Ношение такой фамилии требовало от дамы мужества. Считалось, что ей за сорок, и репутация её считалась безупречной.

Лампель тоже принял её за таковую, а кроме того, принял за двадцатидевятилетнюю, а поскольку через полчаса ему казалось, что он чутко распознал, что в её случае уместнее всего быть сионистским бонвиваном, то через три дня, битком набитых палестинскими вопросами и непрерывным эротическим огнём, ему удалось Баумёль осчастливить.

Однако Лампель не принял в расчёт свои нервы, настроенные до сих пор очень несемитски. А эти нервы потом оказались гораздо восхищённее, чем это соответствовало намерениям их хозяина на одну ночь; да что там, эти нервы были так увлечены, что Лампель тоскливо клонился к окну, пялился на фабричную трубу и шептал: «Боже мой, боже мой!»

Короче, дело было очень плохо. Но не таков был Лампель мужчина, чтобы не признаться самому себе в своей беде. Ему, ещё в восемнадцатилетнем возрасте торжественно поклявшемуся на чулочной подвязке некоей Алисы больше никогда в жизни не позволять нижней части своего тела дурачить верхнюю, достаточно было только вспомнить об этом. И он сделал это и, поскольку был не фантаст, а посредническое бюро по трудоустройству, он решил действовать в соответствии с имеющимся случаем.

«Ну, положим, – медитировал он, уже без искушения косясь на булыжники мостовой, – мои нервы пьянеют от этой Баумёль. Я им на какое-то время её предоставлю, а потом, когда они перестанут в ней нуждаться, устрою для мадам возможность сменить место. Ещё и гешефт поимею».

Однако вечером гешефт отодвинулся в неопределённую даль, а Лампель оказался ближе к тому состоянию, которое так роднит влюблённых с сумасшедшими. Поскольку Баумёль, как обнаружилось, не только перестала быть от Лампеля в восторге, но даже наоборот, стала совсем не расположенной к нему. Она говорила о вреде слишком частого наслаждения горячим яблочным муссом и об отношениях между Шиллером и Гёте.

«Иордан уже не действует, – горевал Лампель по пути домой. – И Шиллер, который даже и не еврей, поистине не эротическая пушка. Что делать?»

В первый раз в своей жизни мужчина, всегда знавший, что делать, оказался беспомощным.

Однако поздно ночью он вдруг сорвался с кровати, ринулся к своему письменному столу, чуть не сбросил телефонный аппарат на пол, поскольку забыл включить свет, и прокричал в трубку:

– 2782!

Голова его горела. Босые ноги стыли. «Не слишком ли это отчаянно?» – думал он, не дыша, и уже собрался сконфуженно повесить трубку, как противу ожидания быстро Баумёль отозвалась:

– Лампель? О, пожалуйста, сейчас же приезжайте ко мне. Вы мне срочно нужны! Неотложно! Возьмите машину! О, слава богу!..

– Алло, что… – крикнул Лампель, но больше не услышал ничего.

По дороге он улыбался в своё кругленькое зеркальце частично свысока, частично с петушиной гордостью и сильно досадовал на себя, как он мог забыть спрыснуть тело и бороду парфюмом «Треф»…

Баумёль уже поджидала его в дверях:

– Скорей, скорей! – она втолкнула его в гостиную и скрылась.

В гостиной в него тут же выстрелили. Причём влёт.

От испуга он упал; виском ударился об угол стула так, что потерял сознание.

Когда он очнулся, его голова покоилась на коленях Баумёль, которая прикладывала к ней мокрые кухонные полотенца, а на лавину его расспросов спокойно сообщила, что это был налёт.

– Значит, это был налёт? – заикался Лампель с перекошенным лицом, хватаясь за мокрую бороду.

– Понятия не имею. – Баумёль величественно поднялась.

Лампель таращился, как истукан. Потом из его клокочущего горла вырвалось:

– Но что за совпадение такое, что он… что стреляли именно тогда, когда не ты, а я…

– Он? Стреляли?.. – насмешливо сказала Баумёль. – Это я стреляла.

– Вы? – Голова Лампеля дала крен.

Баумёль снисходительно улыбнулась:

– Вашему состоянию повезло больше, чем я рассчитывала… Итак, послушайте! Речь идёт вот о чём: мне срочно требовался налёт, вернее: мне нужна страховка за него, а это значит: нужен приличный свидетель. Вот вы им и будете. Вам придётся дать показания, что в вас стрелял мужчина, который потом выскочил в окно и т. д. Теперь вы останетесь здесь, пока не приедет полиция. Я уже им позвонила.

– Но… – Лампель завладел булочкой.

– Какое там «но». Вы должны – и всё.

– Я должен?

– Конечно. Потому что если вы предпочтёте действовать по-другому, я объявлю вас, не сейчас, а чуть позже, моим любовником. А это же будет для вас большой позор, поскольку по фамилии я никакая не Баумёль, а – Кросаловска.

Тут булочка Лампеля, до этого момента неотступно ласкаемая им, покатилась по паркету с глухим звуком. Он моментально вспомнил ту фамилию из недавнего процесса о чудовищном убийстве и вспомнил, что даме удалось во время перевозки из суда в тюрьму загадочным образом бежать.

Глаза Лампеля метались в диком отчаянии, однако не без любопытства вскидывались и на Кросаловску.

– Значит, вы та самая женщина, которая тогда, в Лондоне, во время перевозки…

– Так точно. И только потому, что я болевым приёмом дала конвоиру в машине возможность собраться с духом и на деле убедить меня в его участии ко мне.

Лампель вдруг хватился своей болезненно недостающей булочки. И стал на глазах уменьшаться.

Когда явилась полиция, он был совсем маленький.

Через две недели Кросаловска получила от своей страховой компании очень большую сумму.

Через день после этого Лампель, с огромной выгодой продав с помощью Кросаловской своё посредническое бюро по трудоустройству, сидел напротив неё в ночном экспрессе на Вену.

– Как ты себя чувствуешь, друг мой? – Кросаловска игриво массировала свои пухлые ямочки над костяшками пальцев.

Лампель грустно улыбнулся.

– Поверь мне, это самое лучшее для тебя. Ведь у тебя, как-никак, есть личные качества, вполне пригодные для использования. А трудоустройство… в твоём-то возрасте!

Лампель польщённо оглаживал свои колени.

– А я ведь сразу поняла, что ты у меня в руках… – лукаво хвасталась Кросаловска.

– И как ты это поняла? – Лампель кокетливо закинул ступню себе на колено.

– Женщина такие вещи чувствует.

– Потому-то я и оказался самой подходящей жертвой?

– Без сомнения. Но ты забываешь, что я беру тебя с собой.

Зрачки Лампеля мечтательно расширились:

– Только одно я никак не могу себе объяснить, хотя много об этом думал. Ведь я в ту ночь действительно позвонил тебе…

– Может, мы позвонили одновременно. – Её губы сложились в торжествующее выражение: – Кстати, и что же ты собирался мне тогда сообщить такого важного в два часа ночи?

Лампель с живостью интересовался своим указательным пальцем.

– Ну, давай, колись!.. У тебя же на лице написано, что ты стараешься придумать что-нибудь подходящее! Не старайся! Я же знала, что ты был в меня жутко влюблён.

– О, я и сейчас! – простонал Лампель, приникнув губами к заполненным браслетами запястьям Кросаловской.

– Я же нарочно в тот вечер так плохо с тобой обошлась, – мило прощебетала она, – чтобы мой запланированный телефонный звонок психологически попал на хорошо удобренную почву. Не-ет, мы с тобой провернём ещё не один хороший гешефт, сын мой.

Губы Лампеля уже подбирались к другим местам, как вдруг он остановился. Ему припомнились, уже не в первый раз, палестинские вопросы и сионизм, и что мадам уже, наверное, под сорок или за, и что он считал её беспорочной…

Но, как уже говорилось, Лампель на сей раз не принял в расчёт свои нервы, привычные только к блондинистому рациону.

«Но это, как-никак, обернулось гешефтом», – утешал он себя.

Немного, правда, забегая вперёд.