Инга работала в психиатрии только три года и железобетонную броню нарастить пока не успела. Хотя с первых дней здесь предупредили: будешь пациентам сочувствовать – сама быстро докатишься до дурки. Опытный санитар Гриша вообще учил, что воспринимать и воспитывать больных надо как скот – чтобы более-менее сыты и пастухам безусловно послушны. Инга считала, это слишком.

Заведующий отделением Викентий Павлович к эмоциональному состоянию персонала относился ответственно. Тех сотрудников, кого считал жалостливыми, обязательно звал присутствовать, когда пациент в первые дни себя во всей красе проявлял. Орал, плевался, блевал, грозил полицией, прокуратурой и «зарезать нафиг».

Больная Махаева появилась в отделении неделю назад и скандалить, как и любой человек после львиных доз психотропов, закончила через пару дней. Хотя пациенты, покуда к жестким таблеткам привыкнут, тоже ведут себя не сахар. Агрессии больше нету, зато скотство вылазит изо всех щелей. Перестают мыться, одежда изгаженная – пища изо рта валится. Мочатся под себя, ногти сгрызают до крови, шевелюры прореживают – монотонно, по волоску.

Инга впервые встретила Махаеву на следующий день после того, как сама вышла из отпуска. Пациентка брела, цепляясь за стены, в направлении душевой. Позади с недовольным лицом плелся санитар Гриша. Пожаловался Инге:

– Француженка, блин. Каждый день мыться требует. А Палыч потворствует.

Родные, значит, поддерживают – если сам заведующий отделением ее ведет и капризы дозволяет.

Инга мазнула взглядом по худющей фигурке, утонувшей в больничном халате:

– Анорексичка, что ли?

– Не. Шизофрения. Махровая.

Девушка пошатнулась, еле успела схватиться за стену. Гриша придержал, сказал грозно:

– Махаева! Будешь падать – обратно в палату сразу.

Явно перепугалась, но оттолкнулась от стены, снова осторожненько, по шажочку, зашаркала.

– И в душе ковыряться будет час как минимум, – пробурчал санитар.

Дверей в помывочной не имелось, но перспектива поглазеть его не вдохновляла. В отделении только заведующий симпатичным пациенткам благоволил и стетоскоп для них специально доставал на обходе (хотя какая особая надобность тоны сердца выслушивать в психиатрии?). А санитар к обнаженному телу своих подопечных демонстрировал совершеннейшее равнодушие: «Они для меня не бабы».

Тростинка снова потеряла равновесие, потянулась испуганно к стене, но прислониться не успела, рухнула на пол. Пытается подняться, снова падает.

Гриша схватил за воротник халата, придал вертикальное положение, развернул обратно к палате:

– Все, Махаева. Мне оно не надо, чтобы ты башку расшибла о кафель. Кому потом отвечать?!

А у пациентки слезы ручьем, бормочет:

– Скверность. Нечистота. Иллювий… моление!

– Это что она несет такое? – заинтересовалась Инга.

– Так других слов не говорит. Только эти, как их – существительные.

– Все время так?

– Не, когда поступила, нормально выражалась. Материлась как сапожник. Палыч сказал: от лекарств такой побочный эффект.

Таблетки розданы, уколы сделаны, и вообще-то, медсестра собиралась чайку попить, но, когда человек из последних сил не за водкой стремится, а в душ – нельзя препятствовать. Поэтому сказала Грише:

– Иди, милок, в сестринскую, я там пирожные открыла. Сама ее провожу.

Подхватила горемыку за плечи, строго сказала:

– Держись, но не висни. Тащить на себе не буду.

Махаева благодарно закивала:

– Благодарение… Милостивица!

– Эк ты выражаешься, – усмехнулась Инга. – Студентка, что ли?

Помотала головой горестно:

– Шушваль. Мизерность…

Прямо интересно стало. Пока пациентка мылась, медсестра не поленилась заглянуть в интернет. Выяснила, что иллювий – это грязь намывная типа гумуса или глины, а шушваль – устаревшее слово для швали. Ну а когда сопроводила Махаеву в палату, в ее историю болезни заглянула. Викентий Палыч, по счастью, на компьютерную технику не полагался. Дублировал все на бумаге.

Образование – средняя школа, находится в отпуске по уходу за ребенком, сыном трех лет. Удивилась: как разродиться-то смогла, если бедра словно у девчонки десятилетней? Кесарили, наверное.

Прочитала и анамнез с диагнозом. Хорошего мало. Школьный возраст – дромомания, селфхарм, попытка суицида. Яркий эпизод депрессии послеродовой. Нынче – амбивалентность, эмоциональное оскудение, нарушение стройности ассоциаций. Слуховые, зрительные и осязательные галлюцинации. Параноидная шизофрения, пока не подтвержденная, но вопросик рядом с диагнозом совсем крошечный. Инга знала: если заведующий отделением действительно сомневается, то значок рисует огромный.

Да и на ее медсестринский взгляд – совсем нехорошо с девочкой. Эх, ребеночка ее жаль. Хорошо, замужем, хоть с отцом сын, не с чужими людьми.

Гриша, впрочем, пациентку-ангелка облил грязью:

– Видела б ты, Ингусь, что творила, когда сюда ее привезли. Мат-перемат, кусалась, лягалась. Палыч – типа, смелый – взялся с ней один на один в кабинете беседовать, так потом с исцарапанной рожей ходил.

– А чего буянить – если давно с психиатрией проблемы? – удивилась Инга.

– Ну вроде как обманули ее. Сказали, что в диспансер везут таблетки от бессонницы выписать. Согласие не подписала, пришлось недобровольную делать. Она конкретно больная, конечно. Во второй день по отделению носилась, орала, что какой-то Эреб за ней гонится.

– Кто?!

– Палыч сказал: бог тумана. В греческой мифологии.

«Грустно», – чуть не вырвалось у Инги. В отпуске-то, на морях, в окружении загорелых-здоровых, броня совсем истончилась.

Но от слов опрометчивых удержалась. Мигом ведь заведующему донесут, а оно ей надо – очередную лекцию слушать про бесстрастное отношение к пациенту?

Однако в психиатрии устроено: жалеть нельзя, но порадовать чем-то – пожалуйста, типа повышает мотивацию к выздоровлению. Так что прикопила одну пироженку и вечером, перед отбоем, принесла Махаевой. Но, дуреха, нет бы радоваться – снова в слезы, головой мотает отчаянно:

– Запрещение.

– Дай мне лучше, Инга Павловна, – ухмыльнулась дородная соседка по койке. – Она все равно не будет.

– Сын. Одиночество. Невозможность, – закивала пациентка.

Тетка с койки рядом перевела:

– Не жрет она ничего вкусного, пока сын без нее. Типа, обет такой.

– Да поняла я, – отмахнулась Инга. – Обратилась к Махаевой: – Все хорошо с сыночком твоим. Папа его не обидит. Скушай. Тебе силы нужны. Вон, тощая какая.

Перекрестила упрямо руки: мол, нет, не уговаривайте. И прошептала:

– Переодевание.

Инга бросила взгляд на больничный халат поверх спинки кровати. По меркам психушки достаточно чистый, пятидневный от силы. Кастелянша, понятно, ворчать начнет, когда завтра явится, но раз Палыч считает: пациента надо радовать, – ей несложно.

Сходила, принесла и халат новый, и ночную рубашку, и трусики. Из собственного шкафчика выделила с десяток прокладок одноразовых. Махаева тихо пискнула:

– Благодарение!

Инга хмыкнула:

– Махаева, а почему просто спасибо не сказать? Тоже ведь существительное.

Сначала снова головой помотала упрямо, но задумалась. И через пару секунд выдала:

– Благо… благодарность.

– Уже больше похоже на язык нормальный. А то «благодарение» какое-то! – пробурчала Инга.

Махаева неуверенно, застенчиво улыбнулась.

«Занятная», – решила Инга.

Многие шизофреники стараются выглядеть аккуратно, но никогда не ведут себя последовательно. Волосы, к примеру, долго расчесывают – старательно, волосок к волоску. Зубы чистят по часу. Но при этом могут в постель завалиться в тапках. А эта пациентка в плане гигиены просто умничка. Лекарства, наверное, действуют.