Из изолятора меня выпустили через три дня. Разглядеть собственное лицо я не мог: зеркал в дурке, понятно, не имелось. Но по заинтересованным взглядам тех сопалатников, кто не пребывал в овощном режиме, понял: видок жесткий. Да и на ощупь – глаза заплыли, щека распухла. И ничего, ничего ведь не сделаешь, чтобы гадов прижать! Врач сразу предупредила: отказ от терапии (с особым цинизмом, как в моем случае) – прямое основание для жестких мер. А Фудзияма просветил:

– Наверняка и агрессивное поведение тебе в карту вписали. Они всегда так делают. На случай, вдруг какая проверка, а ты разукрашенный весь.

Звонки тоже запретили – на неопределенный срок. Хотя я мадре, конечно, не спалил, все считали: именно она передала мне жвачку, больше некому. Хорошо хоть развивашки оставили.

Сюзи, едва увидела меня, охнула, рот ладошкой прикрыла.

Ее лицо (хотя сама тоже нарушительница) выглядело чистым и свеженьким. Прошептала:

– Вот черти… А меня почти не абьюзили. По попе пару раз. Чисто для вида.

– Да у нас санитар – лютый садист.

– Как зовут?

– Степан вроде.

– Как выглядит?

– Да как все они. Шкаф с огромной репой.

– А по волосам что? Глаза какие?

– Зачем тебе?

– Ты думаешь, – сделала хитрый взгляд, – я это так затерплю?

– А что можешь сделать?

– Увидишь, – ответила она сурово.

Я на секунду завис, прежде чем ответить. Сюзи – мне давно казалось – в дурке себя чувствует поувереннее прочих челов. Вряд ли потому, что постоянно торчит тут. Скорее, у нее имеется мощный блат. Родственник, к примеру, в Минздраве. Поэтому и наказания за одинаковые косяки мы получили несопоставимые. Но что она может предъявить санитару из пацанского отделения?!

Мне даже интересно стало. Поэтому ответил:

– Глаза серые, волосы – темный шатен. Могу даже фамилию заспойлерить. Трифонов. У него на бейджике.

– Спасибо, – отозвалась хладнокровно.

– Отравить попробуешь? – усмехнулся.

– Не, зачем, – мило улыбнулась. – Будет око за око. Все по канону. – И попросила: – Ты только завтра обязательно на развивалку подтягивайся. Как бы ни было хреново.

Чувствовал я себя по факту совсем не айс. Синяки – ладно, уже не болели, а что глаз заплыл – так я все равно читать не мог. Но пролонгированный рапиридон, как и угрожала медсестра, действовал куда жестче таблов. Мне не доводилось бывать в нокауте, но, думаю, именно так себя чувствует боксер, когда его вырубили. В голове шум, язык тяжеленный. Буковки в книге, да и другие относительно мелкие предметы двоятся. А самый треш: Хель, мой личный кошмар, стала себя вести совсем токсично. Уговаривала то крысе-Мите прописать, то медсестре. Я на диких усилиях держал самоконтроль.

Но назавтра снова поплелся на развивалку. Сюзи меня увидела, засияла и сразу подбежала к воспитательнице:

– Елена Семеновна, можно мы сегодня к окну сядем?

Погода снаружи и вправду совсем весенняя, вайбовая. Скворцы в больничный парк целой толпой слетелись, чирикают, воспевают подступающее лето. В приоткрытое окно рвется запах свежей травы и свободы.

Мы с Сюзи взялись лепить очередное животное – в этот раз оранжевого верблюда, – но сегодня она то и дело отвлекалась, даже добрая воспитательница замечание сделала:

– Ты что в облаках витаешь?

– Так весна ведь, – улыбнулась обворожительно. – Розы скоро расцветут. А вы тут со своим пластилином.

– Ну слепи цветочек, – посоветовала Елена Семеновна.

– Ненастоящий он будет, – горько вздохнула моя подруга.

В воспиталкиных глазах отразилось сочувствие. Резко отвернулась (чтобы мы ее эмпатию не заметили), отошла к другой группе. А Сюзи ощутимо ткнула меня в бок:

– Зырь!

Я глянул в окно. Рядом с клумбой, где вскоре должны были расцвести розочки, тусовался какой-то чел. Взрослый. Лет двадцати пяти. А Сюзи тем временем извлекла из кармана халатика сложенный вчетверо тетрадный листок. Безжалостно оторвала нашему верблюду голову. Налепила бумажку на пластилин и выкинула в окно.

Парень явно был на опыте. Быстро подошел, притворился, будто шнурок завязывает, и подобрал послание. А один из местных крыс заголосил:

– Сюзанка в окно что-то скинула!

Воспиталка коршуном полетела к нам. Я было перепугался, но подруга моя успела хитро подмигнуть, а дальше пошла лютая драма. Сюзи начала жестко рыдать. Настолько правдоподобно – хоть Оскар вручай немедленно.

– Что ты выбросила?! – грозно потребовала Елена Семеновна.

Сюзи вместо ответа окончательно смяла нашего обезглавленного верблюда, заверещала:

– Сейчас и его выкину! Не могу, надоело все!

Истерика самая натуральная, плечи трясутся, на стол капают огромные слезы. Я, пусть собирался на актерский, так бы точно не смог.

Воспитательница обернулась ко мне:

– Что она бросила?

Я честно ответил:

– Голову от верблюда. Что-то Сюзи расстроенная сегодня.

– Там еще записка была! – не успокаивался ябеда.

– Там была только голова от верблюда! – тихо и мрачно повторил я.

И наградил парня таким взглядом, что тот сразу сдулся. Он был из нашей палаты, поэтому про мою репутацию знал.

– Меркулов! – строго сказала воспитательница. – Я уверена: ты все врешь!

Но я тоже решил доказать, что не зря собираюсь на актерский. Разреветься не получилось, но сыграть обиду удалось:

– Как вы не понимаете! За окном весна, цветы, ветер свежий! А нам приходится взаперти сидеть и дурацких верблюдов лепить! Поневоле нервы не выдержат. Я – мужчина, в окно швырять ничего не буду, но прекрасно понимаю, что у девушки на душе творится!

Парень давно свалил, Сюзи продолжала реветь, и воспитательница совсем растерялась:

– Ладно, деточки. Успокойтесь. Потерпите немного. Скоро поправитесь – будет и на вашей улице праздник.

Кошечка моя почувствовала, что бастион дрогнул, и перешла к кульминации драмы. Бухнулась перед Еленой Семеновной на колени, обхватила ее ноги, продолжает причитать:

– Я сейчас хочу-у домой! На дачу! Смотреть, как цветы распускаются!

Будь здесь врачи или хотя бы бдительные медсестры – точно бы догадались: дело нечисто. Но воспиталка работала на полставки и только на развивашках, поэтому лишь подняла Сюзи с колен и принялась сама вытирать ей слезы бумажной салфеткой. А та умоляла дрожащим голосом:

– В-вы…в-вы только в карте моей н-ничего не пишите. А т-то еще больше лекарств д-добавят…

Я же воспользовался моментом и грозно шепнул ябеднику на ухо:

– Только пикни кому – ночью придушу. Лично. Просек?

Тот испуганно кивнул.

Когда все успокоилось, я тихонько спросил у Сюзи:

– Кому записон-то?

Девушка загадочно улыбнулась:

– Хель, конечно.

– Кому?!

– Ну богине твоей.

Я растерянно помотал головой:

– Сюзи, у тебя тоже кукуха поехала?

– Так давно, потому я и в дурке, – заржала она.

А я увидел будто впервые: глаза-то у моей подруги – как у многих здесь пациентов. Странно блестящие, с лихорадочным блеском.

– Слушай, а какой у тебя диагноз?

– Да ничего особенного. Обычная психопатка.

– Какого фига ты тогда богине из моего сна пишешь?

– Так что остается, если ты с ней сам договориться не можешь?

– А этот чел кто?

– Волк Фенрир. Ну или змей Ёрмунганд[12]. Как тебе больше нравится, – ответила спокойно.

Увидела, что готов задать новый вопрос, и отрезала:

– Все. Больше ничего не скажу.

Схватила комок пластилина, отвернулась от меня, начала лихорадочно мять его в руках.

– Деточки, заканчиваем! – объявила воспитательница.

Мне предъявить оказалось нечего.

Зато Сюзи буквально за секунды успела вылепить аккуратный оранжевый гробик.

– Что ты хотела… этим выразить? – растерялась Елена Семеновна.

– Нельзя жить вечным победителем и забывать о своей бренности, – выдала она.

– Это кто сказал? – заинтересовалась воспиталка.

– У Фила спросите. Его любимый автор.

– Тоже Сенека? – О моем приколе в психушке давно знали.

– Да, – подтвердил я.

И начал реально париться.

В палату вернулся в глубоких раздумьях. Что затеяла Сюзи? Кто этот парень, что подобрал записку? На придуманного мной покровителя из Минздрава он никак не походил. На психа, впрочем, тоже – скорее, на уголовника. И это четкое ощущение, что записка как-то связана со мной… Даже мысль промелькнула: а не предупредить ли на всякий случай Степана? Но вспомнил его радостную ухмылку, когда я умывался кровью, и решил промолчать. Хотя бы потому, что гонцов, приносящих плохие вести, обычно казнят.

На следующее утро мы послушно ждали обхода, но он не состоялся ни в десять, как обычно, ни позже.

В дурке происходил непонятный движ. Медсестры бегали по коридору, к нам в палату несколько раз заглядывали врачи, но ни один не зашел. Я было подумал, что заразился от кого-то из местных паранойей, но Фудзияма тоже заметил:

– Эй, Фил, слышь! Чего-то все на тебя косятся.

Я встал с койки, подошел ко вчерашнему ябеде. Тот немедленно скукожился, глаза затравленные. Шепчет:

– Только не бей!

– С-свинья. – Я все понял. – Кому растрепал?!

– Я… я не хотел… у меня само…

Замахнулся, но не ударил. Смысл усугублять?

Попытался взять себя в руки. Ну да, мы с Сюзи опять накосячили – и крыса слил нас врачам. Только в чем виноват лично я? Про записку – никто ничего не докажет. А что задохлику угрожал, так и черт с ним. Извинюсь.

Очень долго – почти до обеда – никто в палату не заходил. Но в час дня явилась токсичная медсестра. Ледяным тоном бросила:

– Меркулов! Собирай манатки.

Я обалдел:

– Зачем?!

Неужели чудо, внезапная свобода?!

Но грымза с неприкрытым злорадством ответила:

– Ко взрослым тебя переводят. Скорая уже приехала. Поторапливайся.

Я не двинулся с места:

– Но почему?

– Врач тебе скажет, – ответила она с ненавистью.

– Блин, ты по полной влип, бро, – пробормотал Фудзияма. – А в какую больничку его?

– В Баженовку[13], – с удовольствием отозвалась медсестра.

– Ёлы-палы. Реальный зашквар, – расстроился мой покровитель. – Фил, что ты опять намутил?

Я пожал плечами.

Хель мерзко расхохоталась прямо мне в ухо.

Охренеть жизнь повернулась. Я-то думал, посещение психушки – формальность, за час докажу, что не верблюд, и думать о ней забуду. Но в итоге все глубже и глубже увязаю в сумасшедшем болоте.

Два крепких парня в синей униформе скорой уже ждали в коридоре.

– Сейчас врач ему последнее напутствие даст – и он ваш, – сказала им медсестра.

Милую доктора-толстушечку я застал с глазами на мокром месте. Увидела меня, яростно всхлипнула:

– Меркулов! Будь ты здоров… я бы… я бы тебе пощечину дала.

– Так я здоров. Пожалуйста. Что случилось-то?!

– На, посмотри, – подозвала к столу.

На нем были раскиданы фотографии. На всех них – Степан. Снят с близких ракурсов. С неловко подвернутой рукой, с закатившимися глазами, на лице – ни единого живого места: рот приоткрыт, зубы превратились в крошево.

Голос мой сел:

– Он… мертвый?

– В реанимации. Состояние крайне тяжелое.

– Но я… я не виноват!

– Ты никогда не виноват, – ответила она ледяным тоном. – Ни с таблетками, ни с рыбой, ни сейчас.

– Р-рыба? Какая р-рыба?

– Вся семья ненормальная, – сказала с ненавистью. – Но будь спокоен: полиция разберется. Тебе еще повезло, что сам в психиатрическом стационаре. А мать твоя за все ответит.

– Кто?!

– Не сомневайся: исполнителя найдут. И ей – как заказчице – воздастся. Тебе, поверь, тоже.

Я не выдержал:

– Не знаю ни про какую рыбу! А санитар ваш поделом получил! Он меня не хуже уделал!

– Вот и признался, – усмехнулась горько. – Следователю так и передам.

Я мог начать отмазываться. Спалить с потрохами Сюзи. Втирать, что по закону меня должны долечивать в том же месте, куда я попал до восемнадцати лет. Однако вряд ли это прокатит, если конвой до взрослой дурки ждет в коридоре.

Хель издевательски посоветовала в ухо:

– Можешь вспомнить, что Сенека по этому поводу говорил.

Я послушно процитировал:

– «Как поступает добрый человек? – Отдается на волю рока».

– Ты… ты не добрый человек, Меркулов, – простонала врачиха. И закончила совсем неполиткорректно: – Боже, как я тебя ненавижу!

Блин, Сюзи, ну кто тебя просил затевать все это?!

Хотя будем честны.

Сам, считай, и попросил. По крайней мере, не возражал. Так что винить некого.

Я молча вышел из кабинета.

Фельдшер с санитаром со скорой помощи синели своими робами у входной двери. Я, еле волоча ноги, двинулся к ним. Хотелось – на прощание – сделать что-то действительно дикое. Швырнуть, разбить, да хотя бы кулаком в стену вдарить. А лучше – головой, чтобы насмерть. Фудзияма рассказывал: если со всей силы, то получается. Он в прошлую ходку своими глазами видел.

И Хель совсем близко. Улыбается призывно: давай, мол, скорее ко мне, в подземное царство.

Самоубиваться я не решился. Но понял: я действительно псих. И проведу в гнилой системе еще много, много лун. Как богиня и предрекала.