Койка Всеволода, заправленная свежим бельем, пока что пустовала, и я очень опасался: окажется на ней вскоре очередной поехавший в хлам. Как и все прочие в нашей палате.

Вот почему, если девчонка психическая, то даже милой может быть, как Сюзи, к примеру, или сегодняшняя красотка с энцефалограммы? Но коли мужик реально чокнутый – это жесть. Только с эпилептиками (как друг мой мимолетный, Топор) или умственно отсталыми (как Фудзияма из детского) можно общаться.

«Да ты и сам ку-ку», – явилась Хель и услужливо напомнила.

И даже не заорешь на нее: Касьян Касьяныч мигом врачу доложит, что я с «голосами» общаюсь.

У лекарств есть единственный плюс: кладешь голову на подушку и немедленно отрубаешься.

Но сегодня, едва я задремал, явилась медсестра Людмила – единственная здесь, с кем мы были в контре. Невежливо потрясла за плечо:

– Просыпайся, лентяй.

Я взглянул в ее кислое лицо и сразу понял: готовится сообщить что-то хорошее. Сердце в предвкушении дрогнуло. Меня переводят на лайт-режим? Или, может, посещение разрешили?

Соседи по палате на входящих реагировали своеобразно: такой уж контингент у нас подобрался. Сейчас тоже: трагический Виктор демонстративно повернулся спиной и накрыл голову одеялом. Шаловливый Касьян Касьянович покраснел от натуги, и получилось: смог громко пукнуть, радостно рассмеялся. Пашенька, возлежавший рядом, начал судорожно махать рукой перед носом, чтобы развеять запах, привычно запричитал:

– Смерды! Ничтожества!

– А ну молчать! – заученно заорала Людмила.

И сквозь зубы велела:

– Собирай шмотки.

Пашенька переменился в лице:

– Выписывают? Это чепушило?!

Я и сам прифигел. Про долгожданную свободу обычно объявляли заранее, да и врач сегодня сказал четко: еще минимум две недели.

А Людмила почти с ненавистью объявила:

– ВИП-палату тебе оплатили.

– Этому нищеброду?! – взбесился Пашенька.

И прочие мои соратники чрезвычайно оживились. Трагический Виктор вылез из-под подушки, Касьян Касьяныч от полноты чувств снова мощно испортил воздух – даже дыхание перехватило.

Медсестра тоже рассердилась:

– Клизму сейчас поставлю.

Губитель атмосферы традиционно перепугался, запричитал:

– Нет, нет! Касьянчик боится!

А я, конечно, пребывал в глубоком шоке. У нас в отделении имелись две улучшенные палаты – на двоих, с туалетом-душем, при этом за разумные деньги, поэтому очередь в них была на полгода. На всякий случай я записался, но очень надеялся: не дождусь. Однако випка была настолько оверпрайс[16], что на нее никто не претендовал. Мадре, что ли, с ума сошла? Ей за одни сутки там надо полмесяца впахивать!

И я твердо ответил:

– Не пойду.

– М-да. Точно псих, – отреагировал Виктор (человек с диагнозом непрерывно-прогредиентной, то есть самой тяжелой, шизофрении).

– И почему же? – Тон Людмилы сразу стал токсично-сладким.

Я так и представлял, как бежит сейчас на пост и записывает в дневник наблюдения за пациентом Меркуловым о его неадекватной реакции на безусловно хорошую новость. Поэтому, хотя с языка рвалось: «Не твое собачье дело», спокойно объяснил:

– Мать очень переживает, что я здесь, и хочет максимально облегчить мне жизнь. Но я не могу позволять ей залезать в кредиты. ВИП-палата нам не по карману.

Людмила снова расстроилась. И неохотно сказала:

– Тебе ее Шелепихин оплатил. Не она.

Тут я реально прифигел. Конечно, знал про их особые отношения. Мадре рассказывала: когда-то, очень давно, поддержала молоденького студента, а теперь тот стал известным актером и в благодарность ей работенку подкидывает. Но донатить двадцать тысяч в день за сына своей гримерши? Этот Шелепихин сам-то не псих?

Я недоверчиво спросил:

– Точно он платит?

– Ты идешь или нет? – потеряла терпение медсестра.

– Ясный хрен! – Я кинулся выгребать из тумбочки свои нехитрые шмотки.

ВИП-палата, понятно, оказалась дворцом – особенно в сравнении с моим недавним скорбным обиталищем. Хотя обязательные психиатрические навороты здесь присутствовали. Решетки на окнах. Туалет без защелки. Ванная без зеркала. Ничего потенциально опасного, в дурдоме – все оружие: хоть картина на стене, хоть стеклянная кружка. Но две – две! – комнаты! В типа гостиной – диван и телевизор (накрепко вделан в стену, экран защищен бронированным стеклом). В спальне – кровать с нормальным матрасом. А в удобствах – я чуть не расплакался от восторга – чистейшая ванна и, самое главное, стульчак на унитазе.

Даже Людмила – свободный человек – поглядывала завистливо. И сразу предупредила:

– Будешь режим нарушать – вернешься обратно. Деньги в таких случаях не возвращаются.

– Взялся за ум. Бесповоротно, – заверил я.

И в восторге плюхнулся на мягкий диван.

Тут я и без Всеволода прекрасно кайфану. Да и вообще, сегодня прикольный денек! Музычку, спасибо Толяну, послушал. На энцефалограмме тоже – целое приключение: девчонка (прошу заметить, симпатичная, пусть и ненормальная) стихи в честь моих глаз прочитала. Ну а сейчас – вообще шоколад. Хоромы, а главное, никакого рядом пукающего Касьян Касьяныча и злобного Пашки.

На ужине был звездой. Если вы думаете, будто в психушке каждый живет в собственном сумасшедшем мире, то ошибаетесь: таких не больше половины, а остальные в курсе местных новостей-сплетен. Весть о моем «повышении» мигом разнеслась по всему отделению. И даже Пашка (раньше именовал меня исключительно смердом) униженно просился заглянуть в гости. Кайф, что дежурил сегодня Толян, он всех надоедал отсёк.

Думал, что лимит удивительного закончен (да и устал, по чесноку, от перемен), но незадолго до отбоя в палату явился мой новый друг-медбрат. С порога громко анонсировал:

– Доставка таблеток!

Вошел, ногой прикрыл дверь (замка на ней, понятно, не имелось) и жестом поманил в спальню – она была за проходной, после гостиной.

– Приставать будете? – пошутил я.

– Тьфу, дурак.

И понизил голос:

– Фил, ты вообще авантюрист?

– Вообще нет, – честно ответил я. – Я уже пробовал авантюры. В детской. Так что сыт. На свободу хочется. Не в надзорную палату.

Он подмигнул:

– Твой Сенека по-другому говорил: «Победа без риска – победа без славы».

– Да что надо-то? – совсем растерялся я.

– Ох, мне самому в это дело лезть стремно, – доверительно сказал он. – Но любопытно.

И поведал – в коротких, но ярких мазках, – что та штучка, которая моими глазами восхищалась, оказывается, девушка с загадкой. И только я могу помочь раскрыть тайну.

– Делать вообще ничего не надо. Просто стать триггером. Сиди напротив нее – и хлопай своими синими глазами.

– В чем тогда риск? – осторожно спросил я.

– В том, недалекий ты человек, что я – младший медицинский персонал. А ее медсестра – персонал средний. И мы оба по инструкции обязаны немедленно врачам доложить, а не собственное расследование вести.

– Тогда это исключительно ваш риск.

– Тебе тоже достанется, – заверил он. – Ночью надо выйти из отделения – не разговаривать же здесь. И если нас накроют, получишь наравне со всеми. Вплоть до надзорки вместо твоего ВИПа. Видишь: ничего не скрываю.

Я задумался. Подставляться сейчас – когда переехал в человеческие условия, а главное, на горизонте замаячила выписка – совсем не хотелось. Но как я мог отказать в помощи девушке – после всего, что Толян про нее поведал? Ответил коротко:

– Согласен.

А из памяти снова выплыла подходящая цитата Сенеки:

– «Но чем больше благо – тем больше связанное с ним беспокойство». Дайте мне успокоительного, а то издергаюсь.

– Как раз пустырник тебе и принес. Выпьешь вместо снотворного. Сразу после отбоя ложись в постель и типа спи. Главный врач домой до сих пор не уехал. Он въедливый, может любое отделение проверить.

«А если он заглянет – когда меня в палате не будет?!» – мелькнула вспышка страха.

Отступать было поздно, но все-таки я спросил:

– А если… если нас заметут – чё мне говорить?

– Ну вроде не дурак, сам понимать должен, – заворчал Толян. – Понятно, что ни слова про расследование. Искра между вами. Молния. Финский нож. Настолько поразила, что меня, продажного типа, подкупил. А я вам ночную свиданку устроил.

– Как я могу подкупить?! Пачкой печенек из передачки?

– Пф. Все в курсе, что ты протеже Шелепихина. Не знаешь, что ли, как делается? Корыстный медработник звонит богатому родственнику, и тот ему бабло заносит.

– Я тогда человека подставлю! Даже двух: и его, и тебя!

– Фил, поверь, – усмехнулся он. – Секс в психушке – нарушение куда меньшее, чем то, что мы в самом деле мутим.

…Я, конечно, очковал. Жесть как. Ладошки противно вспотели, коленки подрагивали. Зато впервые – за три недели моего существования за решетками и забором – чувствовал: я наконец не в выхолощенном мире ненормальных, а в реальной, сложной, временами опасной, но такой счастливой и полноценной жизни.