Филипп стоял на трамвайной остановке на Баварской площади. Он с удовольствием высвистывал весёленькие звуки, слегка пританцовывал туда-сюда и при всём этом ещё и с тайным упоением наблюдал за собой. Потом хохотнул, прошептал: «Чёрт возьми!» и по-наполеоновски победно вскинул голову.

Одна весьма юная девушка, зажав под голым локтем папку, заметила всё это, и Филипп с ней вежливо поздоровался.

Малышка ответила на приветствие, густо зардевшись, и увлечённо принялась разглядывать свои туфли.

Один пожилой господин неодобрительно посматривал на Филиппа, и из-за него Филипп поднялся в подошедший только что трамвай и, когда трамвай тронулся, помахал малышке, но та резко отвернулась, дав ему понять своими вздёрнутыми плечами, что отвергает его.

Два толстяка на площадке порадовались этому, оживлённо расплывшись в улыбке.

Филипп язвительно отвернулся, уперевшись большим пальцем в зуб.

Но когда на него уставился, задрав брови на лоб, кондуктор, Филипп почувствовал себя застигнутым врасплох, преувеличенно улыбнулся и прогнусавил:

– Да-да, сейчас-сейчас… минуточку…

Потом он расплатился, злясь на себя, пятимарковой монетой, хотя у него была и мелочь. Когда кондуктор отсчитывал ему в ладошку сдачу, им внезапно овладело желание подкинуть пригоршню монет прямо в лицо кондуктору. Но на такой поступок его не хватило. Досадуя на себя за это, он свесился из вагона, потом несколько раз перешёл с места на место, к возмущению пассажиров, и, в конце концов, не зная, куда девать своё внимание, сконцентрировал его на вывеске одной лавки, с ослабевающим интересом следя, как буквы, удаляясь, становятся всё меньше и кривее: Хохштеттер и Ланг… Хохштеттер и Ланг…

Трамвай остановился. Какая-то изысканно оформленная элегантная дама вошла и встала у самого подбородка Филиппа. Не сразу осознав, насколько это прикосновение взволновало его, он попытался, шумно принюхиваясь, установить, чем же она пахнет. Привлёкши, в конце концов, внимание и дамы, а тем самым и своё, он решил спросить об этом у неё самой.

В этот момент трамвай опять остановился. Дама вышла. Площадка опустела.

Филиппа это подкосило: всё напряжение разом покинуло его, и он привял. Трамвай его обидел. Пошатавшись, он побрёл в середину вагона и плюхнулся на скамью – так, что даже больно стало. Он смутно ощущал кисловатый запах пассажиров и видел мягкий идиотизм их лиц.

Наконец его стало раздражать всё: стук колёс, шатание кондуктора по вагону взад-вперёд, дребезжанье стёкол, ропот разговоров, прикосновения сбоку чьих-то пожилых конечностей.

– Пр-р-рочь отсюда! – прикрикнул он вполголоса сам на себя.

Однако когда трамвай остановился, он упорно продолжал сидеть.

Его раздражение возросло из-за этого ещё больше. Глаза уже безумно блуждали, руки не находили себе места. И незадолго до следующей остановки он, ничего не соображая, ринулся к выходу так, что несколько женщин оглянулись на него, поощрительно хихикая, и выпрыгнул ещё во время движения.

Ни о чём определённом не думая, он выбрал на Виттенберг-платц самое безлюдное направление. Внезапное желание развалиться на кушетке в своей сейчас наверняка ещё не прибранной комнате, небрежно покуривая, вызвать колокольчиком Джульетту и спросить её… ну, к примеру, спросить, отчего сейчас в Берлине не устраивают массовые митинги с требованием введения борделей под охрану государства, охватило его с такой силой, что он уже подумывал, не поехать ли, в самом деле, в свой отель. Но он всё же предпочёл завернуть в закусочную на углу, купил бутерброд с ветчиной и алчно вонзился в него зубами. При этом он улыбался, чёрт знает почему, усмехался, кокетливо приставлял левую ступню над правой и бережно потирал себе зудящий лоб.

Когда он снова вышел на улицу, ему казалось, что все смотрят на него презрительно, а полицейские над ним смеются. Враждебно нахохлившись, с миной, предвещающей самое мрачное, он шагал всё быстрее и скоро разогнался до гротескной спешки, из которой его вырвал один прохожий, чуть не сбитый им с ног.

Поскольку тот не извинился, Филипп его мастерски обложил, что, однако, не возымело никакого действия.

Филипп, с очевидностью сожалея об этом, неотрывно пялился на мостовую на месте происшедшего инцидента. Но через некоторое время в поле его зрения попал колышущийся подол прохожей, из-под него показалось колено в красноватом чулке и снова исчезло.

Когда он поднял голову, то по зажатой под голым локтем папке узнал ту самую малышку, вздёрнутые плечики которой его задетые чувства до сих пор ещё хранили в себе.

– Чёрт возьми! – с ударением сказал он, подстёгивая себя, и элегантно бросился к папке.

Тут Филиппа охватило такое презрение к людям и жизни, что его смело можно было бы назвать неистовым, и он сказал с пленительным выражением:

– Барышня, хоть вы ещё и малолетка. Неважно. Всё равно: сочтёмся.

Влажный взгляд, остолбеневший от неожиданности, был не в силах привести Филиппа в замешательство.

– Сочтёмся! – жутко взревел он. – Сочтёмся сейчас же!

Малышка испуганно вскрикнула и бросилась бежать.

Филипп немедленно сделал то же самое.

И делал ещё некоторое время.

Затем его рвение стало стремительно убывать.

Наконец он остановился, слегка запыхавшись, и вздохнул:

– Чёрт возьми! – Однако с тайным удовольствием от самого себя.