В обсервацию меня никто физически не волок, но медсестры обступили и вели под руки. Я твердо настроился: ничему не удивляться и ни с кем не спорить. Спокойно вытерпел унизительный обыск – и когда в волосах копались, вшей искали. Без возмущения переоделся в застиранную клетчатую пижаму – сразу стал похож на бомжа. Прошел под конвоем санитара в так называемый бокс. По виду он чрезвычайно походил на тюремную камеру: комната с решетками на окнах, в ней пять коек, никаких тумбочек, шкафов и тем более телика. Стены грязно-зеленые. От коридора обиталище отделялось двумя железными дверями. Меж ними, в предбаннике, туалет – тоже под замком. Чтобы сходить, надо стучать в специальное бронированное окно в стене и звать кого-то из персонала. Через него же за нами наблюдали из коридора: то и дело кто-то подходил, заглядывал в палату.

Мои, так сказать, сокамерники выглядели довольно зловеще. На соседней койке – чувак, который представился Миланой. Говорил женским голосом, постоянно воображаемой пилкой обрабатывал ногти, хихикал как девочка. Такого конкретно лечить надо. Еще один парень монотонно бубнил нечто нечленораздельное. Третий, по имени Миха, сидел, жутко улыбался и беспрестанно раскачивался. Четвертая койка свободна. И как в подобной обстановке можно, к примеру, уснуть?

Медсестра предложила снотворное, но я твердо запомнил, что колеса нельзя, поэтому категорически отказался.

Ужинать тоже не стал: от вида серого пюре с вкраплениями мяса, похожего на человечину, начало мутить. Перебился чаем и куском черного хлеба.

Зашел врач, посмотрел на мою нетронутую тарелку, предупредил:

– Отказ от еды в карту напишу.

Я парировал:

– Это выглядит несъедобно. Если хлеба еще дадите – поем.

– Миланочка докушает! – тонким голоском пропищал парень-девчонка.

Схватил отвратительное блюдо и начал выгребать пюре прямо руками, хотя ложка имелась. На зоне бы у параши квартировал, а здесь ему даже замечания не сделали.

Мне дико хотелось пить, но спрашивать, имеется ли кулер, понятное дело, бессмысленно. Постучался в бронированное окно, попросился в туалет. Узнал очередное неприятнейшее правило: дела свои делать можно исключительно под надзором. Отлить – ладно, я к медсестре хотя бы спиной стоял. А капитально как гадить? На ее глазах?!

Перешел к раковине мыть руки. Вода текла рыжая, пахла хлоркой. Но все-таки мы в столице, и я когда-то читал: водопроводную у нас пить, в целом, безопасно. Набрал в горсть, поднес ко рту, но медсестра метнулась, ударила по руке:

– Нельзя! Трубы ржавые!

– Но я хочу пить!

– Ладно, – сказала с недовольным видом. – Сейчас принесу.

Однако вместо нее явился врач. Тот самый Айболитишко из поликлиники. Выглядел он, как мне показалось, слегка потерянным. Спросил вкрадчиво:

– Как самочувствие, Меркулов?

Я не удержался:

– О своем побеспокойтесь.

Опешил:

– Ты мне угрожаешь?

Я вроде и понимал: сам себе геморрой создаю. Но все равно ляпнул новую дичь:

– Таких, как вы, диплома надо лишать. И мы с мамой к этому все силы приложим. Слава богу, есть кому за нас вступиться.

Милана тоненько выкрикнула:

– Браво!

Миха поддержал, зааплодировал.

Впрочем, докторишка быстро взял себя в руки. Сказал омерзительно-терапевтическим тоном:

– Поднимайся, пожалуйста. Пойдем. Поговорим.

– Не о чем мне с вами базарить.

Но подскочил лечащий, сурово предупредил:

– Меркулов! То, что приказывает врач, здесь исполняется беспрекословно.

Я пожал плечами. Поднялся.

Пока шли по выкрашенному в уныло-зеленое коридору (Айболитик чуть впереди), очень хотелось дать ему леща по затылку. Но Хель оказалась на страже. Шепнула мне в ухо:

– Не надо.

Вошли в кабинетик. Стол, пара стульев, кушетка.

Докторенок велел:

– Приляг, пожалуйста.

– За каким хреном?

– Ты излишне взволнован. Помогу тебе успокоиться.

– Мантры будете читать?

– Филипп, ты можешь не цепляться к каждому слову? Просто закрой глаза и расслабься. Представь. Твои мысли, словно белые облака, плывут по небу. Их много, за ними почти не видно солнца. Но ветер усиливается, и облака начинают нестись все быстрее, и синева проступает все отчетливее…

Я действительно устал и перенервничал, поэтому купился на эту лажу, на какое-то мгновение отлетел.

Когда открыл глаза, в удивлении осознал: я по-прежнему на кушетке. Айболитик рядом на стульчике сидит, рожа заботливая. Улыбается участливо:

– Полегче стало?

– Мне – да. Вам – вряд ли.

– Ты излишне агрессивно настроен, Филипп. Но это пройдет. Поверь. Пойдем, я провожу тебя в палату.

Шли молча. Я снова еле держал себя в руках, чтоб не влепить ему по башне. По пути встретили медсестру. Пить хотелось вообще край, поэтому опять напомнил про воду.

– Принесу, – буркнула.

Но явилась только минут через двадцать, принесла пластиковый стаканчик.

На вкус вода оказалась довольно противная, мы с мадре куда вкуснее дома пили, из кулера. Но все-таки лучше, чем из-под крана. Я с наслаждением, чтобы растянуть на подольше, сделал пару глотков. Медсестра стояла, не сводила глаз.

– Что-то не так? – максимально вежливо спросил я.

– Я должна стакан пустой забрать.

Хоть и решил тех, кто ко мне нормально относится, не злить, заинтересовался:

– Зачем?!

Понятно, что в дурке любой предмет – оружие, но что можно пластиковым стаканчиком сделать?!

Медсестра ухмыльнулась, промолчала.

За нее ответил Миха:

– Чтоб Миланка себе в сильфиду не засунула.

– Куда?!

– В задницу. У ней там целый склад. Каждый день с утра разгружают.

Меня передернуло.

Залпом допил воду, вернул пластик, лег на бок и укрылся с головой одеялом. Но не прошло и минуты, как дверь отворилась, меня начали трясти за плечо. Санитар:

– Вылези.

– Почему?!

– Не положено.

– Но я не могу спать при свете!

Вроде бы ничего криминального не сказал, но в палату мигом вломился тот врач, который из отделения. Сухо сказал:

– Укрываться только до подбородка. Последнее предупреждение, Меркулов.

Я психанул:

– Инструкция, на каком боку спать, тоже имеется?

Миха, продолжая раскачиваться, прижал палец к губам.

– Привязываем? – услужливо предложил санитар.

Ответить палатный не успел: в палату залетела очередная докторица. Ее я тоже узнал – пожилая. С консилиума. Коллега из обсервации взглянул удивленно:

– Что все ходите-то к нему? Игорь Валерьевич осчастливил, теперь вы еще?

– Случай интересный, – ответила спокойно. – Как дела, Меркулов?

– Да вот. Порядки свои устанавливает, – наябедничал врач.

– Я просто спросил, почему с головой нельзя укрыться.

– Любые правила в психиатрической клинике имеют под собой основания. Это тоже. Был случай: пациент с суицидальными наклонностями под одеяло с головой залез и майку себе в горло засунул. Задохнулся.

– Насмерть? – уточнил я.

– Да.

– Ну так бы и объяснили. – Я сердито взглянул на санитара. – Если правила, то ладно.

А она сочувственно добавила:

– Ты лучше не жди, пока все растолкуют. Молча делай, как говорят.

– Беруши тоже нельзя попросить? – Я смог улыбнуться.

Миха заржал. Врачиха спокойно ответила:

– Боюсь, что нет.

Я все-таки смог уснуть, и довольно быстро. Хотя свет в палате лишь немного приглушили, Милана продолжала хихикать своим девчачьим голоском, Миха раскачивался, а третий парень гундел. И во сне ко мне снова пришла прекрасная Хель. Когда в жизни случался какой-то кринж, она всегда была рядом.

В скандинавской мифологии эту богиню изображают по-разному. Чаще – обидно: по одной версии, половина черная, другая белая. Или даже хуже: выше пояса как живая женщина, а бедра с ногами разлагаются, словно у мертвеца. Но я ее представлял по-своему: с тонкими чертами лица, пеной длинных волос и глубокими, печальными глазами. Руки у богини – во сне она часто касалась моей щеки – тоже были приятными, нежно-прохладными. По идее, Хель бы должна совсем не втыкать по поводу современных реалий, но мы с ней обычно разговаривали обо всем на свете. Она одобряла мою мечту стать артистом и вместе со мной ржала от тупости нашей школьной училки по литературе. Причем рассказывать ей ничего было не надо: когда приходила, сама все знала и сразу начинала давать доброжелательные и часто весьма ценные советы. Именно Хель подсказала, что актерский этюд лучше отрабатывать перед зеркалом, а школьный примитивный взгляд на Лермонтова – принимать как факт: «Потерпи немного, мой юный Фил. В театральных вузах работают гораздо более умные педагоги».

Сегодня она тоже, как обычно, села на край постели, положила мне на лоб прохладную руку, печально сказала:

– Как грустно, что ты оказался здесь.

Я – во сне – ей честно ответил:

– Дурак был. Сам накосячил. Но я выберусь! Надо только два дня потерпеть. А потом меня вытащат.

– Нет, – покачала головой она. – Я специально пришла к тебе, чтобы предупредить. Ничего не получится.

– Почему?!

– Ты попал в место куда хуже, чем мой Хельхейм. Отсюда выбраться невозможно. Здесь тебя сначала пропитают ядами, а потом перемелют. Ты зря надеешься, что сможешь им противостоять. Это не так. Ты уже на дне.

– Ну нет же, Хель! Я скоро выйду отсюда!

– Грустно расстраивать. Но тебе здесь отмерено четыре тысячи сорок два дня.

– Это сколько?! – В математике я никогда не был силен.

Богиня грустно усмехнулась:

– Почти одиннадцать лет. Но боги будут милосердны к тебе. Примерно через семь лун ты перестанешь осознавать себя.

– Нет, Хель, нет! Я не хочу!

Улыбнулась глубоко, понимающе:

– Я всегда рада видеть тебя в Хельхейме.

Она и раньше говорила, что не надо бояться смерти и в ее царстве – хорошо и покойно. А я всегда отвечал, что согласен с ней встретиться там. Но только позже. Лет через шестьдесят – ну или сколько мне там отмерено.

– Хель, не сейчас! Лучше помоги мне свалить отсюда! Ты ведь владычица! Богиня!

Каким-то краешком сознания я удивился: почему прошу ее о чем-то? Раньше в моих снах мы только разговоры вели. Но она вопросу не удивилась. Деловито сказала:

– Я не властна над людскими засовами. Но могу придать силы тебе. Поднимайся.

Я послушался. Теперь мы сидели рядом, ее рука по-прежнему на моем плече.

Обычно, когда сон, антураж вокруг совсем не походил на реальный. Мы как будто вне времени и вне пространства общались, по виду – на открытый космос походило, только с возможностью дышать. А сегодня я отчетливо увидел все то, что и вечером: палата, приглушенный свет. Милана свернулась клубочком. Второй парень тоже похрапывает. Один Миха продолжает раскачиваться на постели. Обернулся ко мне, удивленно спросил:

– Эй, ты чего?

Как я могу слышать его, если сплю?

Но размышлять было некогда.

– Следуй за мной. – Хель взяла меня за руку и повела к окну.

Потом я вспоминал: реально тащила, совсем с неженской силой. И подтолкнула, чтобы мне проще было залезть на подоконник.

– Сейчас я помогу тебе избавиться от решеток, – шепнула в ухо. – Для начала разбей стекло.

Я – во сне – растерялся:

– А ты не можешь сама?

– В моей власти помочь. Но сделать за тебя – я ничего не смогу. – Ее лицо стало жестким.

– Так сейчас санитары прибегут!

И голос Михи отчетливый:

– Эй, чувак! Ты с кем там базаришь?

Я одновременно видел и его, и остальных пациентов, и Хель – с непривычно злыми глазами. Голос ее становился все громче:

– Бей! Бей со всей силы!

– Не буду, – твердо ответил я.

А дальше произошло что-то совсем дикое. Мой кулак взметнулся словно сам по себе. Я ощутил боль в костяшках, услышал треск. Бронированное стекло, впрочем, не разбилось, только трещинами пошло.

Миха вскочил с постели, подлетел к подоконнику, потянул меня за ногу:

– Эй, утихни! «Галку»[5] сейчас вколют! В надзорку засунут!

– Убери его. Он мешает! – громом прозвучало в ушах.

То был не совет – приказ.

– Хель, пожалуйста! – взмолился я.

И снова – не смог ей противостоять. Мной будто бы управляли. Она – или некто неведомый.

Я развернулся и ударил Миху в лицо. Тот осел на пол – хотя мой хук, как считали в школе, не свалит и младшеклассника.

– Теперь окно! Осталось совсем чуть-чуть! – подбодрила Хель.

– Отпусти меня! – завопил я.

И увидел: рука сама собой опять взметнулась.

Стекло разбилось, а решетки затряслись, и я никак не мог понять, кто это делает.

Миха истерически визжал. Лицо Хель выглядело страшным, угрожающим.

Я словно сквозь пелену разглядел: в палату ворвалась целая толпа. Врач, санитар, еще кто-то. И моя богиня сразу начала таять, стремительно, как случайное облачко в ясном небе.

– Хель, вернись! – в отчаянии закричал я.

Краем глаза заметил: с пальцев капает кровь. То ли Михина, то ли от стекол.

А люди в больничной униформе налетели на меня, прижали к полу. Я услышал причитания Михи:

– Зуб мне выбил, скотина!

В ушах шумело, я отчаянно вырывался, пытался снова увидеть Хель.

Но она не появлялась.

А дальше в вену вонзилась игла и мир мгновенно начал распадаться на куски.