– С Джеком Джонсоном у нас состоялся поединок весенним днём 1916 года, – рассказывает Артюр Краван. – Матч проходил на арене для боя быков в Испании[214], в Барселоне, и продолжался семь раундов.

– Какое впечатление произвёл на Вас Ваш противник? – спросил я Кравана. Далее я привожу почти полностью его слова.

– Он славный малый, – начал Краван. – У него есть все необходимые борцовские качества, кроме, собственно, удара. Я знаю, что в этой стране принято считать, что удар у него великолепный, но я с ним дрался, и это, скажу я Вам, неправда. С физической точки зрения у него есть всё: молниеносная скорость, правильный подход, и к тому же он невероятно умён. Не каждый боксёр даже в наилегчайшем весе способен на такое[215] – мне неоднократно доводилось видеть, как он водит за нос легковесников, оставляя их далеко позади. В общем, он удивительный, но удар у него не самый чистый и уж точно не такой, как у Сэма Лэнгфорда[216]. Поджарый паренёк должен бить остро, резко, а у Джонсона удары получаются округлыми, ватными. И когда он бьёт, кажется, что перчатка у него на несколько унций тяжелее, чем на самом деле.

Во время боя с ним я обнаружил, что обойти его левую руку почти невозможно, особенно учитывая, что у него превосходная выдержка. Один раз он целился мне в живот и опоздал буквально на долю секунды. Его великолепный удар пришёлся мне на локоть. Он засмеялся, и я уверен, что и я засмеялся ему в ответ… Я знал, что потерплю поражение, хотя надо сказать, что и перчатки-то я к тому времени почти два года не надевал.

Джонсон же тренируется каждый божий день. А когда он готовится к бою, то хочет показать всем, как добросовестно относится к тренировкам, и разгуливает по улицам с тростью, укутавшись в несколько фуфаек. Частенько следом за ним ходит человек, делая вид, что не поспевает за его шагом.

– А как он держится на ринге? – спросил я.

Краван встал со стула и принялся объяснять:

– Левая у него немного свисает, и как раз этой рукой он работает чаще всего, опираясь при этом на правую ногу. В основном он держит оборону.

Джонсон немного выскочка. В Барселоне он как-то накупил мебели на 27 тысяч песет, а чуть позже, когда мы стояли с ним в холле гостиницы рядом с совершенно посторонним человеком, Джонсон сказал мне:

– Давай, расскажи ему, – имея в виду покупки.

– Но ведь я его совсем не знаю, – запротестовал я.

– Какая разница, всё равно расскажи, – ответил великий изгнанник[217].

Да, в нём есть что-то от выскочки, но куда больше он похож на короля. У него поистине королевские веки – ни дать ни взять Людовик XIV. Если к нему в гостиницу приходили журналисты, он всегда говорил: «Опять эти чёртовы газетчики!» – и заставлял их ждать два, а то и три часа. Когда ему приносили какой-нибудь счёт, он отвечал: “Mañana, mañana”[218], а потом презрительно хмыкал: «Это ж надо, требовать денег от чемпиона мира!»

Я рассказываю об этом вовсе не для того, чтобы испортить ему репутацию. Он, конечно, тот ещё жулик, но временами он сущий ребёнок.

Вне ринга он скандалист – и я это в нём ценю – эксцентрик. Он живой, добродушный и отчаянно самовлюблённый. Что бы Джонсон ни делал, это всегда заканчивается толпой полицейских.

Я искренне им восхищаюсь. Впервые мы с ним встретились в Париже, ещё до того, как договорились о бое в Барселоне, но знакомство это было шапочным. Дело было в ночном заведении, я не захотел, чтобы нас судил его рефери, и он разозлился. Он врезал мне в челюсть, и наша встреча закончилась всеобщей потасовкой. На следующее утро в испанских газетах было написано: «Только сыны героев осмелились бы вмешаться». Во время матча оба мы были не в лучшей форме. Я очень быстро выдохся. Но главной трудностью стала для меня его левая – этой рукой он постоянно держал меня на расстоянии. А он на пару дюймов ниже меня.

После По, Уитмана и Эмерсона он величайший из американцев. Если здесь когда-нибудь произойдёт революция, я буду бороться за то, чтобы провозгласить его королём Соединённых Штатов.