28 января 1921
Дорогая мадам Гранжан,
Я надеюсь, что Вы получили телеграмму с адресом малышки Фабьенн[212]. Я пыталась Вам написать, но сделать это оказалось нелегко. Я столько выстрадала за последнее время, что была совершенно не в состоянии писать что-либо на эту тему – лишь в ноябре я окончательно потеряла все надежды по поводу Фабиана – так что эти последние недели стали для меня периодом настоящего, глубокого траура: ведь пока есть надежда, легко сохранять мужество. Но на самом деле вся моя жизнь погибла вместе с моим мужем в Тихом океане.
Мне никогда не удавалось сделать так, чтобы воспоминание о нём угасло или стало менее значимым. Всё это потому, что за время нашей совместной жизни он никогда меня не покидал. Жизнь с ним сформировала по большей части моё представление о человечестве, и, должна Вам сказать, что от этого человечества осталось немного…
Знайте, что моё отношение к Вам всегда будет самым тёплым. Я телеграфировала Вам, потому что боялась, что Вы, не получив от меня письма, решите, будто бы я не хочу давать Вам адреса Фабьенн, поэтому в знак моего расположения к Вам я отправила телеграмму.
Если говорить начистоту, то я хотела бы с Вами встретиться и попросить Вас о помощи. Доктора я лишь просила подтвердить мой рассказ о том, что я написала письмо, чтобы получить свидетельство о рождении отца Фабиана и таким образом доказать, что у него было британское гражданство. Это бы помогло мне многое прояснить в делах с посольством. Доктор Гранжан отказался, сказав, что письмо прислали Вы, а это неправда. Я была с Фабианом в тот момент, когда ему пришло Ваше письмо. В конечном счёте, мне было бы спокойнее, если бы я сейчас могла заняться поисками. Кроме того, доктор Гранжан заявил мне, что его мало волнует, покоится ли тело Фабиана на дне моря или нет.
Мне хочется, чтобы Фабьенн любила свою бабушку. Я очень рада тому, что Вы приедете навестить её на Пасху. Простите, что я до сих пор не в состоянии решить, поедет ли она этим летом в Швейцарию. Я не могу разлучить её с Джулией Торричелли – я не знаю, смогут ли мои сын с дочерью поехать в Англию и буду ли там я сама.
С планами я ещё не определилась – я очень скучаю по детям. Мы с княжной Галицыной <sic!>, моей лучшей нью-йоркской подругой, которая тоже знала Кравана – ему она, кстати, сперва ничуть не понравилась, но со временем он её очень полюбил – пытаемся сейчас перепродать очень дорогие гобелены, и я надеюсь, что у нас получится, потому что тогда я смогу взять детей ненадолго к себе.
Я надеюсь, что второй Ваш сын сможет приехать к Вам, как Вы того хотели.
Судя по всему, братья были совсем разными по характеру – мне очень понравилась его фотография. У меня есть замечательная фотография моего любимого, снятая примерно за два месяца до его исчезновения. Я сделаю с неё копию и пришлю её Вам – на этом снимке у него очень красивое выражение лица – правда, всё же не такое красивое, как в жизни. Фабиан очень похорошел, когда у него похудело лицо… Я также написала моей матери и попросила её прислать мне увеличенную копию фотографии малышки Фабьенн, сделанной этим летом на море. Я пришлю её Вам. На Фабьенн надет купальный костюм, защищающий её кожу от солнца. Этот снимок, надо сказать, очень посредственный. Я уже привозила Вам несколько фотографий, когда приезжала в Лозанну, но их отдали кому-то другому – те снимки были сделаны, когда ей было шестнадцать дней.
Знаете, она принесла мне огромное утешение, но вместе с тем чуть ли не мучение – она настолько похожа на своего отца, что временами, глядя на неё, я чувствовала, как сердце обливалось кровью. Самое ужасное – это то, что я никогда не увижу, как он играет со своей дочуркой. А как нежен он был со мной, когда узнал, что я жду её появления на свет. Он был так добр, так удивительно ласков, когда играл с котятами… Ах, дорогая мадам Гранжан, я смотрела в лицо каждому встречному – нет на свете второго такого, как Краван.
С самыми искренними пожеланиями,