Лиле прежде казалось: Эрик, актер с амплуа героя, и по жизни – человек безбашенный. Всегда готовый встать против системы.

Но ситуация с Филиппом высветила: Шелепихин – совсем не такой. И по поводу траектории, как действовать дальше, они с Эриком жестоко поссорились. Тот считал: сыну пока что нужно смириться. Принимать таблетки, вести себя идеально и прилагать все силы к тому, чтобы врачи разрешили перевод в частную клинику.

Однако Лиля по-прежнему считала: Филя – не сумасшедший. И когда сын экивоками попросил ее передать в больницу жвачку, сразу догадалась, зачем ему. Просьбу исполнила без сомнений. Законопослушному Эрику ничего не сказала.

Шелепихин ей предложил – довольно, впрочем, вяло – использовать свое имя. Допустим, поехать в больницу и потребовать к сыну особого отношения.

Лиля взвилась:

– Зачем? Ты совсем, что ли, глупый? Давай оставим все как есть. Не надо никому признаваться. Филу не поможет, а тебе только репутацию испортит.

Почему-то надеялась – начнет спорить. Но Эрик легко согласился:

– Да, ты права. И сыну пока ничего говорить не надо. Мы познакомимся, когда ему состояние стабилизируют.

И зачем ей такой папаша, если тот тоже считает, что ее умный, удивительный, замечательный мальчик не дружит с головой?!

Так что решила рассказывать Эрику как можно меньше.

Роль мамы психа оказалась довольно унизительной. Типа дублера в кино, когда ты – никто, жалкая тень настоящего артиста.

К родителям пациентов в детской клинике относились примерно так же. Лечащему врачу Филиппа Лиля пыталась дозвониться по многу раз каждый день – не соединили ни разу. Общаться с сыном тоже не позволяли, редкие телефонные звонки – на несколько минут и под тотальным контролем.

Она все больше и больше начинала ненавидеть это место. Перед сном фантазировала: «маски-шоу», всех врачей носом в пол, а потом на суде лишают права на медицинскую деятельность.

И хотя Эрик настаивал: никаких конфликтов с детской больницей, – Лиля решила по-своему. Начала писать жалобы во всевозможные инстанции. Но сутяжничать не умела, и толку получилось мало. Или «нарушений не обнаружено», или совсем за гранью – «ваше заявление направлено в детскую психиатрическую клинику для рассмотрения по существу». То есть тем, кому она претензии предъявляла.

Впрочем, в отзывах родители так и писали: управу найти невозможно.

«Получается, даже у заключенных больше свободы, – терзала себя Лиля. – Им дают свидания, выводят на прогулки». А ей Филипп сказал: ему свежий воздух пока не положен. Но даже эта невинная фраза оказалась нарушением – трубку у сына немедленно вырвали.

Когда-то – в юности – Лиля считалась оторвой. И в глаз могла дать, и хамства не спускала. Однажды, лет в шестнадцать, шла по улице в белом пальто. Недавно закончился дождь, по обочинам лужи. Все машины ехали, притормаживали, а один козлина специально разогнался – с ног до головы ее окатил, пятна оказались с примесью машинного масла, химчистка не справилась. Зато Лиля запомнила марку автомобиля и номер. Через знакомого милиоционерчика узнала адрес владельца. И однажды ночью явилась в его двор с острым ножом, порезала все покрышки в лоскуты. Камер повсюду тогда не висело, ее не нашли, и она до сих пор считала, что поступила правильно.

Когда обратилась нежданно-негаданно в мать-одиночку, присмирела. Думала: на всю жизнь теперь останется правильной. Но нет. Сейчас, когда все официальные пути помочь сыну оказались испробованы и бесполезны, снова готова была бушевать. Как в юности. Одна – раз Эрик ей не сообщник.

И тут будто по заказу ей позвонил бывший пациент детской психушки – тот самый, кому она сообщение отправила несколько дней назад.

Паренек оказался забавным. Сразу спросил:

– Вы нормальная или клуша?

Лиля честно ответила:

– Раньше прогрессивной была. Волосы синие, пирсинг. Когда сын появился, остепенилась. Но сейчас Фила закрыли, и, если я буду клушей, он в дурке навечно останется.

– Круть! Тачка у вас есть?

Не поняла, к чему ведет, но ответила утвердительно.

И тогда парнишка ей предложил вместе сделать Айболитику гадость.

– Ничего особо криминального. Так, небольшая встрясочка. В стиле «Крестного отца».

Когда узнала детали – поначалу хотела отказываться. Но потом подумала: а почему нет? Ее сыну – по милости Игоря Валерьевича – куда хуже приходится.

Понятно, что Эрик бы не одобрил. Но спрашивать у него позволения Лиля не собиралась.

И на рассвете следующего дня они с юным байкером встретились возле продуктовой базы на окраине города. Новый знакомец подкатил на стареньком харлее, похвастался:

– Десятилетний, зато на свои кровные. Я б мог и сам все сделать, но докторенок мой байк уже знает, да и камеры у него во дворе.

– Камеры?

– Да лан, туфта. Будем подъезжать – кусок номера скотчем залепим. Ждите тут, я ща.

Через пару минут явился с огромным пластиковым пакетом. Предупредил:

– Запаковали как могли, но вонять все равно будет. Пофиг, окна откроем. Ехать до центра. Дом элитный, с консьержем. Олдскульная кирпичка со времен Совка. На первом этаже не офисы, как везде теперь, а хаты. Гаденыш как раз там и живет. И балкон не застеклил, вот же нубик[9]. Но это нам на руку.