Родом Хииль была из Гельсингфорса, писала в высшей степени безграмотно, а по-французски говорила восхитительно плохо.

Но не только поэтому англичанин Честер, которому всё это сообщил его закадычный друг, немецкий поэт Мориц Адлер, изъявил желание с ней познакомиться.

А Мориц Адлер, как ни фантастично это звучало, был до такой степени глупый еврей, что все охотно верили молве, будто он был лишь внебрачным изделием покойного Рихарда Демеля. Так это было или не так, но Честеру могло оказаться весьма полезным то, что этот пресловутый Мориц Адлер, обладающий хорошим ростом, привлекательными чертами и неизменно многообещающей улыбкой, оправдывал своё существование одним-единственным, чрезвычайно примитивным, но всё же, ввиду его чрезвычайной глупости, совершенно удивительным трюком, а именно: с теми дамами, к которым его влекло, он обращался пренебрежительно, а с теми, к которым не влекло, – точно так же. Это имело следствием то, что он самым выгодным образом преуспевал, а это, в свою очередь, приводило к тому, что его реноме постоянно росло.

Поэтому Честер с самого начала не сомневался в том, что Хииль непременно таскает при себе самое преувеличенное мнение о Морице Адлере, и настоял на скорейшем знакомстве.

Презентация состоялась в расположенном в Монтрё салоне одной русской, Изабели Диденко, ритуально обречённой на шаткую репутацию, теперешнем стойле Морица Адлера, причём в такой вечер, когда не ожидалось прихода ни господина Казеллы, ни господина Боло-паши, которые и в дальнейшем больше не появлялись – частью вследствие возросшей осторожности, частью вследствие ареста.

Честер подошёл к делу со свойственным его расе замечательным хитроумием.

– Как же парень мучается, чтобы казаться мучеником, – холодно заявил он, едва обменявшись с Хиилью несколькими словами.

– Вы поимели в виду Морица Адлера? – Хииль мило оттопырила верхнюю губку. – Вы, наверно, ревничаете?

– Я? – Честер радостно удивился. – Но ведь Мориц Адлер безнадёжно горит синим пламенем – по мадам Диденко.

Хииль с издёвкой рассмеялась, потупив взор на свой поистине прелестный бюст:

– Да вы только гляньте, как пренебрежительно он с ней разговаривает!

– Вот именно поэтому, – прицелился Честер, мгновенно приметив острое любопытство Хиили, на которое он и рассчитывал, и на все её вопросы, посыпавшиеся с очень плохо скрытым нетерпением, без затруднения ответил – медленно, рассеянно и целеустремлённо.

Поэтому Хииль после исчерпания этой темы больше не в состоянии была сохранять интерес к Честеру, а тут же подсела к мадам Диденко, которой она, решив победить любой ценой, невзначай сообщила, что Мориц Адлер, вообще-то, никакой не швейцарец, а бош и, кроме того, настоящий шпион; того же мнения и Честер, добавила она, слегка понизив голос.

И тот, успевший столь же предумышленно шепнуть своему закадычному другу, что Хииль питает к нему отвращение, вскоре получил от мадам Диденко адресованный ему вопрос, правда ли, что Мориц Адлер… Несколько секунд он стоял неподвижно, рефлектируя спокойно, но результативно, и прикинул, бросив короткий взгляд на несколько нервозную из-за её шахматных ходов Хииль, что самое лучшее будет почти незаметно кивнуть головой.

В тот же вечер мадам Диденко вышвырнула немецкого поэта Морица Адлера из своего салона.

Хииль, очевидно деконцентрированная этим, скорейшим образом простилась, догнала Морица Адлера уже у его дома и в ту же ночь переспала с ним.

Честер же приблизился к мадам Диденко и в особенности к своей цели, которая состояла не столько в том, чтобы подобраться к деньгам, сколько в том, чтобы оправдать уже полученные в другом месте.

– И чего это Казелла больше не показывается, – прозондировал он по истечении двух дней.

– Ах, у него флирт. И потом ещё эта глупая история с Боло… – задумчиво добавила мадам Диденко.

– Боло? Я не верю в его арест, – солгал Честер.

– Увы, увы… – сказала мадам Диденко тихо, но определённо.

– Тогда я боюсь, как бы вам не навредила эта последняя история… с Морицем…

– Молчите, прошу вас!

– И надо ещё сказать, что немцы не умеют притворяться.

– Ах, как бы мне хотелось уехать в Сан-Маурицио. На некоторое время… – Мадам Диденко нервно поднялась.

Этого разговора Честеру хватило для того, чтобы сделанным вскоре после состоявшейся близости – во время одной прогулки – открытием, что мадам Диденко под именем С.Кузлин получает письма до востребования, воспользоваться следующим образом: он заполнил заявление на пересылку корреспонденции на это имя, запечатал его в конверт, бросил в почтовый ящик, а через два дня поехал в Женеву и там на почте на Рю дю Штанд беспрепятственно получил письма на имя С.Кузлин.

Следствием этого явилось то, что мадам Диденко во время одной автомобильной поездки вдоль озера как бы случайно оказалась на французской территории и больше её не видели.

Через день Честер появился в отеле Морица Адлера и встретил там, в чём и не сомневался, Хииль.

– Правда ли, что мадам Диденко?.. – моментально спросила Хииль.

– Я больше склоняюсь верить в похищение, – по-деловому ответил Честер.

– Похищение? – безмерно удивился Мориц Адлер. – Но кто же мог…

– Поговаривают, Казелла, – прожонглировал Честер.

– Казелла? Никогда! Он же шпион! – Хииль сердито отвернулась.

– Исключено, – подтвердил Мориц Адлер с миной знатока.

– Значит, тогда – Боло, – Честер уже начал скучать.

– Но он же уже всё же арестован, – Хииль прелестно улыбнулась.

Честер лишь пожал плечами и через четверть часа удалился, не преминув пригласить обоих назавтра к себе на чай.

На следующий день Мориц Адлер получил из Вилларса письмо, написанное рукой мадам Диденко:

«Любимый,

всё было лишь подстроено, чтобы не потерять тебя. Сцена у меня потребовалась внезапно, поскольку выяснилось, что Ренальд – друг моего мужа, о чём я узнала по счастливой случайности. Приезжай немедленно! Я живу инкогнито у лесника Сесселли, в трёх километрах позади отеля «Камберленд». Тысяча поцелуев от твоей Изы».

Поскольку в письмо была вложена банкнота в сто франков, Мориц Адлер был восхищён, тем более что Хииль в отношении ожидаемой с её стороны заботы не спешила оправдать ожидания, и немедленно написал следующее письмо:

«Дорогая Хииль,

срочной телеграммой меня на несколько дней вызывают в Берн. Пожалуйста, извини моё невежливое исчезновение. Я привезу тебе что-нибудь хорошенькое. Будь мне верна, слышишь?

После этого он сел на скорый поезд в Вилларс.

Между тем Хииль, которая действительно считала Морица Адлера немецким шпионом, а себя считала дамой, одарённой редкостной интуицией, пила у Честера чай.

– Вы очень красивая женщина, – сказал Честер после паузы.

– Я это знаю, – довольно улыбнулась Хииль.

– Но этим вы мне совсем не импонируете.

– Вы что, подражаете этого идиота Морица?

– Ах, нет, – сказал Честер. – Что я в вас ценю, так это то обстоятельство, что вы неграмотно и вообще с трудом пишете письма, не владеете толком ни одним языком, родом из Гельсингфорса, во всех отношениях ничтожной местности, и не имеете честолюбия стать чем-то большим, чем просто красивая женщина.

– Прекрасно! – засмеялась Хииль. – Но откуда вы всё это известны?

– А я вами уже давно интересуюсь. Хотите стать моей подругой? Я буду давать вам тысячу франков ежемесячно.

– Но сами-то вы не шпион, часом?

– Мне лично об этом ничего не известно! – Честер расхохотался во всё горло, но на несколько секунд всё же побледнел.

Хииль уехала, поскольку Честеру больше не нравилось в Швейцарии, с ним на следующий день в Париж, а позднее в Лондон.

Мориц Адлер же, его закадычный друг, два дня тщетно искал дом лесника Сесселли. После долгих отчаянных раздумий он рассеянно взглянул на письмо мадам Диденко, присмотрелся к нему ещё раз, а потом уже совсем внимательно, и тут, наконец, заметил, что её почерк умело подделан.

В ярости и не в состоянии ничего понять, он поехал назад в Монтрё – и первым делом бросился в отель Честера.

Но и три дня спустя он всё ещё абсолютно ничего не понимал. Ну редкостно глупый еврей.