Разве не должен был Голос этого орга́на говорить мне о Боге?
Эге, Эге-гей! Hier bin ich![181] Это я! There I am[182]: двойное сердце, стократный лоб, розовый колосс и зеркало мира.
Ветерок, принесённый весной, как кит, я дышу тобой.
Пусть же придёт тот, кто осмеливается заявлять, что он похож на меня, и я плюну ему в морду. Я всё, всё, всё, вы слышите, всё, всё ведь, и я забываю. Я тот самый, кто смеётся над искусством прямо-таки с невообразимой силой – да хоть насрать на него могу, вот-вот, и как раз у этого циника <нрзб.> килограмм плоти в неделю (кстати, что вреднее: климат в Конго или гениальность?), и именно этот многочеловек преподносит вам стихи, которые вынашивал девять лет, как слона, и семь раз омывал в волнах сердца.
Мать моя – женщина крайне деятельная, увлечённая, любящая пошутить, энергичная, трудолюбивая, красивая и чуточку вульгарная; у неё холодный ум и горячее воображение, моя мать невысокая блондинка – была бедна —
Отец мой – темноволосый, среднего роста, с хорошими манерами, очень образованный, безбожный лентяй, страдающий угрызениями совести,
Я безумней всех безумцев, но я тот, кто я есть, младенец одной эпохи.
Фурор и фурия!
Я хотел бы смеяться, кусать прохожих, разрывать свои слёзы в клочья.
Прощай, суверенный папоротник Эйфелевой башни
Шатенки, брюнетки, блондинки и рыжие – я провёл языком по их ресницам.
На дорогах поднялся ветер, и прах Цезарей попал мне в глаза.
Я человек с самой красивой сущностью в мире.
Я потратил состояние. Я жил на двадцать сантимов в день.
Нет паренька добрее меня, но временами и я бы приходил в бешенство, если бы царь грыз ноготь у меня на пальце ноги.
В памяти у меня хранятся сто стран, а в душе я ношу с собой цвета тысячи городов…
Ты размечтался, милый мой, меланхоличный людоед?
Призраки лета, химеры весны,
грустный-прегрустный атлет,
Для тела опасно слишком долго мечтать и видеть сны.
Мать моя? Пусть хоть умрёт! У меня нет времени
Химеры весны, призраки лета
И дни, когда был я пловцом, неужели
Прошли? Я стал целомудренней и обалделей
Сокровища грубости, я чувствую вас ещё где-то.
Химеры весны, призраки лета
И дни, когда был я пловцом, неужели
Прошли.
Я стал целомудренней и обалделей.
Сокровища грубости, я чувствую вас ещё где-то.
у меня есть все привычки и все предрассудки на свете // Я был счастлив и страдал от любви; меня обожали, и я почти умер от любви к женщине, потому что прокручивал в голове всё то, что я скажу судьям, когда убью её. Я стал рогоносцем с болью в сердце и с элегантным безразличием парижского супруга[184].