Две полицейские машины у съемочной группы были в аренде, но сегодня на площадку подкатила третья. Настоящая. Из нее вылезли двое в форме, мужчина и женщина. Что-то коротко спросили у администратора и двинулись к его вагончику. Лиля заметила первой:

– Шухер! К нам менты!

И побледнела.

– Чего ты натворила? – опешил Шелепихин.

Она шепотом ответила.

– Боже! – ахнул Эрик.

И не удержался – начал хохотать.

– Но почему полиция? – окончательно растерялась Лиля. – Такой статьи даже в кодексе нет!

– Был бы человек – статья всегда найдется.

– А почему нашли так быстро? Я у машины номер заклеила! Скотчем!

– Ф-фу, вот дурочка! В Москве современнейшие камеры! А в центре вообще тотальный контроль. Скотч твой никак не поможет.

…Поначалу полицейские настаивали: будут разговаривать с Меркуловой наедине. Но Эрик включил все свое актерское обаяние, а женщина-полицейский оказалась старшей по званию, поэтому ему позволили остаться.

На глупую Лильку наехали конкретно. Грозили сроком до трех лет за злостное хулиганство, однако Шелепихин деловито спросил:

– Послушайте. С каких это пор полиция хулиганов столь ретиво ловит?

Стражи закона слегка смутились.

А он продолжил напирать:

– Догадываюсь почему. Я так понимаю, потерпевший мировое соглашение хочет? И возможно, – не утверждаю, только предполагаю – обещал вас отблагодарить, если выгорит?

Сотрудники полиции переглянулись.

Шелепихин беззаботно сказал:

– Можете передать, что мы согласны. Пусть забирает заявление. Прямо сегодня, немедленно. А я ему расходы на уборку возмещу. И моральный ущерб компенсирую. В разумных пределах.

Полицейские больше не стали играть в благородных. Признались: пострадавший подобное пожелание действительно высказал. Сумму, правда, хотел несуразную – триста тысяч.

Эрик отрезал:

– Сто – и ни копейкой больше. Не хочет – пусть суда ждет. Срок за такое точно не дадут, штраф – в доход государства. И по гражданскому иску Меркулова ему будет выплачивать – тысяч по пять в месяц от силы. У нее официальная зарплата – копейки.

В итоге договорились на соглашение о примирении сторон и сто тридцать тысяч с распиской, что потерпевший никаких претензий не имеет.

Когда полицейские отбыли, Эрик устало спросил:

– Лилька, ты что – совсем больная?

Она шмыгнула носом:

– А как мне еще с ними бороться?! По всем жалобам отвечают, что нарушений нет!

– Ты и жалобы пишешь?! Мы ведь вроде договорились! Воду не мутим, спокойно ждем!

– Это ты так решил! – ответила зло. – А я считала и считаю: Филя – не сумасшедший. И держать его в больнице они не имеют права!

– Да я согласен с тобой. Можно было и без больницы обойтись. Но раз он все-таки оказался там – нужно ведь не на один ход вперед просчитывать, а на несколько! Чего ты в итоге добилась? Из-за жалоб твоих к сыну в отделении наверняка относятся хуже. И сейчас – что на деньги попали, ерунда. Но Филу тоже может очень хорошо прилететь! За твои подвиги.

Побледнела:

– Об этом я не подумала.

– Ну ты ведь у нас самостоятельная. Все сама решаешь. И лучше знаешь, как поступить, – сказал он едко.

На ее глазах выступили слезы.

Эрик сбавил тон:

– Я тоже не сижу на попе ровно! Мы постоянно на связи с Глебом Глебовичем. На следующей неделе перевод в его клинику планировали. Если у Филиппа нарушений режима не будет.

Она покраснела.

– Что ты еще натворила? – сурово спросил Шелепихин.

Лиля совсем понурилась:

– Я… я ему в больницу жвачку передала. Чтобы от таблеток избавиться.

Актер только руками всплеснул:

– Слов нет.

И безжалостно добавил:

– Как хорошо, что я на тебе не женился.