его убеждению, все силы, борющиеся с Республикой, должны объединиться внутри Фаланги и что он уже говорил Франко, что тот должен настоять на таком объединении[439]. 8 мая 1937 г. секретарь недавно созданной политической хунты, капитан Ладислао Лопес Басса, направил Пеману как президенту «Испанского действия» не содержащее каких-либо угроз приглашение стать частью ФЕТ и ХОНС. Пеман без промедления отослал ему «наш восторженно утвердительный ответ» и заявил, что члены «Испанского действия» войдут в объединенную единую партию «с огромной радостью и гордостью»[440]. 16 мая он во главе делегации «Испанского действия» отправился в Саламанку, чтобы верноподданнически выразить Франко свое намерение влиться в новую единую партию. Несколько месяцев спустя он был за это вознагражден, став одним из пяти членов Национального совета (Consejo Nacional) ФЕТ и ХОНС, франкистской копии Большого фашистского совета Муссолини (Gran Consiglio del Fascismo). Он принял эту высокую почесть, наверняка зная, что она не потребует от него никаких усилий[441].

В апреле 1938 г. роскошное издание «Поэмы о звере и ангеле» было опубликовано журналом Jerarquía, который редактировал священник-фалангист Фермин Исурдьяга[442]. На самом деле Пеман презирал Исурдьягу и его последователей за то, что их фашизм слишком далеко отходил от католической доктрины. В записи в своем дневнике от 18 октября 1937 г. Пеман назвал их «водянистой, неопределенной и нарциссической группой»[443]. Тем не менее он был не против, чтобы Исурдьяга издал его поэму. В его творении гражданская война между демократической Республикой и мятежными военными изображалась как битва между Сатаной и Богом, который избрал Испанию последней защитницей западной цивилизации от «красного и семитского востока». Об этой эпической борьбе там повествует Ангел апокалипсиса. Опираясь на «Протоколы сионских мудрецов», Пеман обвинял евреев и масонские ложи во всех бедах не только Испании, но и всего мира. Прячась за риторической маской науки и свободы, зверь принимает на земле образ «сионского мудреца», орудиями которого становятся масонская ложа и синагога. Целью обеих, по мнению Пемана, было уничтожение католической Испании. «Сионский мудрец» проклинает и землю, и Крест:

Масонская ложа и синагога дают бой, насылая двойное проклятие. Во-первых, они проклинают землю, которую еврей ненавидит и угнетает, потому что любит только то богатство, которое можно унести с собой, как и подобает ему в его бытности вечного странника. Во-вторых, они проклинают Крест, предмет безбожной ненависти его расы.

Как следует из «пояснения» Пемана, сионский мудрец проклинает землю из зависти: «Раз мой лишенный корней странствующий народ не имеет собственной земли, я проклинаю всю землю»[444].

Эта предполагаемая двойная угроза была завуалированной отсылкой к аграрным реформам Республики и отделению католической церкви от государства. Как землевладелец и набожный католик, Пеман был возмущен этими мерами Второй Республики, которые он считал происками евреев: «Коварный враг, змей, который стиснул горло Испании и выжимает все соки из ее тела, – это Синагога, оккультная сила». Словом «синагога» антисемиты обозначали все, что связано с левыми[445]. Другие очевидные для современников аллюзии намекали на то, что убийство Кальво Сотело стало результатом заговора евреев, масонов и транснациональных корпораций, таких как Shell и ITT, якобы желавших отомстить ему за противодействие планам международного еврейского капитала и попытки национализировать нефтедобычу и телефонную связь в Испании. Пеман либо не знал, либо предпочел проигнорировать тот факт, что компания Texaco поставляла франкистам необходимое им топливо в кредит[446]. Он был не только антисемитом, но и женоненавистником. В сцене осады Алькасара он писал о «зверином реве тысячи пьяных от безумия мужчин и тысячи грязных шлюх в неистовстве голодного, лишенного любви секса»[447].

На протяжении 1938 и 1939 гг. Пеман рассылал свою поэму видным фигурам режима, а также Альфонсо XIII. Однако после 1945-го он перестал ее упоминать и приложил все усилия, чтобы исключить ее из своей библиографии[448]. Уже даже в 1939 г. он утверждал, что антисемитизм в «Поэме о звере и ангеле» не вызван расовой ненавистью[449]. Но стереотипные описания в поэме сионских мудрецов с «вороньими носами» и «козлиными бородами» говорят об обратном: «Склонившись над картой Испании, сто крючковатых вороньих носов и сто козлиных бород замышляют раздел Испании, второй Ризы Господней»[450]. Расовая ненависть сквозит и в его злонамеренной фантазии на тему визита депутата-социалистки Маргариты Нелькен в осажденный толедский Алькасар в августе 1936 г.:

Тем же вечером на фоне кроваво-красных сумерек вырисовывается светловолосая Валькирия с развевающимися по ветру волосами. Она наполняет воздух злобой. «На камнях Алькасара, – кричит она, – наши ополченцы будут возлежать с вашими женщинами». Окровавленные ногти ее накрашенных рук оскверняют безмятежный вечер и сладкие поля Толедо, полные золотых пчел. Будь ты проклята, еврейская женщина, мать ублюдка. Имя твое – Маргарита! Имя цветка и дух гиены![451]

Существуют фотографии Пемана на «сладких полях Толедо», где он осматривает трупы республиканцев вместе с главой толедского отделения Фаланги Пепе Сайнсом Нотнагелем[452].

В конце мая и начале июня 1938 г. Пеман и Мильян Астрай вместе посетили Италию, чтобы принять участие в грандиозной демонстрации итало-испанской солидарности. Там Мильян Астрай, которому нравилось думать, что он похож на итальянского поэта-авантюриста Габриэле Д’Аннунцио, спросил Пемана: «Правда ли, что я похож на Д’Аннунцио?» Никогда не встречавший Д’Аннунцио Пеман ответил: «Я не сомневаюсь, что ваша похожая на ренессансный купол лысина и ваш единственный глаз обеспечивают определенное внешнее сходство»[453]. На митинге, где Муссолини выступал перед 150 000 чернорубашечников, Пемана и Мильяна Астрая поставили по обе стороны от дуче. В своей речи Пеман, которого представили посланником «новой фашистской Испании», выражал восторг по поводу растущей мощи фашизма: «Мы на пути к фашистскому миру, наследующему Pax Romana». Их обоих сфотографировали стоящими по стойке смирно в фалангистской форме, с поднятой в фашистском приветствии правой рукой[454]. Пеман был настолько заворожен дуче и дисциплинированностью марширующих фашистов, что по возвращении в Испанию создал полный обожания портрет итальянского лидера в статье под названием «Из первых уст». После этого он по дипломатическим каналам попросил дуче прислать ему фотографию с автографом[455]. Свое преклонение он выразил в «Поэме о звере и ангеле», где писал о «римском орле» так: «Ясный и полубожественный взгляд Цезаря, череп, круглый как стальной шлем, и рельефные губы, бросающие вызов Судьбе»[456].

Все еще под впечатлением от встречи с Муссолини, на огромном митинге в Севилье 18 июля 1938 г., посвященном второй годовщине военного восстания, он начал свою длинную речь с обращения к аудитории как к «товарищам по Фаланге». Затем он пустился в пылкое оправдание существования ФЕТ и ХОНС, хотя это полностью противоречило его прежним воззрениям на достоинства наследственной монархии. В своем выступлении он восхвалял немецкий нацизм и итальянский фашизм как «движения, родственные нашему». По его словам, единая партия, «эта фашистская формула» – единственный способ сплотить общество с теми, кто пребывает у власти. Перечисляя исторические прецеденты, он не забыл и рабовладельческие общества Афин и Спарты. Он называл генерального секретаря ФЕТ и ХОНС «нашим секретарем» и хвалил Кейпо де Льяно за «справедливость» в осуществлении «казней тех, кто отравляет умы трудящихся». Он закончил тем, что с гордостью призвал своих «товарищей всех как один» помнить, что он «член Национального совета, но прежде всего – поэт в рядах Фаланги, который любит Испанию и хочет для нее славного будущего»[457].

Он, вероятно, не осознавал всех противоречий своего панегирика, который был плодом скорее когнитивного диссонанса, чем явного лицемерия. Бывших товарищей Пемана по «Испанскому действию» «его фалангистские капризы» к тому моменту раздражали до такой степени, что они начали от него отдаляться. Однако эта речь была настолько неистовой в своем фалангистском энтузиазме, что самые уважаемые монархисты, такие как Эухенио Вегас Латапие и Хорхе Вигон, написали ему полные яростных упреков письма. Их особенно возмутила метафора, описывающая то, как Франко объединил различные силы в составе ФЕТ и ХОНС; Пеман представил каудильо как резчика по дереву, который, завершив работу, подметает оставшиеся опилки. Если письмо Вигона было ироничным, то Вегас Латапие в своем послании подверг Пемана резкой и беспощадной критике за то, что он отказался от идеалов «Испанского действия», чтобы присоединиться к любителям синекур и других привилегий Фаланги. Было там и едва прикрытое обвинение в трусости, поскольку, в отличие от Вегаса, Пеман не сражался на фронте. Вегас с Пеманом остались друзьями, но прежней сердечности между ними уже не было. В мемуарах Вегаса он выведен обаятельным эгоистом, которого интересует только собственный успех[458].

В опубликованной в 1967 г. статье, говоря об одной из своих многочисленных фотографий в форме фалангиста, Пеман беззаботно заявлял: «Я никогда официально не был членом какой-либо политической партии или группы, кроме Патриотического союза, куда меня привел Мигель Примо де Ривера, который сказал, что эта организация не имеет отношения к политике». То, что он был членом Национального совета и носил фалангистские знаки различия, не имело, по его словам, никакого значения и было пустой формальностью[459]. Он забыл, какое удовольствие приносило ему даваемое этим ощущение превосходства. Например, 27 января 1939 г. он, член Национального совета, принимал в Кадисе большой парад в честь падения Барселоны в синей рубашке фалангиста и красном берете карлиста. Выступая перед собравшимися, он триумфально заявил, что победы Франко стали унижением для всех демократий планеты[460]. В своих статьях того времени он относил каталанский и баскский языки к малозначительным диалектам испанского языка; при этом он выражал свои мысли теми же словами, что и в годы отличавшейся яростной антикаталонской направленностью диктатуры Примо де Риверы[461].

Разумеется, он хотел усидеть на двух стульях. В той же статье он восхвалял фалангизм как «залог энтузиазма и призыв к социальной справедливости». Он не скрывал, что за несколько лет до того принял участие в мероприятии в Кадисе, где пел гимн фалангистов Cara al Sol, вытянув руку в фашистском приветствии. Но, как всегда, имея в виду международное общественное мнение, особенно в свете того, что Испания в тот момент пыталась добиться принятия в Европейское экономическое сообщество, он признавал, что «сохранение приветствия, гимна и формы, которые, возможно, уже устарели, противоречит интересам Отечества». На одной странице с его статьей стояла реклама слабительного для страдающих запорами – надо полагать, непреднамеренно и без всякой иронии[462].

Вскоре после выхода «Поэмы о звере и ангеле» Пеман получил от своего друга Педро Сайнса Родригеса, теперь уже министра образования, предложение написать официальную историю Испании для детей. Она была выпущена в сентябре 1939 г. с елейным посвящением Франко и стала обязательным школьным пособием – иными словами, очень доходным проектом. Центральной темой этой книги, как и его фронтовых речей военного времени, был вечный крестовый поход против врагов Испании. В первом томе, который охватывал период с древнейших времен до 1504 г., противниками цивилизации были арабы и евреи. Как ни странно, он описывал их как единую силу. Пеман презирал и тех и других. Достижения арабской цивилизации он называл лакировкой, скрывающей дикость и варварство, а единственным движущим евреями чувством была для него ненависть к Испании и христианству:

Евреи являлись в Испании настоящими шпионами и политическими заговорщиками, которые жили в тайном союзе с маврами и на которых полагались турки… Они были организованы в державшиеся на интригах и конспирации секретные общества, где ими замышлялись ужасные преступления[463].

В его описании Инквизиция выглядела благодетельным учреждением, благодаря которому Испанию удалось очистить от евреев. В слабой попытке провести различие между Испанией и Третьим рейхом Пеман утверждал, что изгнание евреев было вызвано «высшими религиозными и патриотическими соображениями, а не какой-либо расовой ненавистью». Залогом отвоевания Испании у мусульман была неприступность Севильи и Кордовы, для чего требовалось «очищение их от евреев»[464]. Во втором томе место арабов и евреев как злейших врагов Испании занимают протестантизм и масонство[465]. Типичным примером его предвзятой манеры может послужить описание сложного процесса демонтажа феодальной системы через снятие ограничений на отчуждение земель, принадлежащих церкви и аристократам. Либеральному премьер-министру с еврейскими корнями Хуану де Диосу Альваресу Мендисабалю не удалось с помощью экспроприации и последующей продажи владений религиозных орденов решить финансовые проблемы, возникшие у короны после карлистских войн 1830-х гг., и заложить основу для будущего процветания Испании благодаря формированию самодостаточного мелкого крестьянства. Вместо этого конфискованные земли продавались на аукционах огромными лотами и потому были абсолютно недоступны даже для уже существовавших на тот момент мелких землевладельцев. Но для Пемана Мендисабаль был просто еврейским вором и революционером, проводившим несколько непоследовательные меры по обогащению буржуазии[466]. Автор такого абсолютно манихейского толкования истории и к тому же главный проповедник идеи конфликта Испании с анти-Испанией на старости лет высмеивал эту же идею, давая понять, что все дело тут в «республиканском взгляде» на прошлое, делящем всех действующих лиц на хороших и плохих[467].

В конце марта 1939 г. Пеман находился в штабе генерала Солчаги. 28 числа он вместе с передовыми отрядами Франко вошел в Мадрид и сообщил всей стране об этой победе из студии захваченной «пятой колонной» радиостанции Unión. В его далеком от реальности рассказе говорилось о рыцарском отношении наступающих войск к пленным республиканцам, тогда как анархисты осуждались за разграбление домов его друзей. По его словам, ситуация в городе полностью нормализовалась за двое суток[468]. Много лет спустя он написал еще более слащавый текст о тех днях, в котором ничего не говорилось о развязанных в Мадриде репрессиях и восхвалялось то, что он называл «возвращением к нормальности»[469]. 17 июля его роль в войне была отмечена масштабной церемонией, в рамках которой столицы всех провинций прислали ему пергаментные грамоты с изображением прославленного местного пейзажа или исторического памятника. С ложной скромностью он подвел там итог того, что он сделал «для Бога и Отечества»: «Служа им, я прошел Испанию с севера на юг и с востока на запад; я обнял испанскую землю, как нетерпеливый жених, и на этой земле внес в войну и свой малый вклад»[470].

В книге, написанной примерно в это же время, Пеман заявлял о своей приверженности фашизму. В оправдание он приводил странный аргумент: испанский вариант фашизма был явлением религиозным. Однако это не мешало ему восхвалять Гитлера и Муссолини[471]. В 1940 г. он создал подобострастный портрет Франко, который до сих пор размещен на веб-сайте Национального фонда Франсиско Франко (Fundación Nacional Francisco Franco). Он писал о каудильо как о фигуре, ниспосланной Провидением для «выполнения Божьего дела», и восхвалял его «абсолютный и безупречный аскетизм». Если такое изображение глубоко коррумпированного лидера еще можно извинить неведением, то для его описания военных успехов каудильо и последующих репрессий подходящее объяснение найти непросто:

Он умел точно отмерять прощение, наказание и наставление… Мы никогда не сможем до конца выразить свою благодарность каудильо за ту полную беспристрастность и спокойствие, с которыми он вершил свое трудное дело по поддержанию равновесия. Он был великолепным, бесконечно надежным хирургом, старавшимся выполнить свою работу, но не забывавшим и об анестезии. Он занял зону красных, как будто лаская ее: сохраняя жизни и сводя бомбардировки к минимуму[472].

Неизменно забывчивый Пеман явно не помнил и свое выступление на Radio Castilla 8 декабря, в котором он описывал, как с холма Серро-де-лос-Анхелес наблюдал пламя, вздымавшееся над крышами Мадрида: «Артиллерия и авиация националистов, прежде чем взять Мадрид, сначала очищают его»[473]. Более того, произнося хвалебные речи Франко и отдавая при этом дань уважения Кальво Сотело, он словно не замечал, что похвала диктатуре и поддержка наследственной монархии несовместимы. Это можно объяснить лишь его наивностью, достаточной для веры в то, что Франко просто готовил почву для реставрации.

Поразительно, но позже Пеман утверждал, что никогда не заходил слишком далеко в своем восхищении Франко[474]. И снова его подводила память. Примерно в то время, когда он сочинял свой панегирик Франко, каудильо выделил значительные государственные средства на покупку технологии производства воображаемого синтетического бензина, которую ему обещал австрийский вор и мошенник Альберт фон Филек. Франко верил, что Филек отказался от выгоднейших предложений на свое изобретение от разных стран и предложил его каудильо просто из личной преданности. В конце концов, после проведения надлежащих испытаний, мошенничество было раскрыто, и Филек был заключен в тюрьму[475]. Позднее Пеман дал этому эпизоду такое нелепое объяснение: «Я уверен, что Франко никогда не верил в волшебный бензин. Но ему не хотелось разоблачать этот миф, чтобы кто-нибудь не попался в ловушку»[476].

Под влиянием первых успехов Третьего рейха склонность Движения (Movimiento) – как стали называть Испанскую традиционалистскую фалангу Хунт национально-синдикалистского наступления – к фашизму стала проявляться ярче. Это беспокоило Пемана только потому, что, как ему казалось, мешало последующему восстановлению монархии. Безусловно, на его антисемитский энтузиазм это никак не повлияло. Конфликт разразился в 1940 г., когда Пеман прочел в Юридической академии цикл лекций, посвященный жизни Кальво Сотело. В заключительной лекции 13 июля он заявил, что вдохновителем Движения был именно его герой, а это опосредованно принижало роль Хосе Антонио Примо де Риверы, которого он похвалил за благородное происхождение, поэтический дар и профессиональные достижения[477]. Сразу после мероприятия Мигель Примо де Ривера (брат Хосе Антонио) подошел поздравить Пемана. На следующий день Пеман уехал поездом в Кадис. Вечером того же дня фалангист на служебном автомобиле передал ему написанное в крайне агрессивном тоне письмо Мигеля Примо де Риверы, где тот называл его «врагом режима» и обвинял в ненависти к Хосе Антонио. В письме говорилось, что, если Пеман станет это отрицать, он «окажется не только обманщиком, но и трусом». Получив от консьержа дома Пемана известие, что тот отправился в Кадис, Примо де Ривера приписал: «Я сожалею, что из-за этого не смогу выполнить свое решение дать вам пощечину, но я сделаю это в следующий раз, когда вас увижу». Упоминание о пощечине означало вызов на дуэль. Судя по всему, письмо было написано по просьбе Рамона Серрано Суньера, который обиделся, потому что посчитал, что лекция Пемана принижала роль его друга Хосе Антонио и вообще Фаланги[478].

В первый момент Пеман решил попробовать объяснить Мигелю Примо де Ривере, что он неправильно понял его лекцию. Однако, составив к 16 июля ответ в примирительном тоне, он так и не отправил его, так как обнаружил, что многочисленные копии письма Примо де Риверы уже разошлись среди франкистов. Придя в крайнюю тревогу и возмущение, Пеман посоветовался со своим другом, военным министром генералом Варелой. Варела предложил ему ехать в Мадрид и взять своими секундантами в по-видимому неизбежной дуэли их общего друга, генерала-карлиста Рикардо Раду, и заместителя самого Варелы генерала Камило Алонсо Вегу, близкого друга Франко. Мигель Примо де Ривера назвал своими секундантами двух фалангистов, писателя Мануэля Халькона и гражданского губернатора Кадиса Мануэля Мора Фигероа. Ситуация была достойной венской оперетты, так как все они – и Пеман, и его противник, и их четыре секунданта – были друзьями. Более того, Пеман через Хорхе Вигона отправил текст своей лекции Франко, и тот, в отличие от Серрано, никакого беспокойства не проявил, ведь Пеман в своей речи, по сути, объявил его монархом, поскольку предположил, что на смену ему может прийти только король: «Сегодня в Испании единое командование, монархия в самом точном смысле этого слова». Соответственно, Франко поручил Алонсо Веге уладить этот вопрос без шума. Халькон, Рада и Алонсо Вега легко убедили не особо противившегося им Мигеля Примо де Риверу отозвать свой вызов[479]. Тем не менее несколько дней после этого Пеман оставался в своем доме в Кадисе под защитой полиции. В конце концов несостоявшиеся дуэлянты обменялись дружескими письмами и помирились[480].

Дальнейшие события прояснили роль Серрано Суньера в этом деле. 23 июля 1940 г. угрюмый министр образования Хосе Ибаньес Мартин отстранил Пемана от должности директора Королевской академии испанского языка (Real Academia Española). В течение почти двух лет, до мая 1942 г., прессе было указано его не упоминать, и ему было запрещено писать в ABC. Серрано Суньер добился и того, чтобы его не переизбрали в Национальный совет Фаланги. В качестве реакции Пеман отправился в лекционный тур по испаноязычной Америке. (В конечном итоге он был восстановлен в академии в октябре 1944 г.)[481] Вражда между Пеманом и Серрано Суньером вскоре обострилась. Накануне своего падения в сентябре 1942 г. Серрано Суньер ощущал сильное противодействие со стороны старших генералов. На частном банкете в честь награждения высокой военной наградой одного из их друзей вслед за Камило Алонсо Вегой выступил Пеман, который исподволь намекнул, что Серрано Суньер сосредоточил в своих руках слишком много полномочий: «Мир, установленный солдатом, должен и управляться этим солдатом». Аудитория из офицеров и монархистов громко приветствовала его слова. Слухи, конечно же, дошли до Серрано, который убедил Франко, что Пеман произнес подрывную речь с призывами к восстанию. Излишне говорить, что последующее расследование доказало невиновность Пемана[482].

За шесть недель до своей смерти в Риме 28 февраля 1941 г. Альфонсо XIII отрекся от престола в пользу своего сына дона Хуана. Почти сразу же Вегас Латапие и Пеман начали усердно работать над реставрацией монархии. 22 февраля Вегас написал дону Хуану письмо с призывом назначить секретаря и членов совета. Среди имен, которые он предложил в качестве последних, было и имя Пемана. Позднее Пеман получил должность главы тайного совета (Consejo Privado), в который наряду с другими входили Сайнс Родригес и Хиль-Роблес[483].

Немецкое вторжение в СССР в июне 1941 г. привело Пемана в восторг, но после Сталинграда он начал сомневаться в победе Третьего рейха. Тем не менее постепенно переписывать историю своего восхищения Гитлером он начал только гораздо позднее. Схожим образом, хотя он и испытывал некоторую неловкость, видя, что Франко не реставрирует монархию, он не спешил связываться с противниками каудильо из числа монархистов и оставался подобострастно преданным властям, от которых получал солидную министерскую пенсию. Все изменилось после поражения Третьего рейха в мае 1945 г.[484] Он начал постепенно дистанцироваться от франкистского режима, который все еще был к нему весьма щедр. В феврале того года Франко назначил его прокурадором (procurador) в свой псевдопарламент, который он сфабриковал за два года до того, чтобы заслужить расположение западных союзников по антигитлеровской коалиции. Треть членов этих кортесов напрямую назначалась генералиссимусом.

Изменение настроя Пемана было отражением перемен в политике Франко. Его двуличие и цинизм не уступали цинизму его покровителя. Ориентируясь на западных союзников, Франко начал уделять меньше внимания Фаланге и немного больше – характерному для режима глубоко консервативному варианту христианской демократии. Во внешнем мире страну теперь представлял новый министр иностранных дел, консервативный католик Альберто Мартин Артахо. Франко по-прежнему жестко контролировал внешнюю политику, но использовал Мартина Артахо как приемлемое для иностранцев лицо режима. Артахо рассказывал Пеману, что как минимум по часу каждый день разговаривает по телефону с Франко, причем пользуется специальными наушниками, чтобы руки оставались свободными для конспектирования. Пеман жестко формулировал в своем дневнике: «Франко диктует международную политику, а Артахо – министр-стенографист»[485].

Когда в феврале 1946 г. дон Хуан де Бурбон обосновался на модном португальском курорте Эшторил неподалеку от Лиссабона, Пеман был одним из 458 лиц, направивших ему коллективное приветственное письмо, известное как el Saluda. Все они были видными представителями элиты франкистской Испании. Вне себя от ярости Франко заявил своему кабинету: «Это объявление войны… Их нужно раздавить, как червей». Воспринимая это письмо как масонский заговор, он объявил, что без суда посадит всех подписавших его в тюрьму. Когда его убедили не делать этого, он прошелся по списку подписавших, назначая им подходящие наказания, начиная с изъятия паспортов и заканчивая налоговыми проверками или увольнением с должности. Пемана среди наказанных не оказалось. Его преданность Франко не вызывала сомнений. Более того, он написал увертливо-льстивое письмо секретарю кабинета Франко (по сути, его заместителю) Луису Карреро Бланко, в котором ему удалось подчеркнуть, что его преданность Франко никоим образом не страдает из-за его приверженности монархии. Он выражал там свое «восхищение и привязанность к генералу, который выиграл войну и которому Испания так многим обязана». Его позицию можно было бы резюмировать так: «Нет Франко без короля; нет короля без Франко»[486]. В отличие от своих друзей Эухенио Вегаса Латапие, Педро Сайнса Родригеса и маркиза де Кинтанары, он не был отправлен в изгнание.

После Второй мировой войны Пеман сосредоточился на литературной работе; он писал пьесы и газетные колонки. Его основная политическая деятельность, которая не относится к теме этой главы, была направлена на реставрацию монархии. Все, что он делал в этом контексте, аккуратно укладывалось в рамки его громогласно провозглашаемой лояльности Франко и его режиму. Те характеристики режима, от которых сам Франко стремился избавиться, Пеман приписывал Фаланге, с которой он сам когда-то так тесно себя отождествлял[487]. Он был достаточно умен, чтобы видеть, что все меняется, и достаточно циничен, чтобы не выражать свои взгляды за пределами личного дневника. 15 декабря 1946 г. он обедал с Мартином Артахо, который сказал ему, что на самом деле Франко верит в Фалангу и относится к министрам-фалангистам как к членам своей семьи. Пеман записал в своем дневнике:

Боже мой, если бы мне сказали, что у Франко есть любовница, это бы меня удивило и огорчило, но все еще хуже: у него есть «убеждения». Я всегда думал, что у него их нет, потому что отсутствие таковых было условием той непринужденной, ледяной ловкости, которая лежала в основе его величайших успехов – его умения все просчитывать, холодности и неблагодарности[488].

К началу 1950-х гг. он вернулся к своему обычному – но теперь уже неохотному – восхищению Франко; он писал о непревзойденном мастерстве, с которым каудильо натравливал различные фракции режима одну на другую[489]. В 1957-м он был назначен президентом Совета дона Хуана. По мере того как он осознавал, что Франко не собирался назначать дона Хуана своим преемником, он все чаще испытывал разочарование, хотя и выражал его только в своем дневнике. 14 октября 1958 г. он записывал: «Франко управляет легковым автомобилем Испании так, как будто это тяжелый грузовик, то есть с галисийской злобой и прямотой пехотного генерала»[490].

В апреле 1970 г. он по просьбе нескольких друзей – Хосепа Бенета, Альберта Манента, Хорди Пухоля и Сальвадора Касановаса – опубликовал в ABC колонку в защиту каталанского языка. Это было ответом Адольфо Муньосу Алонсо, который в ходе дебатов об образовательной реформе заявил о «вирусе» региональных языков. Хотя оскорбительное замечание Муньоса Алонсо было удалено из отчета о заседании, оно вызвало скандал[491]. Колонка Пемана была далека от яростного антикаталонизма его статей 1930-х гг. Что важно, он как бы атаковал Муньоса Алонсо как фалангиста. Выступление в защиту каталанского языка говорило и о гибкости его памяти, и о его способности меняться в ногу со временем. В конце концов, в воздухе повеяло переменами.

Все эти долгие годы, пока Пеман освобождался от своих прежних крайне правых взглядов, он, казалось, жил по принципу, который сам сформулировал в 1920-е гг. Обращаясь к тем, кто испытывал неловкость и опасался прослыть перебежчиком, бросив прежние монархические партии ради вступления в Патриотический союз, он тогда заявлял: «Всем испанцам, которых сдерживает предрассудок о "смене рубашки", я напоминаю, что сменить рубашку, если она запачкалась или порвалась, логично, гигиенично и даже благородно»[492]. Примечательно, что в своих опубликованных в 1976 г. мемуарах Пеман, который в 1920-е занимал многочисленные политические должности в Патриотическом союзе и Национальной ассамблее, в 1930-е был главой Национального монархического союза, депутатом парламента и президентом «Испанского действия», а во время гражданской войны занимал министерскую должность в первом правительстве Франко и был членом Национального совета Фаланги, смог заявить, что у него «отсутствовало какое-либо деятельное политическое призвание». Он словно считал, что со смертью Франко его собственное франкистское прошлое оказалось вычеркнуто из истории. С той же неспособностью к самоанализу – или лживостью – он мог утверждать, что на встрече с Франко, в результате которой он получил роль странствующего пропагандиста мятежников и фактически министра образования, его утешала мысль, «что Франко знал об отсутствии у меня амбиций и даже интереса к политике»[493].

Пеман умер в Кадисе 9 июля 1981 г. Со временем его внешность изменилась; вместо фанатика-фалангиста с типичными для людей этого рода усами он все больше напоминал похожего на сову священника. До самой смерти он сохранял глубокое восхищение Франко[494]. Но вопреки впечатлению, которое складывается из приведенных в его книге описаний встреч с диктатором, это восхищение было далеко не взаимным. В своих застольных беседах Франко много раз жаловался на злой язык Пемана и его лживость. При этом стоит учитывать, что Франко вообще не был склонен высоко отзываться о ком-либо, кроме, возможно, Гитлера и Муссолини[495]. В последние годы постепенно нарастает осознание темных сторон личности Пемана и его роли в гражданской войне, так что власти попытались переименовать улицы, названные в его честь в городах по всей Испании. В Хересе эти усилия увенчались успехом лишь частично: улица Хосе Марии Пемана была переименована в улицу поэта Хосе Марии Пемана[496].