Нью-Йорк, 12 июля <19>17
Милый друг,
Хорошо ли ты спала?
Томс Ривер, 20 июля 1917
Нынешняя пятница
Милая моя,
Я всё ещё не могу прийти в себя и до сих пор не очень понимаю, что со мной произошло: я упал со звезды или с дерева? Я очутился на новой орбите, и там я чувствую себя как маринованный лук в банке. Я бегаю, ем, плаваю, и такому дикарю, как я, это на пользу. Но должен признаться, что скучаю по тебе… и даже сильнее, чем ты можешь вообразить, так что только ради тебя я собираюсь вернуться в понедельник.
До скорого, милашка моя. Тысячу раз целую.
Артюр Краван
Атлантик Сити, 19 августа 1917
Дорогая Мина,
Как бы мне хотелось, чтобы ты была сейчас с нами. Какое дивное путешествие!
Фрост[185]
Тысяча нежнейших поцелуев и <нрзб.>
Вашингтон, 26 августа 1917
Нынешнее воскресенье
Ненаглядная моя,
Я возвращаюсь завтра, в понедельник, и поскольку я ещё не знаю, в котором часу я прибуду, то очень прошу тебя остаться вечером дома. Я позвоню тебе, как только приеду. Я уже безумно по тебе скучаю. Сегодня я чуть было не придумал предлог, чтобы вернуться пораньше. Видишь, что со мной происходит…
Как ты говоришь, я стал совсем глупым зверьком. Ах, до чего же мне захотелось обнять тебя, когда я увидел, как над Мэрилендом всходит луна! Не уверен, что я вернусь в более достойном зоологическом качестве: сколько всего я повидал, и как я жаждал всё это увидеть! Я придумал так много нового, и ассоциации начали сплетаться воедино. Я живу в состоянии почти непрерывного исступления.
В скором времени я напишу эту вещь, и когда ты её прочтёшь, ты сможешь лучше меня понять. Ты увидишь, что в моей сущности есть нечто, чего нет ни у кого другого.
Жди меня в понедельник.
Изо всех сил сжимаю тебя в объятьях.
Нью-Хевен, 1 сентября 1917
Милая моя,
Благодаря нашим солдатским формам[186] мы уже добрались до Нью-Хевена: после часа ходьбы нас подобрала машина. Идёт дождь. Мысли в голове перемешались, и я умираю от усталости. Сегодня мы переночуем в поле. Я буду думать только о тебе! Пиши мне на General Delivery, Central Post Office[187], Бостон. Обожаю тебя.
2 сентября 1917,
Нынешнее воскресенье, Нью-Лондон
Ненаглядная моя,
Вчера дождь лил как из ведра. Сегодня на попутках мы добрались сюда. До чего же нам повезло, что мы выглядим как солдаты! А ведь это только начало! Я постоянно думаю о тебе. Не забывай обо мне. Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю!
Пиши мне в Бостон до востребования, но только адресуй письма Фабиану Ллойду. У меня нет документов на имя Кравана. Я тоже буду писать тебе длинные послания. Какая же ты милая и умная! (вот видишь!) Люблю тебя. Тысячу раз целую.
Бостон, 4 сентября 1917
Нынешний четверг
Дорогая моя,
Если ты посмотришь на карту, то увидишь, что мы преодолеваем огромные расстояния. Как я тебе уже говорил, почти все водители соглашаются нас подвезти благодаря нашей солдатской форме и приятной внешности. Однако ж я собирался написать тебе любовное письмо. Здесь я от тебя, кажется, уже ничего не получу, потому что вчера был “Labor day”[188]. Целый день у меня это не выходило из головы, и я всё думал, что до тебя, скорее всего, не дошли мои две открытки – ты даже представить себе не можешь, как меня это расстраивает. Напиши мне с обратной почтой по адресу:
Фабиан Ллойд, General Delivery, Портленд (Мейн).
Прошу тебя, постарайся для меня, милая моя, иначе счастья мне в этом путешествии не видать. Когда я вернусь, я буду любить тебе вдвое сильнее. Разве не испытываю я к тебе чувства любви, дружбы и товарищества? Разве это не большая редкость? Ты, наверное, заметила, что в тот вечер на балу я был совсем не весел. Я хочу, чтобы пока меня нет, ты ложилась спать пораньше – во мне говорит вовсе не ревность (хотя всё-таки и она чуть-чуть), а забота о твоём здоровье. Обещай мне. Напиши мне длинное письмо в Портленд.
Прости, что я часто пишу тебе на открытках, и дай мне знать, если тебя это раздражает. Авторучки у нас здесь нет, да и удобства по большей части тоже отсутствуют.
Люблю, люблю, люблю тебя. И ты люби меня. Я уже стал красивее, и мне кажется, что это только ради тебя! Обожаю тебя и посылаю тебе всю мою любовь.
P. S. Не забудь, что адресовать письма надо на имя Фабиана Ллойда. Снова целую.[189]
Портленд, нынешняя среда <5 сентября 1917>
Милая моя,
Сегодня утром мы выехали из Бостона, и вот мы уже в Портленде, после того, как нас 17 раз «подкинули» на машине. Здесь я от тебя ничего не получу; я перенаправил всю корреспонденцию в Халифакс, так что пиши мне туда: Halifax General Post Office[190], “General Delivery” на имя Фабиана Ллойда. Я живу лишь надеждой получить от тебя письмо. Эта страна становится всё более дикой. И тебя нет рядом. Я скучаю так сильно, что не выразить словами. Нежно целую тебя и говорю «до скорого».
Бангор, нынешняя пятница <7 сентября 1917>
Дорогая моя Мина,
Вчера один водитель провёз нас 135 миль на север. Срочно напиши мне в Сент-Джон, Нью-Брунсвик, потому что если нам повезёт, то мы будем там уже через два дня, и я до смерти хочу получить от тебя весточку. Здесь уже почти северное одиночество. Нью-Йорк для меня – это ты, и я схожу с ума от радости при мысли о том, что скоро вернусь. Осыпаю тебя поцелуями. Жди меня. Напиши мне поскорее. На всякий случай целую тебя.
Медактик, воскресенье <9 сентября 1917>
Ненаглядная моя,
Сколько эмоций и ощущений пережил я с тех пор, как приехал в Канаду! Как бы я хотел, чтобы ты была со мной. Я по-настоящему люблю тебя. Я понял это только сейчас. Не забудь написать мне в Сент-Джон, Нью-Брунсвик; ни о чём другом думать я больше не в силах. Мы остановились в небольшой деревенской гостинице, и только что я слышал, как одна женщина играла старинную балладу на пианино. Не могу передать тебе, как это меня растрогало!
Сегодня утром мы купались в реке Сент-Джон. Сейчас мы передвигаемся намного медленнее, потому что здесь почти нет машин, и времени на дорогу уходит намного больше. Чтобы добраться до Сент-Джона пешком, нам понадобится около пяти дней. Может быть, мы сядем на поезд. Мы ждём телеграмму, потому что у нас закончились деньги, и мы не можем отсюда уехать. Как же я буду любить тебя, когда вернусь! Я пишу идиотские письма, но надеюсь, что ты на меня не обижаешься: в конце концов, я же не литератор!
Я в ярости оттого, что за все эти дни так и не получил от тебя весточки. Здесь, знаешь ли, собачий холод, а по ночам заморозки. Когда увидимся, я расскажу тебе множество смешных историй. Если бы ты слышала ветер так же, как его слышу сейчас я, ты бы знала, что ничего ещё не потеряно. В домах уже вовсю топят. Мы непременно должны вместе куда-нибудь поехать: мне по-настоящему хорошо лишь в путешествиях, а когда я долго остаюсь на одном и том же месте, то становлюсь почти что невменяемым. Это письмо я продолжу вечером – так я смогу поговорить с тобой дважды.
Вот уже стемнело. А я всё ещё думаю о тебе. Ребятишки хозяина гостиницы резвятся как клоуны – просто невероятно, как сильно они напоминают мне твоих детей. Прямо как когда тошнит, и даже луна начинает походить на камамбер. Сущая одержимость.
Я с нежностью думаю о твоей комнате, твоей ванной, «швейцарском ресторане» – я люблю все, что связано с тобой. Обязательно напиши мне письмо подлиннее, расскажи мне о каждой мелочи в твоей жизни. Мне интересно все.
Прощай, до скорого. Чем дальше я от тебя, тем больше я тебя люблю. Посылаю тебе самые безумные поцелуи.
Медактик, вторник <11 сентября 1917>
Славная моя,
Фросту прислали денег, так что завтра утром мы отсюда уезжаем. Пейзажи здесь не такие красивые, как в Мейне. Мы в долине реки Сент-Джон, а ты ведь знаешь, что берега рек всегда радуют глаз.
Послушай, я хочу попросить тебя об огромном одолжении. Не могла бы ты зайти в “War Department” United States Local Exemption Board, 100 Division, Public School № 3, 390 Huston Street[191], куда мы ходили вместе. Я обещал прислать им свой адрес, но поскольку адреса у меня нет, будь добра, зайди к ним и скажи, что в случае острой необходимости ты можешь отправить мне телеграмму. Я уверен, что сейчас ничего делать будет не нужно, но на будущее мне это очень пригодится. Иначе я произведу впечатление безответственного человека. Тысячу раз прошу у тебя прощения за то, что вынужден побеспокоить тебя, когда у тебя и так мало времени.
Надеюсь, что ты регулярно получаешь от меня письма и что ты на меня не в обиде за мой отъезд. Знала бы ты только, как мне полезно путешествовать: уже сейчас я выгляжу намного лучше, и я стал ещё жизнерадостнее, если это возможно; точнее, я стану ещё жизнерадостнее потом, потому что сейчас я слишком сильно по тебе скучаю. Подумать страшно, как за столь короткий срок я мог к тебе так привязаться. Вчера ты мне снилась всю ночь напролёт: мне приснилось, что мы путешествуем вместе. А ты написала мне? Как же я расстроюсь, если не получу от тебя письма в Сент-Джоне! Следующий мой адрес будет более постоянным, и я смею надеяться, что ты будешь мне регулярно писать. От тебя новостей много быть не может. Напиши мне и скажи, что ты меня любишь; но прежде дождись моего нового адреса! Не забывай обо мне, ведь я не только не забыл о тебе, но и люблю тебя ещё сильнее. Когда вернусь, я сойду с ума от радости. Я постараюсь устроить дела так, чтобы мне не пришлось больше уезжать из Нью-Йорка. Души в тебе не чаю. Посылаю тебе всю мою любовь.
Норд Сидней, воскресенье <16 сентября 1917>
Дорогая моя Мина,
Я был на почте Сент-Джона, но конверта от тебя там не было. Я ужасно огорчился. Я заказал пересылку писем до востребования на адрес: General Derlivery[192], Порт-о-Баск, Ньюфаундленд.
Вчера вечером мы должны были быть уже на корабле, плывущем в Ньюфаундленд, но нас задержали пограничники. Нам нужно получить специальное разрешение от американского консула в Сиднее, а следующий корабль отправляется только во вторник вечером. Если же и тогда нам не дадут разрешения, что было бы странно, то мы сядем на поезд до Монреаля, а оттуда вернёмся в Нью-Йорк. Сейчас мы в самой крайней точке Новой Шотландии.
Я совершенно не понимаю твоего молчания. Разве ты не собиралась написать мне в Порт-о-Баск <?> Вполне очевидно, что мне придётся отплатить тебе тем же и прекратить всякую переписку.
Всего наилучшего,
Порт-о-Баск, 22 сен<тября 19>17
Милая моя Мина,
Наконец-то я получил от тебя небольшую открытку, и то она дошла с сильным опозданием, поскольку ты забыла поставить пометку “General Delivery”. В любом случае мне было очень приятно её получить. Я уже думал было, что кто-то наговорил про меня гадостей и убедил тебя порвать со мной.
Скорее всего, твоего длинного письма я уже не получу, потому что в понедельник утром мы уезжаем на Лабрадор, и на сей раз это наш конечный пункт назначения. Оттуда возвращаться в Нью-Йорк не намного дольше, если плыть на корабле по маршруту Беттл Харбор – Сент-Джон и Сент-Джон – Нью-Йорк. Если ты хочешь действительно меня порадовать, тотчас же напиши по адресу: General Delivery, Battle Harbour, Labrador[193].
Я страшно расстроился, когда узнал, что ты болела, бедняжка моя. Тебе следует гулять по часу в день и ложиться спать пораньше. Ты выглядела изнурённой, ещё когда я уезжал. Я же здоров как бык, и моё воздержание тому явно способствует. Здесь я многому научился, но не в том смысле, в каком принято понимать образование. Я тебе говорил, что хочу сделать «кое-что», и хотя ты надо мной смеёшься, я всё же почти у цели. Я никогда столько не «бредил», как за последние 3 или 4 месяца. Но ты наверняка не веришь ни единому моему слову. В Новой Шотландии я видел закат, который мне никогда не позабыть. А ты? Ты всё ещё продолжаешь <…>[194].
Керлинг, нынешняя среда <26 сентября 1917>
Милый мой друг,
Наконец-то я получил твоё письмо, адресованное в Порт-о-Баск. Как ты могла мне не поверить? Ты меня оскорбляешь! Эта история с женщиной – полная гнусность, я этого так не оставлю. Попробуй узнать какие-нибудь подробности у того мерзавца, который тебе об этом нашептал, и он, конечно же, скажет, что сам ничего не видел и лишь передал слова другого человека. Тогда спроси у того другого, а заодно и у остальных, и всё сразу же прояснится. Как ты вообще могла поверить таким сплетням? Когда я вернусь, тебе придётся назвать мне имя клеветника, и мы тотчас же ему позвоним, так как я требую внести ясность в эту ситуацию.
Единственным утешением мне может служить лишь то, что тебя это задело. Я бы точно так же жутко страдал, поведай мне кто-нибудь нечто подобное о тебе. Теперь же, когда я оправдался (поскольку у тебя нет ни малейшего права подвергать мои слова сомнению), посылаю тебе нежнейшие поцелуи, которые ты можешь с чистой совестью принять.
Нынешнее воскресенье <17 декабря 1917>
Ненаглядная моя,
Я вновь пишу тебе письмо. Я так скучаю по тебе, что это становится невыносимым. Увидимся ли мы снова? Временами меня начинают одолевать сомнения. Ужасно, просто ужасно! И нет мне утешенья при мысли о том, что ты так и не узнала, как сильно я тебя люблю. Теперь, когда уже поздно, мне кажется, что я не полностью раскрыл перед тобой душу. Я мог бы часами лить слёзы, но ты ведь знаешь меня, я слишком боюсь отдаться чувствам. Я человек крайностей, способный на самоубийство.
Я только что узнал, что связь восстановят через день или два. Так что пиши по адресу: Артуро Краван, General Delivery, Мехико, Мексика.
Не забудь написать General Delivery. Прощай, нужно уже отправлять письмо. Напиши мне без промедлений в Мехико. Я тебя люблю, люблю, люблю.
Я передаю письмо с другом – так оно дойдёт быстрее.
Нуэво Ларедо, 18 дек<абря> 1917
Ангел мой,
Мне ужасно тоскливо, да так, что почти за себя стыдно. Я трус или неженка? Я даже не могу ответить на этот вопрос. Только что в гостях мне чуть ли не пришлось встать из-за стола, потому что хотелось плакать. Ах! У меня саднит в горле, а мне даже нельзя расплакаться в присутствии посторонних. И потом, у меня сейчас необычайно ясное состояние. Боже мой, только бы ты сдержала клятву! Ты лишишь меня всякого доверия к жизни раз и навсегда, если солжёшь мне. Я не вправе сомневаться в твоей искренности; тем более что я тебя уважаю; но я действительно схожу сейчас с ума. Напиши мне как можно скорее по адресу: Артуро Краван, General Post Office Delivery (не забудь!), Мехико, Мексика.
Умоляю, отбрось свой скепсис; иначе ты причинишь мне много боли и разрушишь чары. Ты помнишь, как мы радовались, словно щенки, когда помирились после многодневной ссоры? Чего бы я только ни сделал для тебя сейчас, будь у меня возможность увидеться с тобой! Когда сядешь писать, напиши мне письмо подлиннее, чтобы утешить меня. Если бы ты только видела сейчас моё лицо! Я боюсь не жизни, а жизни без тебя. Н<е> забудь, что у меня нет больше ни души в этом мире и ты – единственная, ради кого я живу. Напиши мне длинное письмо и ещё отдельную маленькую записку на случай, если конверт потеряется. Мне будет очень горько, если я не получу от тебя весточки. Представь себе, что даже сейчас я мечтаю о том, чтобы вернуться… Ты наверняка будешь смеяться и скажешь, что я просто не привык к несчастьям. Как мне здесь одиноко! Я всё ещё жду, когда восстановят дороги, а потом я, может быть, поеду в Монтеррей и останусь там до отъезда. Я не берусь описывать тебе моё состояние – всё бы выглядело слишком мрачно. – И не говори мне, что ты что-то от кого-то узнала. Я никогда не совершал ничего такого, что можно было бы считать ошибкой. Это нелепо, но меня до сих пор преследует мысль о том, что тебе могли рассказать что-то ещё, ведь мне так грустно, что мне кажется, будто на меня свалились сразу все несчастья.
Напиши мне лишь о хорошем, мне сейчас это так нужно. Я только что перечитал написанное. Письмо звучит холодно, бесчувственно[195].
Нуэво Ларедо, Мексика <декабрь 1917>
Нынешний вторник.
Милая моя,
Дороги восстановили, и завтра я еду в Мехико. Сразу же напиши мне по адресу: Артуро Краван, Lista de Correos[196], Мехико, Мексика.
Посылаю тебе фотографию, сделанную для моего мексиканского паспорта. Ты увидишь, что я немного изменился, и что одежда у меня в плачевном состоянии; посмотри, как порвался пристежной воротник. Я дрался с этим придурком Корнеллом[197] и клянусь тебе, что победил я. Я пишу в спешке, потому что хочу сейчас же отправить это письмо с американским судном, чтобы оно поскорее до тебя дошло. Мне остаётся лишь повторять тебе, что я люблю тебя до безумия и что мне необходимо снова тебя увидеть.
Если от меня не будет вестей в течение нескольких дней, не беспокойся: я буду в поезде, а из Мехико почта идёт до Нью-Йорка на два дня дольше. Как только появится возможность, я поеду в Буэнос-Айрес. Говорят, что Аргентина, Чили и Мексика собираются объединиться для поддержания нейтралитета. А я как раз скоро буду в Буэнос-Айресе. Я бы перевернул землю, чтобы только вновь тебя увидеть.
Обожаю тебя. С ума по тебе схожу! До скорого. Так бы тебя и съел.
<…>[198] метров. Мы встретимся в Буэнос-Айресе. Я улажу дела в Мехико, продам моё дело и уеду. Ты поклялась приехать. Вот увидишь: я ангел и слон. Прямо сегодня начни оформление бумаг для получения паспорта. Это всегда занимает много времени. Как только документ будет готов, тебе останется лишь проставить визу. И не слушай никаких второсортных советов. Я пророк новой жизни, и лишь один я живу по-настоящему. Ты меня не знаешь: я не был достоин самого себя в Нью-Йорке. Но всё это дела давно минувших дней.
Видишь ли, я считаю тебя совершенно исключительным человеком, и я тебя <нрзб.>. А ты же знаешь, как скуп я на комплименты… Ты как-то сказала, что у меня на руке написано невероятное нахальство, что ж, моим рукам это действительно свойственно. Передо мной сейчас твоя намокшая фотография, и я люблю тебя так страстно, как ни один мужчина никогда не любил ни одну женщину. Я совершенно измучен оттого, что слишком часто о тебе думаю, и мне не удаётся даже закончить письмо. Мне всё кажется, что я забываю что-то главное, что-то, что не поддаётся определению, что-то вечное, в чём ты должна мне поклясться…
До завтра, прекрасная моя любовь. Когда будешь звонить моим друзьям, передай им всем от меня привет (особенно Аренсбергу[199]).
Готов задушить тебя в объятьях.
P. S. и прости, пожалуйста, я хотел бы попросить тебя заняться моими делами у Бекманов, потому что иначе там всё сорвётся. Я потерял адрес де Зайаса[200]. Ты можешь мне его дать?
На всякий случай напиши мне сразу же маленькую записку в Мехико до востребования. Моим страданиям не будет предела, если я ничего от тебя не получу!
Мехико 22 декабря <19>17
Ненаглядная моя,
Не могу больше. Я схожу с ума от ярости и бессилия. Если бы ты только знала, что со мной творится! Я погибаю от любви к тебе. Ах, если бы только можно было умереть от слёз, как умирают, вскрыв себе вены. Какая безмятежная смерть! Если бы я мог увидеть тебя хоть на пять минут и рассказать тебе, что нужно сделать, чтобы наша встреча состоялась. Я в ужасе, как осуждённый на смерть, я даже не могу довести до конца ни одной мысли. Возьми у мадам Мейер почитать переписку Альфреда де Мюссе с Жорж Санд. Эта история про меня – всё, разве что кроме измены.
Никогда ещё в жизни мои инстинкты и мысли не выражались так грубо, как в тот год, когда мы с тобой познакомились, именно этого я и боюсь. Ты была нежнейшим ангелом, и вот я тебя потерял. В глазах у меня беспрестанно стоят слёзы. Я стал жалок. И подумать только, что ты сомневалась в моей любви! Ты знаешь, на пути в Буэнос-Айрес я, скорее всего, буду проездом в Испании. Можешь вообразить, какие у меня сейчас неприятности! У меня ни за что не хватит на это денег, но я всё равно не отступлюсь от этой мысли ради тебя. Очевидно, другого пути нет. Я целыми днями на ногах, пытаясь всё разузнать. Представь себе, каково будет моё отчаяние, если после всех этих чудес самоотверженности – ведь мне и вправду придётся сотворить чудо – ты туда не приедешь. Голова моя этого не выдержит, она и так уже не в порядке. И не думай, что я пытаюсь разжалобить тебя; я не рассказываю тебе и половины правды. Я проплакал целые сутки, когда уезжал – одно это уже свидетельствует о том, как сильно я тебя люблю! Мочи больше нет смотреть на фотографию. Ах! Что за Рождество! Я и представить себе не мог, что можно так страдать, и я начинаю опасаться за свой рассудок.
Не знаю, что тебе написать, потому что всё кажется пустым, когда тебя нет рядом. Я буду писать тебе каждый день, но письма идут так долго; да ещё и цензура их задерживает. Это ужасно. Если бы ты разделила хоть четверть моих мук, как бы сильно ты меня любила! Пиши мне: Артуро Кравану, Lista de Correos, Мехико, Мексика.
И молись, молись за меня всё время и изо всех сил. Я раздавлен, и виной тому только мысли о тебе! Всё остальное мне безразлично. Миллионы и миллионы раз целую тебя и посылаю тебе всё-всё, что невозможно выразить, не обняв тебя. И снова я плачу.
<Мехико, 24 декабря 1917>
Не могла бы ты мне как можно быстрее прислать экземпляр The Soil[201], со статьёй о поединке между Джонсоном и Краваном[202]. Его можно достать по адресу: 5-я Авеню 489. Отправь его на имя господина Энрике Угартечеа, Escuela de Cultura Fisica[203], улица Такуба 15, Мехико, Мексика.
Искренне твой.
Я постоянно бываю здесь. По этому адресу меня всегда можно найти.
Мехико, 24 дек<абря> 1917
Голубка моя,
Завтра Рождество, но тебя здесь не будет. Сегодня мне кажется, что я схожу с ума, и не думай, что я преувеличиваю. Я должен был сегодня отправиться на корабле в Южную Америку, но я передумал ехать. Мне ни за что не перенести этого путешествия, говорю тебе, я лишаюсь рассудка. Уехать ещё дальше от тебя – не может быть и речи. Ты непременно должна приехать ко мне сюда, иначе я за себя не ручаюсь. Я должен был поехать в Испанию, но боюсь, что ты воспримешь эту поездку как попытку сближения. Послушай, неземная любовь моя, если я всё ещё тебе дорог, то ты отправишься в путь, как только получишь это письмо. Мои родители не позволят мне уехать из Мексики[204]. Мы больше никогда не расстанемся. Ах, если бы ты только могла стать моей женой! После встречи с тобой ни одна женщина не кажется мне привлекательной, особенно в том, что касается душевных качеств, а ты же знаешь, что всё остальное мне не важно. К тому же я дал обет целомудрия, и соблюдать мне его будет не сложнее, чем бросить курить. И никогда впредь, никогда в жизни, если Богу угодно, чтобы мы с тобой больше не увиделись, я даже не поцелую ни одну женщину. Слышишь меня, Мина? Я клянусь тебе. Ты меня совсем не знаешь; временами я бывал мерзок, но я ведь обещал измениться. Прости меня, Мина, я был мужчиной, но клянусь тебе, что я стал ангелом.
Оставь свои доходы детям, я заработаю нам на жизнь. Не надо ехать в Буэнос-Айрес, мне кажется, Аргентина скоро вступит в войну.
Отправь с обратной почтой номер The Soil с матчем Джонсона на имя господина Энрике Угартечеа, Escuela de Cultura Fisica, Такуба 15, Мехико, Мексика. Прошу тебя поторопиться, это очень важно. Если ты вдруг захочешь сделать мне сюрприз и сесть на поезд, то ты сможешь найти меня там, да и писать мне тоже лучше туда, чтобы не вызывать подозрений у матери. У всех газет тоже есть мой адрес. Не забудь сказать мне, приедешь ли ты или нет и когда. Ты ведь помнишь, что ты мне обещала приехать сюда, если не поедешь в Буэнос-Айрес, но даже если ты всё-таки туда собираешься, отсюда дорога будет стоить намного дешевле. Представь себе, что письма доходят за месяц, а тебе потребуется каких-нибудь четыре или пять дней! От этой мысли можно рехнуться. Я ужасно похудел и перестал спать по ночам. Пиши мне как можно чаще. Если приедешь, не забудь взять с собой посылку. Я смогу заработать для тебя много денег. Ответь мне, и умоляю, сжалься надо мной, не пиши мне, что всё по какой-то причине кончено. Вдобавок ты мне обещала ничему не верить, пока я сам тебе всё не расскажу, и если бы ты меня сейчас видела, ты бы точно меня пожалела.
Ах, если бы только по адресу: Артуро Краван, Отель Хуарез, улица Такуба 81, Мехико, Мексика от тебя пришла такая телеграмма: «Приеду через месяц» или что-нибудь в этом роде, я бы прыгал от радости.
Целую навечно.
Мехико, Рождество 1917
Dear Mina,
I shall write to you a few lines in English and then in French as I surely master this language a little bit better. I only wish you could read Spanish because only in that idiom I can really express my feelings[205].
Да, мне следовало бы писать по-испански. Бедная моя Мина, как же я по тебе скучаю, это невыносимо. Моих страданий не описать человеческим языком. Иногда мне приходится изо всех сил трясти головой, чтобы убедиться, что я не лишился ещё рассудка. Я ужасно боюсь свихнуться. Я почти перестал есть и ни на секунду не могу сомкнуть глаз. Это настоящая пытка, которую мне не вынести долго. Или ты приедешь, или я поеду в Нью-Йорк, иначе я покончу с собой. Я в отчаянии. Вчера я проплакал два часа напролёт, а сегодня я даже и не знаю, что может произойти. Приезжай. Я во власти редчайшей любви, это похоже на встречу с истинным гением, которая бывает лишь раз в пятьдесят лет. Я хочу провести с тобой всю жизнь. Не смейся надо мной. Ты прекрасно знаешь, что я смогу полностью обеспечить тебя здесь, и что если ты мне это позволишь, я стану самым счастливым человеком на земле… Что бы ты обо мне ни думала, приезжай не откладывая, а не то будет поздно. Ты ни на секунду не пожалеешь о приезде, не отказывайся от жизни, полной любви и искренней дружбы, из-за сиюминутного плохого настроения или каких-нибудь предрассудков. Тебе никогда не придётся за меня краснеть. Я всегда смогу прославиться, дай мне только немного времени. Я забыл тебе сказать, что люблю тебя разумом так же, как и сердцем, а это значит, что я буду любить тебя, даже когда ты поседеешь и лицо твоё покроется морщинами. Знаешь, я буду боготворить твою седину! Я смертельно соскучился по твоему живому уму. Ах, как сурово я наказан! Ни об этом письме, ни о чём-либо другом больше не думай. Я был непорядочен, я тысячу раз виноват, но я на коленях прошу тебя о прощении. Каждый вечер я молю Бога о том, чтобы мы с тобой вновь встретились. Помнишь, ведь и ты подсознательно… эта фотография на камине… Я никогда тебе ничего не говорил… но всё же…
Ты мне сказала, что я единственный мужчина, который показался тебе похожим на бога. Приезжай, если хочешь увидеть ангела. Я больше никогда не буду грешить. Любая ложь мне ненавистна. Ведь я действительно не такой, как другие мужчины, но в этом году я вёл себя так же, как они. Зато сейчас один только вид мужчин причиняет мне боль. Если ты веришь в Бога, ты должна приехать. А если ты мне вдруг не ответишь, я прокляну тебя, Мина, потому что ты меня опустошила. Знаешь ли ты, что значит опустошить мужчину? Это значит лишить его таланта. Но ты сама, ты – больше, чем просто женщина. И теперь я прошу у тебя прощения за все оскорбления. Пиши мне каждый день по-английски или по-французски. Доходят ли до тебя все мои письма? Я пишу тебе каждый день.
Долго целую тебя иссохшими губами.
Отель Хуарез, 5а улица Такуба 81, Мехико, Мексика.
Там меня всегда можно найти.
Мехико, 26 декабря <19>17
Дорогая Мина,
Посылаю тебе эту открытку, чтобы попросить тебя как можно скорее прислать мне экземпляр The Soil с текстом о поединке с Джонсоном в Барселоне и со статьёй “Oscar Wilde is alive”[206]. Ты меня очень обяжешь, если отправишь мне два экземпляра по отдельности – один мой друг очень хочет сделать копию нескольких фотографий. Мы отправили телеграмму Джонсону, чтобы тот приехал сюда. Бокс сейчас очень популярен. Эти журналы можно приобрести в Коади Селз[207] на 5ой Авеню 489 или в Брентаноз[208] – если у Вальтера[209] или у кого-нибудь ещё нет экземпляра.
Я сильно болел, и, к сожалению, должен сообщить тебе, что лучше мне не стало. Надеюсь в скором времени получить от тебя весточку или увидеть здесь тебя саму. С наилучшими воспоминаниями.
Учитывая то, что я не всё время живу со своей семьёй, вот адрес, на который ты мне всегда можешь писать: Артуро Краван, 3д Такуба 15, Escuela de Cultura Fisica Угартечеа, Мехико, Мексика.
Мехико, 27 декабря <19>17
Распрекрасная моя,
Где ты? Чем занимаешься? Я бы жизнь отдал за то, чтобы увидеть сейчас, как ты шьёшь, мой архангел шитья. Сегодня мне стало лучше. Это очень неожиданно, и я воспрял духом. Мне больше не кажется, что я тебя потерял. Сколько это состояние ещё продлится? Час или два. Если бы мне не стало легче, то я бы, наверное, умер. Но я знаю, что вновь впаду в отчаяние, поскольку ко мне уже приходило подобное временное облегчение. Я не могу жить без тебя. Здесь некоторые женщины улыбаются мне, а я едва сдерживаюсь, чтобы не дать им пощёчину, потому что они ничегошеньки не понимают. Ах! Видела бы ты только эту тоскливую гамлетовскую физиономию за столом в гостях! Скажи мне, что ты скоро приедешь и что мы всю жизнь будем вместе.
Я думаю, что в будущем году смогу неплохо заработать. Дела у меня идут хорошо. Я попросил тебя прислать мне номер The Soil, в котором напечатана фотография Алабастера. Ты бы мне очень удружила, если бы прислала два экземпляра по отдельности. Очень много печатных изданий теряются. На всякий случай я попросил и де Зайаса выслать мне этот номер. Я бы очень хотел сделать одолжение одному другу, который помогает мне побольше заработать. Так что это необходимо.
Тебе понравится Мехико, и моя страна тебе полюбится. Моей матери будет очень приятно с тобой познакомиться. Я часто рассказываю ей о тебе. Если бы не она, я бы уже давно вернулся в Нью-Йорк. Я всё ещё занимаюсь физкультурой. Здесь спорт в чести, мы даже отправили телеграмму Джонсону с просьбой приехать. Ты всегда можешь писать мне по адресу: Артуро Краван, 3а Такуба 15, Escuela de Cultura Fisica Угартечеа, Мехико, Мексика.
Это адрес моего учителя физкультуры – лучше использовать его как постоянный адрес для писем, потому что я не каждый день бываю у родителей, но каждое утро я обязательно хоть немного тренируюсь.
Пиши мне огромные письма и, прошу, не высмеивай меня. Никогда меня не забывай. Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю! Больше всего в жизни я жалею о том, что не говорил тебе об этом так часто, как только мог, пока была возможность. Любовь моя не увянет даже через четыре года, оставаясь такой же сильной, как сегодня. Я прекрасно знаю, чего хочу; у меня такой трудный характер, но я отчётливо понимаю, чего ты на самом деле сто́ишь. Я не могу жить без тебя. Я так тебе и не рассказал, как сильно я мучился, когда мы с тобой поссорились на несколько дней. И всё же я был на тебя смертельно обижен, когда так скоропалительно уехал. Поверь, я ничуть не преувеличивал, говоря, что ты испортила мне путешествие в Ньюфаундленд.
Доходят ли до тебя все мои письма? Я пишу тебе постоянно, а когда у меня больше не хватает сил писать, то наступает временное облегчение на какой-нибудь час. Ты даже не представляешь, как я тебя встречу по приезде!!!
Поезда ходят хорошо. Все эти истории про грабителей – пустые россказни негодяев. Бояться совершенно нечего, а если ты когда-нибудь захочешь поехать в Южную Америку, отсюда есть прекрасная дорога. Думай обо мне и молись Богу, чтобы он нас воссоединил. Желаю тебе счастливого нового года. Эх, ну и Рождество у меня получилось нынче! Не хочу даже об этом говорить. Прости, что пишу такие банальные письма. У меня в голове лишь одна мысль, любимая моя Мина, – чтобы ты была со мной. Ты знаешь, что я дал обет целомудрия, который не нарушу до конца жизни, если мне не удастся снова увидеть тебя. Ты, наверное, думаешь, что я на подобное не способен, потому что в Нью-Йорке я зачастую вёл себя как чудовище. Но я знал, что изменюсь.
Прощай, моя Мина, душу́ тебя в объятьях, крепко прижав тебя к сердцу,
Мехико 28 декабря <19>17
Дорогая моя Мина,
Я посылаю тебе открытку, потому что думаю, что она дойдёт быстрее письма. Я сегодня же напишу тебе ещё и письмо. Я мог бы писать тебе целыми днями. Представь себе, что́ я тебе напишу. И ты, прошу, утешь меня, пиши мне почаще…
Не забудь прислать мне номер The Soil с моим портретом. Пока я его не получу, не могу предпринять ничего серьёзного. У меня всё ещё есть ученики, и, надеюсь, что на будущий год их у меня станет намного больше. Всё начинает налаживаться. Но и издержки у меня огромные.
Когда будешь мне писать, расскажи мне о том, как проходит каждый день, каждый час твоей жизни. Ничто мне не наскучит. Не забудь передать Вальтеру, что я очень ценю его доброту и что я никогда об этом не забуду. Я всё ещё очень слаб и уже сомневаюсь, что мне когда-нибудь станет лучше. Здоровье моё совсем пошатнулось. Это весьма печально. Передай привет моим приятелям. Скажи им, что я всегда буду рад весточке от них.
Прощай, дорогая Мина. Пиши мне каждый день.
Мехико, 29 декабря <19>17
Единственное, о чём я могу думать —
Как сильно я тебя люблю! Подумай об этом. Ты должна приехать. Чем дольше я об этом думаю, тем логичнее мне кажется мысль о том, что мы должны встретиться. У нас с тобой сходятся вкусы, и я думаю, что даже через сто лет мне не найти второй такой женщины, как ты. Прости меня за то, что твержу тебе постоянно об одном и том же, да ещё и, наверное, очень невыразительно.
Сейчас, когда рядом со мной нет твоего живого ума, я каждый день хожу в библиотеку и блаженствую в окружении гениев. Здесь большой выбор французских книг: я постоянно совершенствуюсь. Ты упрекала меня в том, что я тугодум, но в оправдание могу сказать, что только тугодумы исключительно талантливы. Взять тех же Бальзака, Бетховена и т. д. Я рассказываю тебе об этом, потому что очень хочу тебе понравиться. Я ведь даже не журналист, не рекламщик, не современный ловкач.
Уверяю тебя: во мне есть нечто мощное и вечное. Но всё-таки я стану более современным! Вот увидишь. У меня такой распорядок дня, что я могу медитировать, учиться и работать по утрам, а после обеда и по вечерам я даю уроки. Я снова обрёл благородство. И ещё раз повторяю тебе: не ставь на карту целую счастливую жизнь из-за сиюминутной ревности и злости. Если я причинил тебе боль, то прошу у тебя прощения на коленях; впредь этого не повторится, и я по-христиански молю тебя. Я готов любить тебя всю жизнь, и я прекрасно понимаю, что значит «вся жизнь».
Здесь всё очень дёшево: на комнату и три приёма пищи в день уходит семьдесят пять центов (75). Естественно, о роскоши речь не идёт.
Приезжай как можно скорее, пришли мне телеграмму, когда будешь на границе, и я буду ждать тебя на вокзале и встречу тебя так, как тебя никогда в жизни ещё не встречали! Сейчас же займись паспортом. Ты же знаешь, сколько времени может потребоваться, чтобы получить этот документ. Ты мне дала слово, что приедешь, и я знаю, что не выдержу удара, если ты мне вдруг напишешь, что передумала. Я уже решил было убить тебя, если ты так поступишь. Сейчас я размышляю над тем, что мог бы на тебе жениться… Заклинаю тебя, не смейся надо мной. Я люблю тебя до помешательства, а когда я пытаюсь образумиться, разум приказывает мне тебя любить. Я ещё не писал отцу Фроста. Бедный Фрост!
Пиши мне каждый день. Если хочешь, посылай мне открытки – они доходят быстрее. Не пиши мне, что у тебя нет времени. Уж лучше притворяйся, потому что я не в состоянии пережить даже малейшую обиду.
Мина, не причиняй мне боли.
Пришли мне локон волос, а лучше приезжай сама со всеми своими волосами.
Мехико, 30 декабря <19>17
Мина, душа моя,
Мне не становится лучше. Я уж думал не писать тебе сегодня. Я похож на человека, который вот-вот утонет, и сопротивляться, мне кажется, бесполезно. Если ты ещё не отправила мне телеграмму, то отправь немедленно. Я достоин этого жеста хотя бы в память о нескольких минутах из прошлого. Тело моё совершенно разбито, и я целыми днями твержу себе это высказывание Мюссе: «Душа разбила инструмент».
Я, наверное, продержусь ещё месяц или два, но даже и этот срок я вряд ли смогу прожить. Я умираю из-за тебя. Я рождён слишком хрупким. Как же ты не поняла этого раньше! Мне кажется, я бы сделал тебя бесконечно счастливой, и, несмотря ни на что, я сто́ю всё же большего, чем остальные. Я сам виноват, мне не следовало уезжать от тебя. Я чудовищно наказан.
Не забудь, что мою посылку должен отдать лично в руки Феликсу Фенеону[210] тот друг, который приедет, и никак иначе. Ведь если мне не суждено вновь увидеть тебя, я доведу саморазрушение до конца. Отправь мне телеграмму со словом «прощай», если тебе так угодно, но знай, что получив её, я умру в первые же пять минут.
Позволь же мне сказать тебе, что я любил тебя слишком сильно, что ни один человек, увы, не создан для такой любви. Ты была бы моей единственной любовью; остальное – всего лишь лёгкие увлечения, а тебе бы я отдал в жертву своё высшее целомудрие. Я люблю тебя сейчас так, что этого невозможно представить, это чувство настолько неразумно, что оно просто не может существовать. Я хотел превзойти природу, и вот я наказан. Я обращаюсь тебе как к женщине и прошу с самым что ни на есть христианским раскаянием прощения за то, что вёл себя так ужасно. Помолись о моём успокоении в могиле и не заставляй мои кости ревновать.
Вчера я ходил на кладбище. Это невыносимо, потому что оно не отвечает требованиям моей души, но тем хуже для меня.
Родная моя, бедная моя Мина, будь счастлива. Не переутомляй себя работой. Пойми, что в этом деле с абажурами тебя обманывают. Побереги своё лицо. Знала бы ты только, каким трогательным казалось мне твоё усталое лицо после бессонных ночей.
Ох Мина, Мина, слова так стары! Попытайся полюбить меня. Подумай о старости. Счастье совсем близко. Ты меня не знаешь, потому что ты относилась ко мне с иронией. Если бы ты смотрела на меня по-другому, я бы плакал все вечера напролёт перед отъездом, потому что во мне столько нежности, что можно умереть. Ты заставила меня вести себя как другие, и мысль об этом пожирает меня. Мне нет оправдания. Если бы я был рядом с тобой, то пролил бы такие реки слёз, что тебе пришлось бы прижать мою голову к своей груди.
О, моя Мина, будь доброй. Ты всегда говорила мне, что доброта уподобляет нас Богу. Подумай о том, что я схожу с ума от боли так, как только нам с тобой, избранным свыше, дано сходить с ума. Подумай о том, что я буду жить лишь ради тебя одной, если ты приедешь. Приезжай, дорогая, сведи меня с ума от радости; лиши меня сна – я долгими ночами буду думать о твоём приезде. Приезжай, приезжай, приезжай! Мы всё уладим и до конца наших дней не будем знать печали. Никогда больше я не причиню тебе и минутной боли. Ты моё совершенство. Ты воочию увидишь мои поступки. Не говори, что это всего лишь обещания. Уверяю тебя, я стал Святым. Ты убедишься, что я не лгу, ведь если ты не приедешь, я отдам тебе мою жизнь.
Прощай, Мина. Я посылаю тебе всего себя целиком. Как мне хочется взять тебя за руку и часами держать твою руку в своей, как в кино.
Обожаю тебя, ангел моего сердца. Посылаю тебе мои горькие рыдания.
Мехико, 30 декабря <19>17
Дорогая моя Мина,
Посылаю тебе открытку вдобавок к сегодняшнему письму. Мне становится всё хуже и хуже. Ты отправила мне телеграмму? Если нет, то отправь поскорее, если хочешь, чтобы она дошла вовремя. Невозможно передать словами, как я подавлен. Я умру самой мучительной смертью, так и не получив ни малейшего утешения. Ах! Бедное моё сердце! Я постарел на десять лет. Желаю тебе, как говорится, счастливого и удачного нового года. В письме напишу тебе об остальном. Ты получила все мои послания? Я писал тебе каждый день без исключения.
Но некоторые письма идут целых тридцать дней. В конце концов, куда нам тягаться с судьбой? До тебя дошла депеша?
Прощай. Читай это письмо между строк, оно расскажет тебе о многом.
Прощай, прощай.
<Мехико>, 30 декабря <19>17
Моя единственная, красавица моя,
Скоро ли ты приедешь? Мне не лучше, мне никогда не будет лучше. Я лишусь рассудка. Если у тебя осталась хоть капля жалости, ты отправишь мне телеграмму. Если бы ты только могла меня видеть! Почему ты не была настойчивей? Лишь в последний день я, наконец, понял, что ты испытываешь ко мне нежные чувства. Я думал, что ты относишься ко мне куда более холодно, и что мы должны вести себя прилично и уважительно по отношению друг к другу, как подобает просто друзьям. Если бы ты хоть раз сказала мне: «Я по-настоящему люблю тебя», – я бы подарил тебе всю нежность, на которую я только способен. А ты, наоборот, всегда давала мне понять, что уважаешь меня, но что как бы ты ни старалась, ты всё равно не в силах меня полюбить. Зачем ты играла эту роль, и меня вынуждая претворяться? Если бы ты была откровенна со мной, ты бы прожила самые удивительные мгновения в жизни, ведь я не умею быть чутким просто так, если мне не нужно выдерживать оборону. Я знаю, что ты ангел. Разве не это я тебе сказал в первый же день? Приезжай сюда. Я сделаю всё, что захочешь. Мы что-нибудь придумаем для твоих детей. Я об этом много размышлял и уверяю тебя, что я думал не только о себе. Я стал намного чище с тех пор как уехал, и если мне предстоит жить, то я собираюсь стать совершенно святым. Но я не думаю, что смогу выжить. Если ты перестанешь получать от меня письма, то знай, что я или умер, или сошёл с ума. Если я не получу от тебя утешения, я навеки исчезну из осязаемого мира или, по крайней мере, из мира разумного. Я больше не в состоянии смотреть ни на одну звезду, я не могу прочитать ни одной книги, ибо меня непрестанно охватывает ужас. У меня почти не осталось сил даже на то, чтобы писать тебе, и если я узна́ю, что все мои старания тщетны, я покончу с собой в первые же пять минут. Я только и делаю, что думаю о самоубийстве. И поскольку тебе, скорее всего, далеко до моего состояния, ты меня не поймёшь. Если бы ты пережила хоть половину моих мучений, ты бы уже примчалась ко мне. Послушай, Мина, я уже почти призываю тебя мне солгать. Смерть мне видится ужасной, и даже если ты не собираешься приезжать, прошу тебя, позволь мне испытать счастливое заблуждение, дай мне надежду на то, что я тебя вновь увижу. Мне ни за что не вынести правды. А боюсь я не столько смерти, сколько безумства. Мой мозг уже не в состоянии восстановиться, и единственное, в чём я полностью отдаю себе отчёт – это то, что мне конец. Я постоянно говорю о себе, но ты для меня – это я, так что на самом деле я говорю только о тебе. Беда в том, что письмо это будет идти по меньшей мере пятнадцать дней, а может быть и дольше. Ради всего святого, пришли мне телеграмму. На Рождество я был проклят, на Новый год меня приговорят к смерти. Сделай мне подарок, Мина, – самый замечательный подарок в моей жизни: пришли мне депешу. Я исступлённо молю Бога о спасении, но мне кажется, что Бог покинул меня. Я вынужден прервать это письмо, чтобы поплакать. И даже слёзы льются впустую, лучше мне не становится. Ах, Боже мой! За что мне это? Это слишком сильное чувство, я его не заслужил. Ты приедешь? Если твой ответ – «нет», так и скажи, чтобы поскорее прервать эти мытарства. Тогда получится, что ты мне солгала. Я так много рыдал, что даже думал отправить тебе пузырёк моих слёз – ты сможешь отдать его на экспертизу и тогда ты убедишься, что он до краёв наполнен настоящими слезами. Я же говорил тебе, что у меня сумасшедшие мысли! Поторопись, если хочешь спасти меня. Мина, я не верю, я не смею верить в то, что ты меня покинешь. Если ты приедешь, то клянусь тебе всей душой, что никогда не причиню тебе боли, и что твоя духовная жизнь будет слаще, чем у любой другой женщины. Забудь о прошлом. Меня переполняла ложь, но сейчас я хочу жить только правдой. Я могу зарабатывать на жизнь.
Дороги здесь прекрасные, и, несмотря на все слухи, здесь совершенно нечего бояться.
Услышь мои мольбы. De profundis clamavi[211].
Мехико, 31 декабря <19>17
Дорогая Мина,
Сегодня отправляю тебе ещё одну открытку. Больше сил у меня не осталось. Я мог бы писать тебе долгими, долгими, долгими часами. Как ужасна жизнь! Попытайся понять меня, будь милосердной. Разве ты не помнишь те прекрасные мгновения, что провели мы вместе? Но всё уничтожило какое-то недоразумение. Ах, если бы я только знал, я бы вёл себя совсем по-другому. Мы бы с тобой парили в облаках.
Пришли мне телеграмму. Я жутко боюсь, что это конец. По-настоящему страдал не Фрост, а я. Умереть от душевных терзаний в десять тысяч раз хуже, чем от рака. Я действительно погиб. Если бы ты только знала, как я теперь чист и непорочен. У меня уже даже появились крылья, но всё обречено на погибель. Скажи же мне, что это не так. Я виноват, я один во всем виноват. Прощай, Мина. Подумай о том, о чём писал я тебе в письмах. Доходят ли они до тебя? Я пишу тебе каждый день. Счастливого Нового года! Сильно не перетруждайся. Приезжай сюда отдыхать.
Прощай, прощай, прощай. Всего, всего. Жизнь чудовищна.