Жако, пьяный в звездопад, вопил сквозь пронзительный визг и сигаретный дым:

Остальное было погребено под звоном швыряемых об пол стаканов: Люсиль охватил приступ страсти.

– Бебе, будешь морщить носик – я тебя по-настоящему брошу, – мокрые губы Люсиль прелестно разбрызгивали шампанское «Моэт-Шандон» в переменной огневой позиции.

– После того, как он выбросил уже четыре синеньких, стофранковых? – с насмешкой возмутился Сунтов.

– Тьфу на тебя, Иван! Я поверю в восхищение моей персоной только если человек окончательно разгромлен. – Подбородок Люсиль ласково тёрся о кругливо-блестящую щёку Бебе.

– Разгромлен? – Сунтов долгое время не мог прорыгаться. – А я-то думал, это слово означает беспробудное опьянение.

– Опьянение, c'est moi. Capito? – Люсиль сглотнула с чувством собственного достоинства.

– Capito, – гнусаво передразнила её Сюзанна, унтер-офицер которой тоже только что облился элем. – Передай-ка сюда стакан пены! Я хоть почищу штаны этому свинтусу.

– Рассвет идё-от… – Жако поперхнулся, поскольку Люсиль, плечо которой хотело использовать его рот, прыснула ему в лицо глотком вина.

В это время мадам Розье, содержательница этого ансамбля, поскольку сами её губы были подобны борд-элю, шепнула Бебе на ушко:

– Deux cents francs pour les verres cassés.

– Deux… – блаженно прохрюкал Бебе и вырыл из кармана брюк, очень живо простимулированный белым бедром Люсиль, мятый комок денег, от которого отслюнил пять пятидесятифранковых купюр.

Одна купюра упорхнула на пол, в винную лужу: угодив прямо в подмётки Сунтова.

Мигом обезвинневший левый глаз Жако отметил этот удивительный отпад. Он немедленно вонзил свой каблук в носок ботинка Сунтова.

Тот жутко вскрикнул. Сложившись пополам от боли, он въехал локтем в майонез.

Когда пинок Люсиль отбросил его назад, на его стул, Жако уже давно сушил свою добычу, как наседка, между стулом и обоими своими полушариями.

Взвывшее от боли копыто Сунтова пресекало всякое заявление протеста; тем более что мадам Розье восторженно поглаживала ему поясницу, стараясь утешить:

– Я тебе Сюзанну кликну, да? Пусть выпьет с нами.

Сунтов благодарно целовнул её в жирную шею.

– Нет, идёт рассве-ет, идёт рассве-ет… – заливались от счастья пятьдесят франков Жако.

– Природа прекраснее всего, когда она тебя наслаждает, – высказался унтер-офицер Блех, в миру литератор, ныне уже одинокий, и стал меланхолически таращиться на феерические бёдра Сюзанны.

Величавый граф Рэгтайм уже резиново похотливился из основного салона.

Благородный череп Блеха, обритый наголо, уже завис над столом, как отрезанный. Но вдруг чувственно замер в воздухе: перед ним кругливо вспучились нежно оподоленные ножки Муше.

Однако, внезапно разочаровавшись в галунах и эле Блеха, она находчиво перенацелила свои посягательства на дрожащие колени Жако, который с дикой быстротой, хотя и хрипловато, обволок её:

– Нет, это ты мой рассве-е-ет…

– Есть одно-единственное решение учения гипотез, – вскричал совсем уж ни к селу ни к городу Сунтов. – Коитировать единым махом до победного конца.

– Не единым махом, а в одном борделе, – вскричал Жако.

Тут же Муше постаралась втолковать его опьянению, что именно там он и находится.

Но Жако уже снова стенал:

– О, человек – он идио-от…

Муше, целиком проникшись этой мыслью, так резво спрыгнула с колен Жако, что он упал со стула; протёрла глазки кулачками, не примерещилась ли ей насиженная банкнота; и когда та взвилась, просушенная, в воздух, она нежнейше упрятала её в свою причёску и тут же упорхнула окрылённее, чем прежде.

Блех, пошатываясь, решительно и тяжело поднялся, склонный к мести из-за неотвязных ласк Сюзанны к Сунтову, проломился сквозь эти ласки и, набрав инерцию, обрушился на оторопевшего Жако:

– Эй, вы, рассве-е-ет, она что, унаследовала то, что с возу упало?

И тут же – к столику Бебе, уже зажав в своих писучих литераторских пальцах трепещущую ручку Сюзанны:

– Я сибарит, вы что, не различаете по масти?

– Браво! – взревела мадам Розье, всунула стакан Блеху в зубы и потом прижала его к своему животу.

Сюзанна вытянула свой сустав так прямо, что забыла кричать. Но когда заметила это, прилежные губы Сунтова уже не дали ей наверстать упущенный крик.

Люсиль, увидев, как расширились зрачки Блеха, двинула своей босой тремолирующей ножкой ему в чресла, удовольствие которых мадам Розье быстро перевела на себя, массируя щуплую шею литератора своим жирным локотком до тех пор, пока благородный череп не подставился под её опущенный для этой цели ротик.

– Бебе, ты меня любишь? – пролепетала Люсиль, вспотев от выпитого.

– Во всех местах. Это же дураку видно, – Сунтов подвинулся к Бебе сбоку, прикрываясь, как щитом, целуемой Сюзанной.

И пока Люсиль, словно зачарованная страстными кивками Бебе, забивалась ему в брюхо, колено Сунтова крепко притиснуло кулак Бебе, в котором тот сжимал последние банкноты, к деревянному подлокотнику кресла так, что ладонь раскрылась и без труда дала себя опустошить.

Чем больше Бебе, чувствуя, что это не к добру, метался под накалом страсти Люсиль, тем больше распалял её. Он пыхтел, хватал ртом воздух, крякал, свистел, кряхтел и пускал слюни.

Люсиль орудовала целеустремлённо. В конце концов она с хорошо рассчитанным воодушевлением опрокинула стол и крикнула, отставив от себя голову Бебе:

– Сдавайся же! Сдавайся! Иначе ты меня не любишь!

Мадам Розье благосклонно кивала и тщетно пыталась пленить Блеха, который одной ногой уже стоял меж ног Сюзанны, покинутых Сунтовым.

Бебе потрясал своими вознесёнными горе́ кулачками и грозил:

– Сунтов, Сунтов, отдай мне мои…

Сунтов подскочил к нему с преувеличенным усердием:

– Галуны? Что, мой божественный покровитель?

– Мои, мои… – растерянно переливался через край Бебе.

Сунтов метнул ему в живот Люсиль.

– Украли! Украли! – готовые лопнуть, побагровевшие щёчки Бебе отвратительно тряслись.

– Что? – Люсиль, окончательно обидевшись, отпрянула:

– Ах ты, свинья разгромленная! И это вся твоя любовь? Что ты несёшь? Я – украла? – Она сорвала с себя, не без удовольствия, свои трусики.

И поскольку она увидела, как Муше, тоже оказавшаяся в чём мать родила, и Жако в потасовке забились за угол, она, из профессиональной солидарности, влепила кое-как пощёчину Бебе.

Мадам Розье с весёлым отчаянием бросилась на неё, Блех – на Сюзанну, Сунтов – к двери.

Аристократичный фокстрот Масиоза задавал всему этому такт.

Когда при энергичном содействии основного салона постепенно водворилась умеренность, Сунтов, беспрерывно целуя восемьсот франков, вскочил в такси, захлопнувшаяся дверца которого успела только подмигнуть мадам Розье.

Вернувшись в салон, она вырвала, в интересах дела и с дальним прицелом на Блеха, Сюзанну из его длинных рук, звучно поддала ей под зад и взвизгнула:

– En avant! Au salon!

Блех, который и без того давно боялся, что его пяти франков не хватит, набросился, несчастный, но всё же отчасти довольный тем, как всё устроилось, на остатки вина, лепеча:

– О, как мне нравится это отребье жизни!

Люсиль давно смылась. Она смывала в своей ванне вино и тоску, временами нашёптывая:

– Сунто́фф, ты тип-тофф!

Бебе валялся, толстый труп, накачанный вином, в мерцающей тёмной луже. Глаза его потухли. Никто его не побеспокоил.

А Жако, который счёл свои пятьдесят франков безвозвратно потерянными, вдруг почувствовал себя востребованным сзади. Персиковая щёчка Муше потёрлась о его щёку:

– Идём, малыш, переспим, ты такой сильный…

Жако, только что заприметивший голубоватую полоску света поверх оконной шторки, дико завопил:

– Рассвет идё-от, рассвет идё-от!

А мадам Розье подло осклабилась, подваливая к Блеху. Её губы медленно свернулись внутрь. Борд-эль исчез.