Пусть говорят, что хотят. Я никогда не разделял мнений Артюра Кравана, а если такое и могло произойти, то это лишь случайное совпадение. Его деятельность, в массе своей, категорически противоречила моим убеждениям, но всё-таки стоит отдать должное его смелости. Она не может не вызывать уважения. В конце концов, будучи бунтарём до мозга костей, открыто презирающим революционные структуры, в которых личное призвано служить общественному, Краван сумел-таки умереть во имя собственного чистого эгоизма.

<…>

Он выдавал себя за ирландца и племянника Оскара Уайльда. В этом наш бунтарь дал слабину, ибо ему бы следовало не признавать никаких семейных связей вообще и уж тем более отказаться от литературного родства. Но на поверку Артюр Краван оказался, сам того не желая, насквозь пропитан литературой. Причём о гражданском состоянии этого чудака не было известно ровным счётом ничего. Никому, даже жандармам. О паспортах в те времена речь не шла.

<…>

Я умею различать в темноте туманы минувших лет и могу с лёгкостью разогнать пафосное столпотворение призраков: мне вспоминаются публичные выступления Артюра Кравана. На склонах Монмартра, в Серкль де ля Биш. Правит бал Луи де Гонзаг Фрик[222]: напряжённый, бледный, гладко выбритый, ремень туго затянут, под бровью зажат монокль – правитель без полномочий. Появляется Артюр Краван – доморощенный литератор и – как он утверждает – профессиональный боксёр, хоть и не очень понятно, на каком таком ринге он выступал – впрочем, возражать Кравану в чём-то одном значит отвергать его целиком и полностью.

Артюр Краван вещает. Он выражает презрение к художникам как к виду. Ударами дубинки по столу он призывает к молчанию, хотя тишина и так стоит гробовая. Артюр Краван досадует, что великие поэты не поумирали в тридцать лет от холеры (подожди ещё, Краван, война не за горами). Преждевременная смерть, мол, избавила бы их от ничтожного существования.

<…>

Был ли Артюр Краван замешан в некой сомнительной пропагандистской афере? Или ещё в чём-нибудь? Нам этого не узнать. В любом случае если проследить за событиями в прессе янки и в новостях, дошедших до Европы, то выясняется, что он связался с какой-то незаконной группировкой. Эта банда беглых мошенников околачивалась на границе Мексики и Соединённых Штатов, у реки. Скорее всего, у Рио-Гранде. Там произошла стычка с полицией. Вестерн!.. Полицейские вскочили на коней, бандиты попрятались – впрочем, не слишком удачно – под теми самыми кактусами, из которых делают крепчайший спиртной напиток… Угрозы… Ядрёные проклятия в ответ. Артюр Краван в тот момент, должно быть, превзошёл себя: английский язык тому способствует. Погоня… Отступление к реке… Огонь! Точно не могу сказать: то ли Артюра настигли добротные пули какого-нибудь «кольта фронтиера» с вмонтированным «двигателем прогресса», то ли непревзойдённого атлета победила река. Как бы то ни было, эта река его и поглотила[223].

Во Франции осталась вдова Артюра Кравана[224]. Мы виделись с ней мельком – а может, и не виделись вовсе – на Монпарнасе. Познакомился я с ней намного позже. Естественно, она со мной заговорила. Много ли я о ней узнал? То была скромная вдова, женщина с достоинством. Как говорится, она начала новую жизнь; что ж, здравое решение. Расспросами ей, по крайней мере, никто не докучал.