Фудзияму утром гоняли на психологическое тестирование, и вернулся он оттуда на полнейшем позитиве. Сразу ко мне подрулил. Я съязвил:

– Ты что сияешь? УО твою сняли?

– Зачем мне ее снимать? – искренне удивился. – С этим диагнозом удобней гораздо. Тему я узнал. Тебя ведь сюда Игорь Валерьевич закрыл?

– Ну.

– Крыса он?

– Еще какой!

– Ему подарочек сделали. Весь балкон закидали тухлой рыбой.

– Чего-чего?

– Он на первом этаже живет. Балкон незастекленный. Утром какой-то красавчик дождался, пока чмырь на смену свалит, и накидал туда гниль. Много. Воню-у-учую! Еще солнышко было, так что к вечеру селедки окончательно разложились. Отмыть невозможно: жижа в пол впиталась. В хате тоже и шторы пропахли, и ковры: окна открыты были. Соседи в ахе, генеральную уборку и дезинфекцию с него требуют. Для всего подъезда.

– Да ладно, в натуре? – Я тоже заржал. – Откуда знаешь?

– Так подслушал. Он в кабинете как резаный верещал, а я под дверью сидел.

Я искренне порадовался. Кто, интересно, об Айболитике позаботился? Не иначе, благодарные пациенты.

Инфа быстро разлетелась по отделению. Больные не стеснялись злорадствовать. Врачи-санитары-сестры, хотя вроде хмурились, тоже, как мне показалось, не сочувствуют.

А Сюзи на лепке сказала:

– Я сама думала дохлых крыс ему закинуть. Но где их набрать, чтоб много? Так что рыба вонючая – идеальный вариант. Повторим вместе – когда отсюда свалим?

Ее часто вставляли разные прикольные темы. Я, пока сидел под таблами, в них особо не вникал: и свобода представлялась слишком далекой, и мозги отказывались хоть что-то продумывать. Но сегодня, на свежую голову, охотно включился – и мы стали горячо обсуждать дальнейшие возможные подставы для Айболитика. Воспиталка несколько раз подходила, предъявляла, что громко орем.

Пришлось вернуться к пластилину, и тут Сюзи тихонько спросила:

– Что-то ты на зомби не похож больше. Неужели так быстро в таблы втянулся?

И я не удержался – рассказал ей про свой авторский метод.

Она пришла в восторг:

– Ну Фил, ты красава! В первый заход – и такое замутил! А я как овца этот отстой глотаю. Поделишься своей бублей?

Отказать покровительнице не смог. Но предупредил:

– Ты только аккуратней, чтоб не спалиться. Потренируйся сначала.

– Ничего, у меня язык, – улыбнулась с намеком, – очень подвижный.

Сюзи даже в больничном прикиде выглядела чрезвычайно аппетитно и никогда не возбухала, если в игровой я будто случайно касался ее груди. Но развивать отношения дальше не получалось. Медсестры жестко палили, чтобы парни с девушками больше нигде не пересекались. Но хотя бы развивалки общие – уже поблажка. Во взрослых дурках, говорила Сюзи, и того нет: гендеры по разным этажам распиханы.

Мне через пару дней исполнялось восемнадцать, и, хотя вроде по правилам положено торчать до конца срока в той больнице, куда мелким попал, медсестры (особенно та самая, токсичная) заранее кошмарили: будешь борзеть – пойдешь в «большую психиатрию».

Каково, страшно подумать, там – если у нас, я считал, совершенный беспредел?

Да, врачи творили самое главное зло – назначали колеса, но хотя бы общались без хамства, иные даже «выкали». Зато весь средний персонал и особенно санитары будто специально сюда вписались, чтоб унижать и всячески изгаляться. В любой другой – не психиатрической – клинике такое бы точно не прокатило. Дети там жалуются родакам, те пишут кляузы, в больницу являются комиссии. А у нас всем, кто пытался пикнуть, становилось только хуже. Самый минимум – телефонных звонков лишат, наорут. Ну и по нарастающей. Перестанут отдавать передачи. Закинут в надзорку – я придумал для скорбного места поэтическое название «бездна с мягкими стенами». Вколют принудительно дряни типа амика[10]. И по лицу схлопотать, хоть парню, хоть девушке, – тоже запросто, на все один ответ: «Пациент вел себя агрессивно». Только подавальщицы в столовке нас и жалели, но участи нашей облегчить никак не могли.

Поначалу я мечтал сколотить коалицию из числа таких, как я, – адекватных – и устроить бунт. Эффектно бы звучало в новостях: «Одиннадцатиклассник поднял восстание в детской психиатрической клинике». Но быстро понял: иллюзия. Сдадут тебя соратники, на самой начальной стадии. Доверять здесь можно, пожалуй, одной только Сюзи. Она мне и разъяснила тему:

– Тут не школа, где многие учителя стукачей тоже не любят. А в дурке тебя любой сдаст – за лишнюю булочку. Да и по палатам специально размещают: чтобы в каждой – обязательно особо активный доносчик.

Это верно. Недавно в соседней жесткий скандал случился. Ромчик (дуралей, всего-то с депрессией – и добровольно согласие на лечение подписал) каким-то чудом замутил электронку. Бдил на максималках: только ночью, под одеялом, а мятный запах не ощущается практически. Но сосед по койке (с виду глубокий даун) на обходе сказал чуть не первую в жизни осмысленную фразу: «А вот он ночью курит!»

Сразу обыск – и все, бедный Ромчик заколот амиком и привязан к кровати, под себя мочится, а когда через пару дней помиловали – говорить перестал. Мутизм. Стопроцентный. Полечил, называется, депрессию.

Но в Сюзи я верил: такая не сдаст. А вот сама попасться может – несмотря на свой «развитый» язык. Медсестрам особо заняться нечем, от расследований кайфуют, поэтому любое смятение, глаза забегали – сразу понимают: пациент налажал. Начинают выяснять, в чем конкретно.

Я-то покерное лицо много лет учился тренировать, но приятельница моя, хотя бы ввиду принадлежности к слабому полу, могла впасть в панику. Несмотря на свой куда более богатый психиатрический опыт.

И не зря опасался.

Сюзи через пару дней спалилась, но меня не сдала. Уверяла, будто сама метод придумала и в передачке от родителей бабл-гам тайно получила. Тогда медсестры позвонили ее матери – а та от запрещенки решительно открестилась. Ну и взялись наши доморощенные детективы за внутреннее расследование. А первый подозреваемый кто? Ясное дело, Меркулов. Он из себя умника строит, вечно со своим Сенекой выделывается и с Сюзи за одним столиком на развивашках.

В мою палату явились с обыском. Перетряхивали матрас и белье, прощупывали одежду. Ничего не нашли, и я почти что возликовал. Но тут парнишка с кровати рядом (мирнейший жиробас, от булимии лечился) жадно спросил:

– Пожрать дадите?

– Митя, – сочувственно обернулась к нему медсестра, – да я тебе целый батон принесу! И конфет килограмм.

– В сортире у него схрон.

Нереально…

Я действительно в туалете приметил кафелину, что неплотно примыкала к стене, расшатал ее еще больше и прятал жвачку под ней. Но наведывался в тайник со всеми мерами предосторожности. Как этот-то жиртрест – когда идет, половицы на все отделение стонут – смог увидеть?!

Я все равно упорно стоял на своем: ничего не знаю. Клевета. Подлый наезд.

Но Митенька, крыса, сдал окончательно:

– Он и сам таблы не хавает. В унитаз их сливает.

Это-то откуда узнал?

Да, туалеты у нас без дверей. Но нет такого, что тебя совсем жестко контролят, да и я был крайне осторожен, не сомневался: подвиги мои никто не замечает.

А теперь преступление считалось доказанным.

Меня немедленно отправили в ту самую бездну с мягкими стенами. Помещение площадью два на два вроде как предназначалось для тех, кто с ОРВИ, но стены были обиты чем-то вроде поролона – для желающих биться в них головой. Да и по факту все простывшие шмыгали носами в общих палатах, а карцер всегда занимали те, кто накосячил.

Поначалу я почти обрадовался. Ну и подумаешь, что каморка, белья нет, кровать железная, матрас – тряпка. Снова вспомнил Сенеку: «Не тот беден, у кого мало». Зато кайфану в одиночестве, никакой токсичный Митя больше не будет чавкать рядом.

Однако изоляция в крошечной камере оказалась лишь малой частью кары. И получаса не просидел – дверь отворилась. На пороге Степан, санитар, вечно мрачный тип с лицом садиста. Сейчас его неприветливое рыло озаряла странная кособокая улыбка.

Спросил почти ласково:

– У тебя, говорят, день рождения послезавтра?

– Ну да.

– Я тебе подарок принес.

Размахнулся – и со всей силы врезал в солнечное сплетение.

Меня скрючило пополам. А санитар продолжает сиять. Схватил за воротник, приподнял словно перышко, пропел:

– Желаю тебе стать хорошим мальчиком!

И влепил снова – в этот раз под подбородок. Я отлетел обратно на кровать, рот наполнился кровью.

Признаться, в шоке был. Да, здесь лупили. Но обычно не столь жестко.

Постарался спокойно спросить:

– Ты чего сегодня злой такой?

– А ты не злой?

– Нет. Просто таблы пить не хочу.

– Вы, черти, не шарите за добро, – философски изрек Степан.

И зарядил мне пару мощнейших лещей.

Я продолжал стоять на своем:

– Что я тебе лично сделал?!

– О вас заботятся, лечат! А вы только гадите в ответ! Думаешь, самый умный? Всех перехитрил?!

– Да что ты бомбишь, дядя Степа? Я, что ли, первый, кто от таблов косит?!

– Не в них дело!

И новый мощнейший удар.

Говорить по-хорошему больше смысла не имело.

Я прохрипел:

– Не боюсь тебя, чмо!

– Какой невоспитанный ребенок! – покачал укоризненно головой. – Хотя чего ждать от такой семьи?

Схватил за волосы, вдавил лицом в металлические прутья кровати. Одной рукой держал, вторая лапища сдавила мне шею. Я начал задыхаться, замолотил в отчаянии ногами.

– Сам себе день рождения испортил, – укоризненно сказал Степан.

И отвесил несколько новых изрядных подзатыльников – полоток закачался, в глазах потемнело. Затем спросил заботливо:

– Ты все понял?

Несомненно, воспитательный процесс ему не впервой и все, кто были до меня, лепетали ему, что да.

Но мудрец, получив рану, одерживает над ней победу. Поэтому я сплюнул кровь и ответил почти спокойно:

– Ты меня не сломаешь, придурок.

За что и получил – семь новых ударов. Но три последних почти не ощутил. Перед тем как отъехать в обморок, успел увидеть цитату из собственного доклада: «Сильная боль не бывает долгой»[11].

Зато и Степан – не дождался ни слез, ни мольбы о пощаде.

Но покайфовать в бессознанке не дали.

Дальше в карцер явилась медсестра, сунула под нос нашатырь, потом велела Степану:

– Держи его.

И взмахнула шприцем. Пока вводила – быстро и очень больно – лекарство, сказала:

– Твой любимый рапиридон. Теперь не выплюнешь. Он пролонгированный. Две недели действовать будет.

У меня хватило сил рассмеяться. Почти беззаботно.

Озадачил – медсестра с санитаром переглянулись.

А я пробормотал:

– Спасибо за подарки, Степан. Я тебе тоже презент пришлю. Венок на похороны.

И от следующего его удара окончательно улетел в нирвану.