Сенека, как я помнил из злосчастного доклада, прожил всего 69 лет. Но высказаться успел по всем практически темам. Насчет взрослой дурки у него тоже нашлось: «Есть ли что более жалкое и более глупое, чем бояться заранее? Что за безумие – предвосхищать собственное несчастье? Кто страдает раньше, чем нужно, – страдает больше, чем нужно».

Чего, спрашивается, я цеплялся за детскую нашу психушку, почему не хотел в Баженовку? Тут в целом куда нормальнее оказалось.

Хотя репутацию себе я и здесь сразу испортил. В дружбаны выбрал Всеволода, главного по беспределу. Соседи по палате предъявили мне целый список: будто бы рэкетир, мошенник, вор. А медсестра Людмила сказала, что вообще убийца.

Но мне он зашел куда больше, чем добропорядочные, без судимостей, психи.

Я, юный трепетный новичок, пришел к нему с открытым сердцем, на позитиве. И грозный Всеволод (по кличке, как узнал позже, Топор) реально воспринял меня как своего младшего бро. Поучал, посмеивался, что слабак, иногда покрикивал и всегда вписывался за меня. Знакомил и разрешал общаться только с «адекватными» пацанами (почти у всех за плечами ходка-другая, но покровитель убеждал: в волчьих условиях психушки полагаться лучше именно на таких, «а интеллигентик-чистоплюй тебя при первой возможности спалит»). Помогал находить общий язык с врачами, сестрами и санитарами («Уважай, но не прогибайся»). Просветил по всем сплетням и темам (кто из персонала кого подсиживает и кто с кем мутит).

Лечащий тоже отнесся ко мне нормально. Медсестры (за исключением противной Людмилы) не быковали. От санитаров огребать не доводилось. Сначала думал: Топор всесильный решает. Но палатный врач однажды проболтался: за меня попросил актер Шелепихин.

Звонить по-прежнему не давали, но передачки завозили исправно – я щедро делился со своим старшим бро. И ужасно расстроился, когда Топор огорошил: его переводят в лайтовое отделение.

– Как жаль, – выпалил я.

Мигом поправился:

– То есть круто, конечно, но я по вам скучать буду.

– Ничего. Может, свидимся, – усмехнулся он. – Вот, держи. Тебе от меня на прощанье подгон.

И протянул ключ-гранку. На ней филигранными буковками было выцарапано: «Не верь, не бойся, не проси».

В психушке, если кто не шарит, это мастхэв[15]. Ординаторская, процедурная, душевая, надзорные палаты, комната отдыха – везде можно попасть только с ней. Иное дело, что и спалиться элементарно: в коридоре видеокамера, да и на посту почти всегда медсестра. Так что я, тупень, вместо того чтобы благодарить, спросил:

– А зачем мне она?

Топор хмыкнул:

– Допустим, ночью хавать захотел. Выглядываешь. Сестра спит. И – в столовку за хлебом.

– Рискованно.

Кореш мой спокойно продолжил:

– А на обратном пути рентгенишь внимательно и понимаешь: сестричка устала в хлам, десятый сон видит. И в кармане у нее – еще один ключик. Магнитный. От выхода.

Тут я, конечно, заинтересовался. Нетерпеливо спросил:

– А дальше как? На входе в корпус – охрана. На улице – забор пятиметровый.

– Ну ты ж студент. Будущий, – протянул он иронически. – Думай, голова, думай. А лучше – подходящего момента жди. Мало ли какой кипеж? Позвонят, допустим, что бомбу заложили, начнется суматоха, эвакуация. Вот и свалишь под шумок.

– Блин, – отозвался я озадаченно. – Спасибо, конечно. Только хранить его где?

Шмоны в нашем остром отделении устраивали частенько – перетряхивали постельное, поднимали матрасы.

– Так все продумано, – отозвался он снисходительно. – Скотчем к пижаме. С внутренней стороны. На вот, держи.

И протянул моточек клейкой ленты.

…Когда Всеволод покинул палату, я немедленно впал в хандру. Прочие обитатели, несмотря на явное свое сумасшествие, злорадствовали как нормальные. Предрекали злобно: «Без крыши теперь остался». А Касьян Касьяныч на радостях особенно вдохновенно пукал.

Но ангел-хранитель, видать, прочно надо мной завис.

Когда вечером я с печальным видом брел в сортир (во взрослой психушке позволения на отправление естественных нужд спрашивать было не надо), на пути оказался санитар. По виду новенький. И, в отличие от прочих, возрастных и суровых, улыбчивый-молодой. Перехватил мой тоскливый взгляд, подмигнул:

– Выше нос, гардемарин!

И неожиданно спросил:

– Чипсов хочешь?

– Так нельзя же!

– А видеокамера сюда не достает, – хмыкнул.

И протянул мне пакетик, велел:

– Только прям сразу ешь, иначе гундеть начнут.

Я с наслаждением накинулся на вредную еду.

– Тебя как звать? – продолжал трепаться санитар.

– Филипп.

– А я Толик. Сегодня первый раз заступил. В шоке пока что. Оттого, сколько здесь психов. – Он расплылся в улыбке.

– Раньше, что ли, не видели?

– Так я студент. Нам один раз только показывали – единственного чокнутого на всю аудиторию. Спрайт будешь?

Газировки нам тоже не полагалось, и я только сейчас понял, как по ней соскучился. С наслаждением схватил банку, выпил залпом, сказал спасибо от души.

– Нормальный вроде пацан. Вежливый, – оценил санитар. – Или будешь бросаться, когда я к тебе спиной повернусь?

– Да не бросаюсь я ни на кого. И вообще здесь по ошибке.

– Чьей? – взглянул цепко.

Я коротко поведал историю.

Толик слушал внимательно и сразу схавал суть:

– Но глюк-то у тебя реальный был?

– Один раз.

– Ну если один – тогда не считается. Ко мне тоже бабушка покойная однажды приходила, – доверительно сказал санитар. – Совсем как живая была. Так понимаю, видения – они у всех бывают. Эпизодически.

Насчет единственного раза я, конечно, наврал.

Призрак Хель, пусть и нечеткий, по-прежнему светился вдалеке, у стены, а в ухе раздавался ее злой шепот:

– Ударь его!

Но я уже научился справляться со своим злым бесом и богиню проигнорил.

– Лан, Фил, иди, не дай бог, мочевой пузырь лопнет, – улыбнулся новый знакомый. – А если будет надо что, я в сестринской. Или просто так заходи, поточим.

Он потрепал меня по плечу.

И я – от человеческого, участливого, а не снисходительно-медицинского отношения – чуть не всплакнул.

Действительно, везет мне в Баженовке. Уже второй подряд адекватный чел попадается.