На следующую ночь после смерти родителей Рите приснился самый страшный в ее жизни кошмар. Антураж черно-белый, как в старом фильме про собаку Баскервилей. Но темное – кочки, кривоватые деревца – где-то на авансцене, а в центре, где она сама, – удушающий, липкий, отвратительно-молочный туман. Окутывает ее, слепит, забивается в ноздри, в рот, не дает дышать. Начинаешь биться, пытаешься вырваться, но раздвинуть, отогнать его невозможно: тяжелый, будто вода на глубине. Туман не убивал, нет. Только погружал в беспросветный кокон; бредешь бесконечно в нем, видишь размыто, закричать не получается.

Точно так на нее действовали и лекарства. Только если в обычной жизни хотя бы можно было проснуться, пусть в слезах и в поту, но в обычном воздухе, в собственной кровати, то здесь ужасное состояние с ней оставалось всегда. Причем если просто туман – это почти хорошо. Но иногда к ней приходил сам Эреб – бог сумрака. Тогда белые клочья начинали вихриться, забиваться в рот и нос, в ушах завывал ветер, а зловещее лицо Эреба скалилось ей прямо в лицо.

В обрывках белой липкой субстанции иногда проступали лица. Врачи. Любопытная соседка по палате. Участливая медсестра Инга. Но все они выглядели размыто, нерезко. И в мозг, ей казалось, щупальца Эреба тоже проникли. Хочешь одно сказать, но словно сквозь вату пробивается совсем другое. Она вроде бы не несла совсем ахинею, в целом ее понимали, но почему все просят «говорить нормально» и как это сделать, догадаться не могла. А много слов вовсе забыла: вроде знакомое, но чего означает – в голове никак не всплывало.

Сегодня после обхода к ней подошла милая медсестра и сообщила: они идут в диагностический корпус на энцефалограмму. Рита поняла все, кроме названия процедуры, и опасливо спросила:

– Болезненность?

– Что ты, милая. Совсем не больно. И я тебе батончик зерновой дам, чтоб ждать было не скучно.

Хлеб Рита не ела тоже – только потому, что когда-то его очень любила, свежий, с икрой, с ветчинкой, да хоть с горчицей, – поэтому помотала отрицательно головой.

– Глупышка. Здоровое питание. Полезно. И не слишком, – подмигнула, – вкусно.

Упаковку Рита вспомнила – когда-то пробовала такие, действительно будто сено, – поэтому презент взяла. Есть для радости она отказывалась, но чтобы выжить – приходилось.

Медсестра обхватила ее за плечи, повела сквозь туман. Сначала отделение, несмотря на вечный ее сумрак, уже знакомое, дальше щелкнул замок, другой коридор, лифт, потом долго брели по стеклянной галерее. За решетчатыми окнами смутно проступал больничный парк. Постоянно пробиваться сквозь липкую субстанцию очень тяжело, Рита запыхалась и, когда прибыли, бессильно упала на стул. Откинулась на спинку, закрыла в изнеможении глаза.

– Ну обычное дело. Опять очередь, – услышала приглушенный туманом голос медсестры. – Скушай пока батончик.

Разорвала слабыми руками обертку. Попыталась сосредоточиться на еде.

И вдруг увидела – в отдалении – ярко-синюю вспышку. Новый удивительный цвет в бесконечном черно-белом.

Подняла глаза от батончика – и замерла.